Два потока

      Весна. Ее ранние, полноводные дни. Пьянящая и яркая, несмотря на то, что создавала ее чужачка Деметра.       Одиссей потянулся и вдохнул полной грудью. Со склона горы было видно всю Итаку и океан, держащий ее в объятиях. Он рассеянно оглядел свои владения, нетерпеливо стуча пальцами по колену.       Он знал, что Пенелопа его видит – он стоял на ее горе. Он знал, что время подходящее – в море уже побежали первые ручейки. Ему оставалось только ждать и слушать, слушать и ждать.       И, наконец, дождаться.       Послышался грохот. Громкий и неожиданный: горные козлы сбежали со своих пастбищ, а были бы на склоне пастухи – тоже посеменили бы вниз вместе со своими стадами, бормоча по дороге мольбы горной госпоже.       Но пастухов не было, ведь все люди, от детей до жрецов, тоже знали, что это за пора.       Только Одиссей был свидетелем того, как на месте пересохшего русла разверзся свежий горный ручей. Одиссей улыбнулся, чувствуя, как на лице трескается высохшая соль. Сердце радостно пустилось в пляс, но он не двинулся.       Прислушался к тому, как пресная вода – ценность и отрада для всех смертных – весело зазвенела в теплеющем воздухе. К тому, как свежесть расцветала вокруг сухого камня. К тому…       По макушке прилетела скрученная вуаль – на лице стало влажно от утреннего тумана, который окутывал гору перед рассветом. Одиссей обернулся и не сдержал улыбки.       – Долго мне ждать тебя, муженёк? – звонким голосом осведомилась Пенелопа, стоя прямо в середине бурного потока. Вода не смела бить ее по ногам, но она все равно нетерпеливо покачивалась на кончиках пальцев. Сейчас она была бодра и нетерпелива.       – Ни мгновения дольше, – рассмеялся Одиссей и вскочил на ноги.       Он был так высоко в горах, что немел язык, и мышцы отзывались на долю мига медленнее. Пенелопа его опередила – перехватила вуаль из утренней дымки и рванула вниз по течению, как резвая лань.       Одиссей побежал следом, перескакивая через камни и кусты. Он не смотрел под ноги, да это было и не нужно. Одиссей не видел никого и ничего, кроме изящной спины жены, А острые камни и неверные склоны сами стелились в тропу – их госпожа не хотела, чтобы ее муж переломал ноги на их любимых игрищах.       Пенелопа легко вырывалась вперед, не боясь крутого спуска. Она была особенно прекрасна весной, когда бурные воды кипели в ее венах, и она была резва и требовательна, как молодая красавица, прекрасно знающая о своей красоте.       Пенелопа обернулась через плечо – не отстаешь, дорогой? – откинула руку, выгнулась назад, как в приветствии Матери, и взмахнула вуалью из утреннего тумана, будто крыльями. Одиссей не стал разочаровывать: на всей скорости спуска перепрыгнул через ручей, попытался ухватить вуаль в полете. Пенелопа дернула ее на себя в последний момент, рассмеялась и снова побежала.       Вода уже достигла подножия горы, уже начала сливаться с океаном, а они все играли в догонялки. Пенелопа неслась, шагая то по дну, то прямо по крутым порожкам. Вскидывала руки, выгибалась и ловкими движениями ног позволяла задираться юбке – красовалась. Одиссей догонял ее, протягивал руки и пытался ухватить за юбку, запястье или край вуали – почитал.       Уже вблизи моря, где было достаточно земли, чтобы разрослась небольшая рощица, Одиссей прыгнул, вытянулся во весь рост и все таки схватил Пенелопу за вуаль. Она пошатнулась от неожиданности. Он пошатнулся тоже, балансируя на самом краю берега, зависнув на носках. На миг они просто замерли по разные стороны тканевого каната.       Если бы Пенелопа дернула на себя, он бы упал в пресную воду. Поэтому она позволила Одиссею вытянуть вуаль из ее рук. Он удивленно расправил легкую влажную ткань.       А потом широко улыбнулся и накинул ее себе на плечи.       – Мне идет?       – Ты выглядишь нелепо, – Пенелопа закатила глаза. Она тоже балансировала на носках. От раздражения, что ей пришлось прервать бег.       – Так сними ее с меня, – он откинулся назад, обнажив шею и грудь, изъеденную шрамами от трезубца Посейдона – игривый полупоклон, ответ ее танцу на бегу. Пенелопа фыркнула.       – Догони и верни, – бросила она и кинулась дальше по течению.       Одиссей рассмеялся и погнался за ней.       Море было все ближе. Одиссей чувствовал, как с каждым шагом к нему возвращается ловкость и юношеская прыть. Пенелопа больше не сдерживалась и не поглядывала через плечо, подстраиваясь под его шаг. Она неслась во весь опор, сравнявшись по скорости с течением.       И Одиссей не отставал. Его тоже погнало течение, мощное, несущее трехмачтовые корабли, словно ореховые скорлупки, быстрое, хлещущее горячей водой по ледяным берегам, соленое, как и он сам. Еще немного, и он станет быстрее Пенелопы. Еще немного, и он станет ее сильнее. Осталось только перебежать поле, поравняться с женой плечо в плечо, оттолкнуться от отвесного камня у самого обрыва, в прыжке, наконец, дотянуться до ее руки и…       С этого обрыва прыгают только божества и самоубийцы. Удар о камни смертелен для живых, но они с Пенелопой никогда не рождались. Они не люди, на секунду они даже божества, а чистые стихии. Воды ручья с грохотом упали в море и рассыпались сияющими брызгами. Одиссей наконец обнял жену, окружил ее со всех сторон, приник солеными губами к ее свежей щеке. Они переплелись руками, мыслями и потоками вод. Слились в одно, перемешались, как мешается речная вода и морская. И на мгновение, длившееся маленькую вечность, они были целы, как само мироздание. Целее и счастливее, чем могли бы даже Боги.

