Лютоволк

             Север — покой.       Санса вспоминает ласковый снег — он опускался медленно и тихо, тонул в волчьей шкуре на плечах её отца, когда тот улыбался по-доброму устало ей, раскрасневшейся от мороза, согревал её пальцы приученными к мечу ладонями, смотрел мягко и говорил, что она не знает настоящих холодов, тёплая девочка, — и Санса тогда ластилась под его руки, нежная, как волчица, которую воспитывала сама, и смеялась, потому что лето казалось вечным, постоянным и неизменным, как сердце-древо в их богороще, как серые камни Винтерфелла, как сам Эддард Старк.       Север — дом.       Теперь весь мир был зимой.       В Королевской Гавани издевательски-жарко, словно у входа в пекло, здесь не место, о боги, какое же здесь не место ей самой и её отцу, который стоит на коленях перед дверями септы и марает губы ложью, — слова о предательстве его падают громкой тяжестью, и он отказывается от всего, чем был, от честной памяти о своём имени ради неё, — Санса помнит, как руки её дрожали и голос полнился болезненной мольбой перед юным королём, как она говорила, что отец признается, он покорится и скажет всё, что нужно, только пусть его оставят жить, — буквы срывались с её губ хорошенькими, правильными пташками, над которыми всегда смеялся Пёс, а Санса думала, что делает всё правильно, опускаясь на пол, потому что это важнее правды, потому что сама она писала лживые письма — и потому ещё дышит, а значит, когда отец произнесёт лживые слова — он так же останется жив, и это единственное, что важно, что может быть важно в этот миг.       Меч в руках сира, — от слова мутит, — Илина поднимается медленно — почти как снег тем днём, если бы он нёс столько же смерти, — и Санса не сразу осознаёт, что именно происходит, вымученная улыбка ещё цветёт на её губах и она цепляется за последнюю, отчаянную надежду, ведь сейчас обязательно кто-нибудь остановит казнь и скажет, что всё это — только игра жестокого мальчишки, представление перед обезумевшей от жажды крови толпой, которое закончится, как заканчиваются все представления, — но этого не происходит.       И тогда она кричит.       До привкуса крови во рту, до звона в ушах и темнеющих кругов перед глазами, до надрывно-сорванного горла, потому что ей кажется — если вложить в этот звук всё, что у неё осталось, то можно будет вернуть время назад и остановить меч; она бросилась бы на него грудью, если бы не билась в руках королевских гвардейцев.       Санса страстно, сладко, упоительно желает, чтобы лорд Старк, как в мрачных сказках старой Нэн, как в легендах их родного края, обернулся громадным лютоволком и разорвал всю королевскую семью, перекусил весь Красный замок надвое и унёс её на своей спине прочь.       И если бы она только могла, если лорд Старк не был бы уже женат, если бы не была она сама ему дочерью — Санса упала бы на колени и просила перед народом, богами старыми и новыми, перед всеми свидетелями этого дня и теми, кто вершит закон, она взывала бы к древним традициям, к своему праву, она умоляла бы позволить ей сыграть свадьбу под виселицей, связать себя узами с приговоренным, уберечь от смерти, проявить милость, о, если бы она только могла — тогда бы он жил.       Вечен, как север.       Леди, — милая, любимая, хорошая, ставшая частью её самой, — хотя бы погибла честно: Лёд в руках её отца всегда был милосердно-быстр и точен, ведь тот, кто выносит приговор, должен и нанести удар.       Многим позже она вернётся домой — родные стены Винтерфелла будут стоять неизменно крепко, столько пережив, и она станет им хозяйкой, совсем как отец когда-то, и в коридорах она будет слышать отголоски его шагов, и за спиной видеть тень его.       И снег будет так же ласков и тих,       опускаясь теперь       лишь на её       плечи.