Побочный эффект

Это было не какое-то жалкое подобие активистки с трафаретным плакатом и заученными лозунгами. Ох, Нет, Нет, это была фурия, что смела ему перечить при всем городе. Это хрупкое девичье тело, готовое испепелить себя и всех вокруг ради своей поляны. В ее глубоких глазах цвета каштана, полных ледяного презрения к его персоне, не было ни капли сомнения и страха перед властью. Мейбл была из другого теста, она никогда бы за него не проголосовала, потому что такие, как она, не должны мараться о таких, как он. Джерри со стоном опустил лоб на прохладный руль своей машины. В салоне автомобиля было тихо, безопасно, здесь можно побыть слабым за весь день. Но спасительной пустоты внутри головы не находилось. Её буйный образ пульсировал где-то под черепом, набатом отдаваясь в висках. «Ребёнок», она же ребёнок, капризный и верующий в справедливость этого мира. Эта мысль обжигала внутри, заставляя ненавидеть себя ещё сильнее, чем она ненавидела его. На соседнем сиденье сиротливо белел пакет из аптеки. Антидепрессанты, которые ему выписали, по его же просьбе. Врач смотрел на Джерри, словно на мем из Твиттера, когда он, мямля и запинаясь, пытался описать свою «проблему». Так он называл Мейбел на людях, ничего большего чем проблема. На деле же, это была новая вселенная, заполняющая его мысли до краев. Девятнадцать, ей всего девятнадцать. Для кого-то, возможно, это уже взрослый человек. Но не для него. Для него это непозволительная пропасть в поколения. Ему, мужчине в дорогом костюме, в туго завязанном галстуке, нельзя даже смотреть в её сторону с намеком на симпатию. Один скандал, одна утечка, один намёк на его грязные, старческие чувства к малолетке — и карьера, выстроенная с таким трудом, рухнет, погребая его будущее в обломках жизни. Нужно было заглушить это чувство. Стереть. Забыть. Но перед глазами всё ещё стояла она — фурия с глазами, которые заставляли его сердце биться быстрее, чем любой политический скандал. У себя в ванной Джерри глядел в зеркало. Без желания приободриться, без привычного для него пафоса, без дурацких улыбок которые приходилось репетировать каждый день. Под глазами уже имелись заметные морщины, седина на висках старила, взгляд уставший, потухший, забывший что такое счастье. В нём не было ни грамма того огня, что гордо горел в ней. Вся его напыщенность, уверенные жесты, громкие речи — лишь игра для избирателей. А она другая, настоящая. Он безбожно одинок в свой сорок. Никто не ждёт его дома с ужином, никто не спросит, как прошёл его день. Только мать, которая уже одной ногой в могиле, да и та смотрит на него с жалостью, когда он привозит очередной пакет с продуктами. Ещё пара лет — и он останется совсем один. Совсем. Из пакета Джерри достал баночку. Ударная доза — так он просил врача. Такую, чтоб вырубило всё: мысли, чувства, желания. Чтоб наступил столь необходимый для работы покой, пусть даже химический. Врач отнёсся с пониманием к его состоянию — видимо он не первый одинокий мужик, у которого внутри пожар по молодой, а снаружи только седина и морщины, с горой ответственности на плечах. Полгода принимать эту дрянь. Полгода травить себя, только чтобы дотерпеть до выборов. Только чтобы не сорваться и не сделать глупости, виде предложения выпить кофе. Вместе. Таблетку он запил водой из-под крана, даже не почувствовав вкуса. Затем на ватных от усталости ногах поплёлся в спальню, как старик, хотя спина ещё прямая, а костюмы сидят идеально. Упав в постель, он уставился в потолок, ещё один день. Без смысла, надрываться и стараться, зачем? А самое главное, для кого? Всем этим людям вокруг плевать на него, никто его по-настоящему не любит. Сегодня никаких шахмат онлайн перед сном. Никакого Фейсбука, где она могла случайно мелькнуть в чужом посте, о важности сохранения