***

      Никому раньше не приходило в голову их разделять – богов и божеств. Была вечная Богиня-мать, которая каждый год умирала и рождалась снова. Был меняющийся Мельханос, муж Богини-матери, попеременно то бессмертное божество, то жрец и винодел. Была высокогорная Пенелопа, которая гнала со своих вершин пресную воду к колодцам и недолговечным горным ручайкам. И был просоленный Одиссей, держащий в ладонях приливы и отливы, просторы морских далей и их темные глубины, из которых гнал рыбу морякам достаточно отважным, чтобы оторваться от берега и зависнуть в винной пустоте. И были десятки других, более и менее могучих, помогающих и мешающих итакийцам жить.       Никто из них не был вечен, кроме Богини-матери. Да и сама богиня-мать оказалась не вечной. Но на Итаке не было никого, кроме них. Торговцы завозили слухи о других божествах, иногда вместе с Одиссеем итакийских мореходов сопровождал летучий Хермий. Но они были того же порядка. Из той же глины леплены. Были… той же крови, если так можно сказать об Одиссее, у которого в жилах текла морская вода, и о Матери, у которой вместо жил были древесные корни.       Они не рождались, но появились на свет, призванные из небытия молитвами своих людей. И так же с него пропадут, когда о них забудут. Они сливались со своими стихиями и отрывались от них с немалым трудом.       Возможно, Одиссей был кем-то до того, как стать держателем береговых линий. Иногда, когда он лежал на дне и смотрел на кромку воды в полный штиль, ему казалось, что он видит морщины на своих вечно-молодых руках, и как с солью мешается алая кровь. Иногда он замечал в моряках и рыбаках свои черты. Иногда он чувствовал легкую, свежую, как весенние ручьи Пенелопы, грусть, когда смотрел на склон горы рядом со своим храмом.       Но это все было неважно, потому что память божеств не сильно крепче памяти их последователей, а никто из жрецов не помнил, жил ли среди них человек по имени Одиссей.       Но они помнилили моредержателя Одиссея. И они помнили высокогорную Пенелопу. И они знали, что их надо почитать как мужа и жену.       Поженились они божествами, переплетением течений? Еще людьми? Или их поженила людская вера в неразрывную связь реки и моря? Одиссею было плевать, да и Пенелопе тоже. Они любили друг друга так же, как богиня-мать любила землю, как птица любила небо, и как пастухи любили поля.       Их брак был еще одной непреложной вечной истиной. Одной из немногих, которые так и не поколебало появление богов.       В общем, никому не приходило в голову разделять богов и божеств. Потому что они не знали, что такое боги. Пока они не явились, требуя подчинения.       Они пришли, когда пошатнулись торговые пути, вместе с налетчиками и переселенцами. Они прогремели внезапно, как осенний шторм. Они шли по всему Ионическому морю, и наконец докатились до скалистой Итаки.       Богиню-мать сокрушил Зевс, поскольку только он один мог быть царем среди богов, Деметра, поскольку земля только один раз может давать урожай, и Аид, поскольку мертвое не может снова стать живым. Она рассыпалась под их натиском. Не умерла, чтобы возродиться, а канула в небытие.       Ее имя забыли люди. Забыли люди – забыли божества. Но забыли – не значит простили. Они были злы за свою родительницу. Они не хотели уступать свои стихии. Они вышли на бой.       Одиссей вышел против землеколебателя Посейдона за морские глубины. Скрестил копье с его трезубцем.       Посейдон мог возвысится до самого неба, мог призвать течения, о которых Одиссей даже не слышал, но это не пугало. Убивать Одиссея – убивать море. Выживать Одиссея с берегов Итаки – отделять соль от морской воды. Он отбивал мощные удары трезубца. Он выдерживал напор чужих течений, упираясь в насквозь знакомые прибрежные скалы. Он вложил в свой удар все давление морской пучины и послал копье с зазубренным гарпунным краем прямо в горло Посейдона.       И потом потерял все преимущество, потому что замер, глядя как с солью мешается золотой ихор. Потому что осознание ударило по сознанию сильнее, чем мог бы противник: Посейдон был рожден, а не призван.       Рожден с золотым густым ихором в жилах. Рожден с неизменной плотью и родной памятью. Рожден владыкой морей.       А Одиссей и есть море.       Он проиграл не столько потому, что был слабее – хотя и правда был, – сколько потому, что понял. Чем отличаются боги от божеств.       Боги – владыки стихий. Божества – сама стихия.       В конце концов, им не оставалось ничего, кроме как пасть на колени.

