Балконные войны

Четвертый день без Чонгука превратил время в густую, неподвижную смолу. Чимин потерял счет часам. Он почти не возвращался в свою квартиру, приходя туда лишь для того, чтобы принять душ и полить начавшие увядать цветы. Все остальное время он проводил на чужой территории, словно преданный кот, ждущий хозяина. Он спал на левой стороне графитовой кровати, заворачиваясь в одеяло, пропитанное запахом кедра и табака, и носил только вещи Чонгука. Огромная черная футболка с растянутым воротом стала его второй кожей. Ближе к полуночи пятницы в прихожей раздался звук, от которого у Чимина остановилось сердце. Сухой щелчок замка. Скрип тяжелой входной двери. Глухой удар брошенной на пол спортивной сумки. Чимин, дремавший на диване в гостиной, резко распахнул глаза. В квартире было темно, лишь свет уличных фонарей пробивался сквозь панорамные окна. Он медленно спустил босые ноги на прохладный паркет, чувствуя, как адреналин мгновенно выжигает остатки сна, заставляя кровь пульсировать в висках с оглушительной силой. Чонгук стоял в коридоре, снимая черную кожаную куртку. Он выглядел измотанным. Тени залегли под его глазами, скулы заострились, а волосы в беспорядке спадали на лоб. От него пахло дорогой, холодом, бензином и едва уловимым, тревожным запахом больничных коридоров. Он повесил куртку на крючок, устало потер лицо широкими ладонями и повернулся к гостиной. И замер. Чимин стоял в нескольких метрах от него. На нем не было ничего, кроме огромной черной футболки Чонгука, подол которой едва доходил до середины бедер, открывая стройные, бледные ноги. Ворот сполз с одного плеча, обнажая острую ключицу. Волосы были растрепаны, а в глазах плескалась такая неприкрытая, отчаянная потребность, что она буквально искрила в спертом воздухе квартиры. Но главным триггером стало не это. Чонгук, чьи рецепторы были обострены до предела после тяжелой поездки, мгновенно уловил запах. От Чимина пахло им. Его постелью, его гелем для душа, его территорией. Чимин не просто ждал его — он свил гнездо в самом сердце его личного пространства. Воздух в комнате с треском воспламенился. Усталость Чонгука испарилась, выжженная первобытным, темным инстинктом, который вырвался на свободу, сметая все барьеры. Глаза соседа потемнели, превратившись в черные, бездонные провалы. Желваки на его лице ходили ходуном, а грудь тяжело вздымалась. Это была последняя капля. Чонгук не сказал ни слова. Он сорвался с места с пугающей скоростью крупного хищника. Три широких шага — и он оказался вплотную к Чимину. Чимин даже не успел судорожно выдохнуть, как огромные, жесткие руки обхватили его. Одна ладонь легла на затылок, безжалостно путаясь в волосах, а вторая стальным обручем обвилась вокруг тонкой талии, с силой дергая на себя. Их тела столкнулись. Поцелуй не был нежным. Он был отчаянным, голодным, злым. Чонгук смял губы Чимина своими, властно раздвигая их, проникая внутрь горячим языком, забирая весь кислород. В этом поцелуе была вся накопленная за четыре дня ярость, весь страх потери, вся собственническая потребность доказать, что это — его. Чимин издал тихий, задушенный стон, который потонул в губах Чонгука. Его руки сами метнулись вверх, обвиваясь вокруг широкой шеи соседа, пальцы зарылись в темные волосы. Он отвечал с не меньшей жадностью, распахиваясь навстречу этой стихии. Вкус табака, мяты и мужской соли на языке сводил с ума. Чонгук глухо зарычал прямо в губы Чимина. Он оторвался от него на миллиметр, тяжело, со свистом втягивая воздух, его глаза безумно горели в полумраке. — Ты хоть понимаешь, — прохрипел Чонгук, его голос срывался, вибрируя от переизбытка напряжения, — что ты со мной делаешь, Пак Чимин? Не дожидаясь ответа, Чонгук подхватил его под бедра. Чимин инстинктивно обхватил ногами его мощный торс, крепче цепляясь за плечи. Чонгук нес его через темную квартиру так легко, словно тот ничего не весил. Дверь в спальню распахнулась от удара ноги Чонгука. Он внес его в комнату и небрежно, но уверенно бросил на графитовые простыни. Чимин утонул в мягкости матраса, тяжело дыша, его грудь вздымалась под тонким хлопком футболки. Он смотрел снизу вверх на то, как Чонгук, не отрывая от