природы. Никаких мыслей о ней. Только сон. Только провалиться в темноту и не видеть ничего. Потому что завтра его личное наказание, снова будет стоять у здания мэрии. И он должен пройти мимо, удержать лицо. Должен не выдать, не дрогнуть, не рухнуть перед ней. — Оставьте поляну в покое! — Мейбел стояла на своём обычном месте, у входа в мэрию, сжимая плакат так, будто от этого зависела её жизнь. — Бобры — символ нашего города! Их территории неприкосновенны! Устало вздохнув, Джерри натянул на свое лицо рабочую улыбку и начал подниматься по ступеням. Сейчас его ждал очередной раунд в их вечном споре: она будет кричать о поляне и бобрах, он будет терпеливо объяснять, что строительство магистрали не отменят. — Спасите поляну! — вдруг заорала она и бросилась ему под ноги, ткнув плакатом прямо в лицо. — Как тебе только наглости хватает… Он аккуратно обошёл девчонку, стараясь не смотреть на неё лишний раз, но тут её голос похожий на рык, ударил в спину, заставив замереть на месте: — Хотеть ребёнка в свою постель… Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле, бешено и испуганно. По телу выступил пот, Джерри сглотнул горький комок рвоты в горле. — Весь из себя такой серьезный, при деньгах, при власти, а женщины своего возраста не нашёл? — Голос Мейбел сочился ядом. — А может, ты просто не способен, заинтересовать женщину своего возраста? И каждая из них, предпочла другого, а не тебя… Бледный как облако Джерри медленно обернулся. Она стояла от него всего в двух шагах, и на её губах цвела улыбка — хищная, полная острых акульих зубов. — Откуда ты… Не успев договорить, он замер как облитый бетоном. Мейбел медленно, глядя ему в глаза, расстегнула верхнюю пуговицу своей рубашки. Потом вторую. Третью. Под расходящейся тканью не было белья — только бледная кожа, вздымающаяся от дыхания, только тень между грудей, только… Испуг был столь сильным, что его вырвало из сна с ее именем на губах. Джерри дышал в ужасе, боясь пошевелиться на пропитанных потом простынях. Взгляд был прикован в одну точку, как в никуда. За окном уже светало. — Послушайте, это всего лишь сны. Доктор говорил спокойно, даже мягко, но Джерри понимал: он не осознает всей глубины проблемы. Картина ведь и правда была до банальности простой. Мужчина за сорок испытывает влечение к девятнадцатилетней — с точки зрения психиатрии, абсолютная норма. Никаких сексуальных девиаций, никаких извращений с насилием или чего другого. Для общества она взрослая женщина, со сформированной фигурой. И ведёт она себя как взрослый человек, который знает чего хочет. — Это не просто сны, — выдавил Джерри, сжимая подлокотники кресла. — Они яркие. Эмоциональные. Я понимаю, что сплю. — Вы только начали лечение, от которого я вас, кстати, отговаривал. — Доктор что-то черкнул в блокноте, даже не подняв глаз. — Мозгу нужно время на адаптацию к препаратам. Через пару месяцев всё пройдёт. — Пару месяцев? — Да. И повторюсь: это всего лишь сны. — Врач наконец посмотрел на него поверх очков. — Если вам так повезло с побочкой от препарата и у вас нет желания вскрыть себе вены зубами… может, просто насладиться этими снами? Вам нужно позитивное подкрепление, Джерри. Именно во сне, вы не сможете ни кому навредить, как ей, так и себе. Всю жизнь он закручивал гайки как можно туже, так что даже подсознание работало под надзором. И вот сейчас его мозг просто взял и сдался, сотворив мир, где можно быть собой. Где нет камер, нет рейтингов, нет избирателей. Где можно просто любить эту девчонку, не думая о том, что скажут завтра в газетах. Следующий две недели были адом. Таблетки выбили из него всё — не только тревогу, но и способность чувствовать хоть что-то. Джерри просыпался, глотал эту дрянь, и мир превращался в плоскую серую картинку. Ни радости, ни боли, ни желаний. Он смотрел на