***

      Каким бы сокрушительным ни было поражение, а жизнь продолжалась. Никто не канул в небытие на месте, кроме Богини матери и вдовца Мельханеса, который быстро увял вслед за ней. Оставшиеся присягнули Зевсу и Гере, Посейдону и Аиду – тем, кто отныне держал их природу в ладонях.       Пенелопе пришлось проще всех. Никому из могучих богов, обосновавшихся на Олимпе, не нужна была гора и десяток пресных ручейков. Она присягнула Зевсу и ответила на его заигрывающую улыбку скучным взглядом, подернутым холодной осенней дымкой. Он потерял к ней интерес и, кажется, забыл в то же мгновение.       Пастухи продолжали просить ее позаботиться о козах и овцах, и горячо благодарили за каждый ручей и полный колодец. Жители Итаки любили ее именно за то, от чего отмахивались могучие Олимпийцы.       Одиссею было тяжелее, чем ей, но все же легче, чем остальным. Рыбаки продолжали перед выходом в море разливать чашу вина в его честь, а путешественники все так же просили легкой дороги домой. Посейдон велик и могуч, а никто не знает бухточки, рифы и скалы родной Итаки лучше, чем Одиссей, появившийся на свет у этих берегов. Да Посейдон и не пытался их узнать. Он принял присягу и копье в знак поражения, и долго молчал. Одиссей не знал, с каким выражением – он стоял, обнажив грудь и шею, и заслоняя глаза кончиками пальцев, будто образ Посейдона резал ему глаза. Раньше он так кланялся только перед Матерью.

      В груди еще плескалась временами оскорбленная гордость, но Одиссей не слушал ее шелест. Он не мог начать новый бой, потому что проиграл бы его. А оставить Пенелопу вдовой он не имел права.       – Радуйся, Одиссей Итакийский, – наконец сказал Посейдон. – Живи и радуйся, я не буду тебя трогать, пока ты не будешь восставать против меня.       В следующий раз он увидел его только много лет спустя, на свадьбе с Амфитритой, на которую пригласили вассалов со всех уголков океана. И там выяснил, что из старых божеств, присягнувших на верность морскому владыке, чуть ли не единственный к тому моменту остался в живых.