него пылающего взгляда, стягивает с себя свою футболку. Ткань полетела куда-то в угол. В тусклом свете из окна рельефное, покрытое татуировками тело Чонгука казалось высеченным из темного мрамора. Мышцы перекатывались под кожей, грудная клетка тяжело вздымалась. Он был великолепен и смертельно опасен. Матрас прогнулся. Чонгук навис над ним, упираясь коленями по обе стороны от бедер Чимина. Его руки, грубые, с мозолями и холодным металлом колец, легли на лодыжки Чимина и медленно, гипнотически заскользили вверх по икрам, коленям, обнаженным бедрам. Контраст был сумасшедшим. Темная, шершавая кожа Чонгука на бледной, невероятно нежной коже Чимина. Каждое прикосновение этих пальцев оставляло после себя фантомный ожог. Чимин выгнулся, судорожно вдыхая воздух, когда большие пальцы Чонгука легли на внутреннюю сторону его бедер. — Мой, — рыкнул Чонгук, наклоняясь и оставляя влажный, собственнический укус на острой ключице Чимина. — От макушки до чертовых пят. Никто другой даже не посмотрит в твою сторону. — Твой, — выдохнул Чимин, подтверждая эту власть, отдавая себя добровольно и без остатка. Слова сорвали последнюю плотину. Руки Чонгука метнулись к подолу футболки, одним резким, сильным движением стягивая ее через голову Чимина. Ткань затрещала, но никому не было до этого дела. Они сплелись в единый, пульсирующий клубок на темных простынях. Чонгук был доминантом в каждом своем движении, в каждом толчке, в каждом захвате. Его тяжелое тело придавливало Чимина к матрасу, даря абсолютно парадоксальное чувство полнейшей, непробиваемой безопасности. Под этой тяжестью, под этими грубыми, жадными руками Чимин чувствовал себя так, словно наконец-то нашел свою тихую гавань. Гавань, которая была полна первобытной страсти. Внутренние ощущения Чимина взорвались фейерверком. Когда Чонгук грубо сжимал его бедра, оставляя на них темнеющие синяки, это не пугало — это заземляло, кричало о том, как сильно он нужен этому огромному человеку. Когда Чонгук властно перехватывал его запястья, вжимая их в подушку над головой, Чимин чувствовал сладкую, одурманивающую капитуляцию. Ему не нужно было больше быть сильным. Ему не нужно было защищаться. За него это сделает тот, кто сейчас с рычанием целует его шею, слизывая капли пота. Чонгук показывал свою привязанность через эту грубую, сокрушительную нежность. В том, как он обхватывал лицо Чимина своими огромными ладонями, заглядывая в затуманенные удовольствием глаза, прежде чем снова обрушиться на его губы. В том, как его тело дрожало от сдерживаемой силы, чтобы не причинить настоящую боль. Это был секс, пропитанный отчаянной потребностью защитить, спрятать от всего мира, вплавить в себя. — Смотри на меня, — хрипел Чонгук, нависая сверху, его глаза потемнели до черноты, лоб покрылся испариной. — Чимин, смотри на меня. Чимин распахнул влажные от подступивших слез глаза, тоня в этом тяжелом взгляде. Он обхватил ногами узкие бедра Чонгука, притягивая его еще ближе, стирая последние миллиметры дистанции. Эмоциональная отдача захлестнула их обоих. В каждом стоне Чимина, в каждом рыке Чонгука крылись недели недосказанности, ревности, войны на балконе и страха перед собственными чувствами. Это был катарсис. Взрыв сверхновой в масштабах одной графитовой спальни. Когда напряжение достигло своего абсолютного пика, Чимин выкрикнул имя Чонгука, выгибаясь дугой, его ногти до крови впились в напряженную спину соседа. Чонгук с глухим стоном уткнулся в изгиб его шеи, его тело свело мощным спазмом, и он рухнул сверху, тяжело наваливаясь на дрожащего Пака. Тишину комнаты нарушало лишь их хриплое, синхронное дыхание. Чонгук не спешил отстраняться. Он перекатился на бок, утягивая Чимина за собой и крепко, стальной хваткой прижимая его спиной к своей груди. Его огромная рука легла на живот Чимина, а губы прижались к влажному виску. Чимин закрыл глаза, чувствуя, как бешено бьющееся сердце Чонгука постепенно успокаивается у него за спиной. В воздухе висел тяжелый запах мускуса, пота и секса. И в этот момент, укутанный в тепло и силу своего бывшего врага, Пак Чимин понял, что граница дозволенного больше не существует. Их территории окончательно слились воедино.