Мейбел у мэрии — и не чувствовал ровным счётом ничего, кроме лёгкой тошноты. Встречи, совещания, подписи — всё на автомате. Он ел, не чувствуя вкуса, смотрел в окно, не видя пейзажа, дышал, не ощущая воздуха. Препараты выжгли всё живое под корку, оставив только функцию: работать, терпеть, не срываться. Но ночью… Организм, обманутый химией, мстил снами такой интенсивности, что Джерри просыпался с колотящимся сердцем и мокрыми простынями. Каждый раз трусы уже были испачканные, даже мастурбировать не было нужды. Эта девочка расслабленно сидела на его рабочем столе, свесив босые ноги. Такая же яркая, огненная, с непослушными волосами. Только во сне её взгляд не прожигал презрением. Здесь, она смотрела на него так, словно весь смысл её жизни был только в нем. И когда она потянула его к себе за ремень, Джерри чувствовал себя счастливым. Если дотронуться до её головы — пальцы утонут в мягких волосах, чувствуя каждый завиток, каждую прядь. Джерри надавил ей на затылок, ее руки впились ему в бока, притягивая ближе, вдавливая в себя. Запах цветов и травы наполнял его до вкуса сладости на языке. Никогда он не чувствовал этого всепоглощающего голода, этой дикой, животной потребности быть рядом с кем-то. Во сне он позволял себе всё что хотел, лишь бы удовлетворить эту мерзкую мужскую потребность. Быть любимым. Прямо в его кабинете. На его рабочем столе, где днём он подписывал бумаги, которые она же и критиковала. В кресле, где он принимал делегации. Она делала ему минет, глядя снизу вверх этими своими глазищами. Она позволяла прикасаться к себе там, где наяву он боялся даже представить. Она выгибалась под ним, стонала, царапала спину. Утром он просыпался разбитым, но… довольным. Так прошёл месяц. Настроение выровнялось. Чуть выше плинтуса, но без провалов в чёрную бездну безразличия на окружающий мир. Джерри заметил, что снова хочет работать. Идеи, проекты, встречи — всё это перестало быть каторгой. Он даже пару раз поймал себя на том, что улыбается своей команде. Реальную Мейбел он теперь почти не замечал. То есть видел, конечно, каждый день у мэрии с её дурацким пикетом. Слышал её крики о дороге, что он строил, ловил её презрительные взгляды. Она по-прежнему его ненавидела. Он по-прежнему делал вид, что ему плевать. Сегодня она пришла к нему в спальню, замерла истуканом, словно ждала что он сам позовёт к себе. Джерри завязав халат сел на кровать и поманил ее к себе ладонью. Как и было всегда, она послушно подошла. Он осторожно взял ее за руку и притянул к себе, чтоб её вес оказался на коленях. В этот раз она ощущалась более объемно, тяжелее. Это уже должно было насторожить. Поцелуй был ещё более реалистичным. Скользким, ее сухие губы царапали, но они были мягкими. Джерри запустил руки ей в волосы и они оказались грубыми, не мытыми неделю. Он вдруг замер в понимание происходящего, опустил ладонь ей на грудь… она была больше, чем обычно. Запах, леса и пота, настоящего, человеческого. А самое главное, она не отвечала ему взаимностью, как это было во сне. Осознание должно было его выбить из клей и заставить паниковать, но вместо этого, он просто обнял ее за талию и уткнулся лицом в плечо. «Господи, как же я устал от тебя» — Что ты здесь делаешь? — Он прошептал это так тихо, словно надежда , что все это сон ещё была. — Хотела компромат снять, для шантажа. Да, этот испуганный голос, бьющееся в панике сердце под рёбрами, это явно был не сон. Реальность оказалась ещё прекраснее, чем сон. Но это мало что меняло для него. — Хоть бы в шкаф спряталась. — Не успела,— Мейбел ощутив его эрекцию бедром напряглась, стараясь отстраниться — Джерри отпусти пожалуйста. — Это проникновение со взломом, у тебя совсем крыша поехала? — Он выпустил ее из объятия, вставая с кровати, так чтоб она свалилась с его колен — Я вызываю