***

      – Я всю ночь буду вымывать соль из волос, – зевнула Пенелопа.       Они развалились на прибрежных камнях. Волосы Пенелопы – обсидиан с налетом терракоты – концами свесились в море. Солнце грело голую кожу, ручей иногда дотягивался до них освежающими брызгами, а волны отсчитывали ленивые, сладкие мгновения неги. Шевелиться не хотелось. Было слишком хорошо.       Одиссей улыбнулся жене в плечо, не открывая глаз.       – Лучше, чем из реки.       – О нет, это так же бесполезно, как вымывать соль из тебя, – она запустила пальцы в его просоленные кудри. – Если бы ты упал в реку, я бы позволила течению сделать свое дело.       Однажды – неописуемо давно, возможно, чуть ли не в первые их догонялки – Одиссей то ли упал в реку, то ли прыгнул в нее в запале игры. В моменте они об этом даже не подумали – думать о друг друге было гораздо приятнее. А на следующий день выяснилось, что вся вода ниже по течению стала соленой.       Даже не морской, потому что у Одиссея не появилось над ней власти. Просто соленой.       Одиссей был смущен. Пенелопа зла и растеряна. Итакийцы приняли внезапное осолонение воды за божественную немилость и пришли в ужас. И только Мать хохотала над неловкостью своих чад.       В конце концов, Пенелопа вычистила воды реки, а Мельханос, тогда прибывавший в ипостаси смертного жреца, объяснил островитянам, что на самом деле произошло. Пенелопа запретила Одиссею прикасаться к ее источникам под угрозой побоев, унижений и – самое ужасное – ее переезда из их семейного гнездышка. А еще тогда к нему прицепился эпитет “просоленный” .       Все подколки были заслуженными, но Одиссей все равно бесился.       Сейчас та злость казалась очень смешной.       – И даже девочка Диона тебя не растрогает? – старшей было с пяток лет, и в прошлом году она впервые вышла к бурной горной реке вместе с няней. Она восторгалась звенящим потоком так, будто ей в сердце выстрелил сам Эрот. Пенелопа от этого вида растаяла, как снег под теплым солнцем.       – Может быть, только она, – протянула Пенелопа. – И только если как следует попросит.       Между ними снова разлилось уютное молчание. Даже чайки сегодня не смели их тревожить, и галдели где-то за утесом. Разум Одиссея начал соскальзывать в дрему, где вместо мыслей были бессловесные течения.       Его выдернул оттуда рассеянный, слишком ровный и прохладный для весеннего дня, голос Пенелопы.       – Как думаешь, каким был бы наш ребенок?       Это была внезапная мысль. Не как гром, а как снегопад в середине лета. Немного пугающая своей неправильностью.       Одиссей даже открыл глаза. Лицо Пенелопы было спокойно. Она все так же расслабленно лежала в его руках. Только гранитные, блестящие серебристыми искрами глаза были темнее, чем обычно бывали весной. Но они ждали ответа, и Одиссей над ним задумался.       – Не уверен, что он вообще был бы.       Действительно, какое детище может быть у океана и горы? У ручья и морской пены? Между высотой и глубиной нет компромисса. Вода либо соленая, либо нет.       – У супругов обычно бывают дети, – резонно вставила Пенелопа. С этим сложно было спорить, но идея все равно казалась странной.       – Почему сейчас?       – Я все думаю, что после нас останется, – она уставилась в далекое небо. – Нас – божеств. Нас – она переплела его пальцы со своими. – супругов.       Одиссей тоже об этом думал. Но никогда не доходил до идеи наследника.       Не в последнюю очередь потому, что ему нечего бы было наследовать. Может, от Пенелопы – ручьи и камни. Но все владения Одиссея точно перейдут Посейдону.       – Думаешь, нам позволят?       – Думаешь, надо спрашивать?       Одиссей встретился с терпеливым, внимательным взглядом Пенелопы.       – Ты представляешь, как?       Впору было бы рассмеяться, но вопрос был нешуточный. Может ли что-то, что никогда не рождалось, создать жизнь, подобную себе?       Одиссей вообще не припомнил, чтобы у них, старых божеств, было много детей. У Богини Матери их были десятки и сотни, но все смертные, от царей и жрецов, тела которых занимал Мельханос. Покровительница скотоводства Сифая иногда рожала телят и ягнят, но они были так же смертны, как и дети Матери. Итакийские божества не давали жизнь другим божествам. Их род продолжался иначе.       Должен был продолжаться иначе.       Старые божества все чаще погибали – угасали, пропадали без внимания смертных рачителей. А на смену им приходили рожденные боги, с золотым ихором в жилах.       Их век катился к закату. Стоило ли приводить ребенка в мир, который скоро перестанет ему подходить?       – Я не знаю, – Пенелопа вздохнула. Яркие краски весеннего дня побледнели. – Но я думаю. Не могу перестать думать. И кажется, начинаю понимать, почему люди так стремятся оставить потомков.       – Ну все, – Одиссей рывком перекатился, утянув жену себе на грудь. – Что за разговоры? Тем более весной? – он поцеловал ее в щеку, затем в челюсть, потом в шею, куда дотянулся. Пенелопа захихикала и приподнялась на руках, глядя ему в лицо. Ее волосы отделили их от всего мира. – Надо о жизни думать, а не о смерти.       – Так помоги мне, – она запуталась пальцами в его бороде. – Сделай так, чтобы я вообще ни о чем не могла думать.       Одиссей поцеловал свод ее ладони. Его дважды просить не нужно.       Кричали чайки, шумело море и ревел горный поток. Шли яркие, полноводные дни весны. Они строили маленький рай в уголке мира, который пока еще им принадлежал.