полицию. Копы вытаскивали ее из его спальни, под крики о том, что животных нельзя лишать дома. Джерри все ещё талдычил, что она потеряла все рамки и обезумела, раз пошла на такой отчаянный шаг. Но ни одного слова о том, что случилось в спальне не было сказано. Этот момент, они оба вычеркнули, как ошибку которую могли совершить два взрослых человека. «Взрослых» — Сидя на кухне, Джерри устало уставился в бокал с холодным джином, голова его была пуста от мыслей и болела. Теплота этого тела была куда обжигающей, чем во сне. Этот запах, от которого должно бы было воротить, теперь не выветривается из пазухи. И ладонь, которой он ощутил упругость груди, отмыть бы ее, с мылом, скипидаром, кислотой, лишь бы выжечь это ощущение болью. У нее тело взрослой женщины, а поведение ребёнка, которому хватило наглости залезть в чужой дом. И почему она не убежала, когда он протянул ей руку? Не оттолкнула, позволила ему прикоснуться… Наверно испугалась. — Джерри я больше не могу с вами работать, вам лучше сменить врача. — Почему? — Извините, врачебная этика мне не позволит объяснить причину. Врач смотрел на него как на идиота, которому нужно объяснять элементарные вещи. Даже у этой девочки, мозгов и эмоционального интеллекта было больше, чем у целого мэра. Бежать от того, для чего человек в принципе был рождён, это идиотизм. Этому мужчине нужен не психотерапевт и антидепрессанты, а психолог, который поможет расставить приоритеты и наладить свою жизнь. Он абсолютно здоров, просто сопротивляется естественным вещам. — Можно вас попросить о личном? — Доктор отложил блокнот, поправил очки на переносице — Вытащите её из камеры, хоть что-то сделайте хорошее для человека которого вы любите. Все же, врач переступил границу, даже он уже не вытерпел этой драмы. Тем же вечером Джерри наведался в участок, улыбнулся начальнику полиций, сказал что-то вроде «все в порядке, это позиция, в политике так и должно быть, пусть молодежь учиться». И Мейбел отпустили, зачем ломать столь молодую жизнь, тюремным заключением среди проституток и воров. И все продолжилось в том же темпе, утро, споры, крики, и сны … которые стали ещё реалистичнее, ведь теперь в его голове было воспоминание, что давало форму и объем. — Джерри это я Мейбел, — У него широко открыты глаза и бешено колотиться сердце в ужасе, за спиной акула, на коленях говорящий бобёр — Дай спасти тебе жизнь. — Ты опять мне снишься, я уже понял! — Он с улыбкой отпустил руль машины, расслабляясь — Надо только проснуться… То что она залезла к нему в дом, это ещё можно было объяснить. Но то что она залезла в Бобра, Джерри не мог объяснить никакими словами. Но то что это была Мейбел, он и не сомневался. Потому что смотрит это животное на него, точно так же, с призрением. — Прыгай в бобра! — Я не буду! — Джерри нам людей спасать, твоих же избирателей! — Это страшно! — Джерри, если ты меня любишь, прыгай в бобра! — Ладно! Его сознание оказалось в тесноте железа, в проводах и привадах. Лапки у этого робота были короткими, неуклюжими — бежать за Мейбел оказалось почти невозможно. Она оглянулась, подхватила его на руки. Прижала к животу. Побежала дальше. А Джерри, чувствуя сквозь металл и пластик тепло её тела, испытал такой взрыв эмоций, что в голове коротнуло. Будто провода замкнуло где-то в груди. Будто всё его сорокалетнее одиночество, вся тоска, вся эта невозможная, запретная любовь ударили разрядом прямо в процессор. Трансформаторная будка. Удар. Пламя. Он почувствовал это шкуркой, боль пришла не физическая — она была глубже, страшнее. Боль осознания конца. Пламя жрало провода, пластик, микросхемы, а вместе с ними — его сознание, его мысли. Он рассыпался на атомы, на биты, нули и единицы, и в этом хаосе успел подумать лишь: «Я умираю». Джерри распахнул глаза с криком ужаса. Он сидел в углу, в каком-то подвале, и хватал ртом воздух, в одних трусах и майке. Руки тряслись. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди и убежать. Перед глазами всё ещё стояло пламя — оно плясало на сетчатке, жгло изнутри, не отпускало. Он умер. Тот бобр, та версия его, репликант — сгорел. Расплавился. Исчез. А Джерри чувствовал это. Каждой клеткой, каждым нервом, каждой чёртовой молекулой своего тела. Его не должно тут быть, он не должен бояться, смотреть или дышать. Он провёл ладонью по лицу — мокрое. По груди — мокрое. Всё тело покрыто липким потом, холодным, предсмертным. Он точно умер, а она была там. Видела это... Кажется, она кричала его имя и была напугана не меньше. Закрыв глаза в надежде вспомнить её лицо в тот момент и снова увидел пламя. Услышал треск проводов. Почувствовал, как его сознание рвётся на части, как искры пожирают последние мысли, как тьма засасывает в себя без права на возврат. Это было страшнее всего, что он испытывал в жизни. Страшнее одиночества. Страшнее провалов на выборах. Страшнее смерти матери, которая когда-нибудь случится. — Это же сон? Просто кошмар… — прошептал Джерри в пустоту подвала. Этот бред не может быть реальностью. Люди не прыгают в бобров. Люди не умирают в трансформаторных будках. Люди не просыпаются в подвалах после того, как сгорели заживо. Наверняка его мозг намекает, подсказывает, кричит: пора менять решение. Пора смотреть правде в глаза. Она стала так дорога его сердцу, что он может без нее умереть? Эта жизнь, карьера в политике, все это, только смерть в пламени безразличия. Чтоб жить, нужно просто позволить себе это, а не толкать себя в ужас. Но Бобры оказываются реальностью, Джерри понимает это, когда поднимает мокрую ветку с асфальта. Все это, весь этот бред, случился с ними на самом деле. Мысль, о том, что он мог ошибаться насчёт магистрали, вывели его к другой. А что, если он ошибается и на свои личный счёт, быть может, ещё не поздно быть счастливым. Хотя бы попытаться, даже если осудят. — Ты принял решение насчёт дороги? — спросила она, боясь ответа. — Я подумал, — Джерри посмотрел ей в глаза и не отвел взгляд. — Мы могли бы это обсудить. И принять решение вместе. — Может, завтра? В пекарне на Восьмой улице? — Было бы неплохо. — Он позволил себе улыбнуться ей, впервые за долгое время. — Обожаю их шарлотку. — Я тоже. — Она улыбнулась в ответ, и в глазах не было привычного презрения. — Они добавляют туда мускатный орех. У них оказалось много общего. Настолько много, что Джерри с ужасом проигравшего поднял взгляд с шахматной доски на довольную собой Мейбел. Фигуры застыли в безнадёжной комбинации. Он, тот кто ходит в шахматный клуб по выходным, проиграл. Это мат его сердцу. И это было уже пятое свидание. Границу национального парка расширили. Магистраль вписали в черту города. Это был их первый публичный выход — официальный, с камерами, с прессой, с неизбежными пересудами. Джерри перерезал ленточку, улыбался в объективы, жал руки чиновникам и инвесторам. Прямо на глазах у всех. Прямо под прицелами камер. Она обхватила руками его шею, прижалась, спрятала лицо у него на груди, довольная и счастливая. От нее пахло бобром и лесом, а самое главное она смотрела на него так, как ему и не снилось. Всё оказалось не так страшно. Даже если где-то кто-то шептался, что мэр завёл себе молодую любовницу. Даже когда в соцсетях появилось фото её руки с кольцом на пальце. Даже когда его рейтинг качнулся, но устоял. — Наконец-то. Доктор сидел в своём кабинете, допивая остывший кофе. На мониторе была открыта вкладка с новостным пабликом Бобротауна, где заголовок кричал «Мэр Джерри больше не холостяк» Он усмехнулся, свернул вкладку, зашёл в рабочую программу. Нашёл карточку пациента. Нажал пару кнопок. Рецепт на антидепрессанты был аннулирован.