Стальной резонанс

      Влад пришел вовремя, как и всегда. Дверь была приоткрыта. Он вошел тихо, закрыл ее за собой и остановился посреди гостиной. Райнхольд уже ждал его — в белой рубашке с расстегнутым воротом, без пиджака. Он стоял у окна и сразу повернулся, едва услышав шаги.       Обычно Влад начинал сразу: колючий взгляд сверху вниз, короткая полуулыбка, властная рука, тянущаяся к воротнику Райнхольда. Но в тот вечер он просто стоял. Плечи были напряжены, челюсть плотно сжата, а глаза смотрели куда-то мимо. Он честно пытался надеть привычную маску — холодную, уверенную, чуть высокомерную — но она трещала по швам. Ему было плохо.       Райнхольд увидел это мгновенно. Он видел, как Влад из последних сил держит спину прямой, как сжимает кулаки, чтобы не дрожали пальцы. Видел смертельную усталость и ужас, который Влад отчаянно пытался скрыть.       Райнхольд не спросил ни о чем. Не стал давить и требовать объяснений. Он просто медленно, как подходят к раненному зверю, приблизился в нему, а потом крепко обнял. Одной рукой он прижал Влада за поясницу, а другой осторожно обхватил затылок, притягивая его голову к своему плечу.       Влад сначала весь одеревенел. Мышцы стали каменными, дыхание сбилось. Он пытался сохранить контроль, пытался удержаться в роли, но тело предало его. Через несколько секунд его плечи дрогнули, и он тяжело выдохнул — почти всхлипнул — в шею Райнхольда.       Райнхольд молчал, просто держал его. Гладил ладонью по платиновым волосам — медленно, успокаивающе, от макушки до затылка. Раз за разом.       Влад бессознательно придвинулся ближе. Его руки сами собой поднялись и вцепились в спину фон Эссена, сминая ткань. Он пытался спрятаться — полностью, исчезнуть внутри этого объятия. И ему становилось легче. Страх, душивший его весь вечер после раздевалки, после сальных взглядов и чужих рук, начал медленно отступать. Тело постепенно расслабилось, тяжелея в руках Райнхольда.       Они так и остались стоять несколько долгих минут. Потом Райнхольд мягко повел его к кровати. Они легли, даже не раздеваясь. Райнхольд лег на спину, а Влад прижался к нему сбоку, уткнувшись лицом в грудь. Фон Эссен продолжал ритмично гладить его по голове.       Влад лежал, слушая ровное сердцебиение Райнхольда, и чувствовал, как внутри что-то наконец отпускает. Тепло разливалось по телу, и страх, ставший тише, послушно заполз в угол. Он закрыл глаза и впервые за долгое время позволил себе просто быть. Они заснули так — одетые, в обнимку. Без секса. Просто двое мужчин, которым на несколько часов стало легче дышать.       Утро пришло серое и тихое. Райнхольд проснулся первым. Влад еще спал — лицо было расслабленным, ресницы подрагивали на щеках, а рука все еще покоилась на груди Райнхольда. Тот долго смотрел на него, прежде чем осторожно выбраться из объятий.       Когда Влад открыл глаза, Райнхольд стоял у окна с бокалом воды. Ни слова о вчерашнем. Ни намека на слабость.       — Кофе на столе. Если хочешь — оставайся, сколько нужно, — мягко произнес он.       Влад кивнул. Наскоро привел себя в порядок, выпил кофе стоя. Когда он уже был у двери, Райнхольд подошел и коснулся его плеча — коротко, почти невесомо — и сразу отпустил.       Влад вышел на улицу, где шел мелкий дождь. Он остановился посреди тротуара, подставил лицо под капли, чувствуя, как вода стекает за воротник. Страх начал возвращаться — медленно, неумолимо заползая обратно под ребра.       Вечером его ждала Анна-Катрин. А значит, нужно было снова надеть ошейник. Снова улыбаться. Снова играть роль идеальной вещи. Влад стоял под дождем еще долго, а потом медленно выдохнул, вытер лицо ладонью и пошел вперед. Маска почти вернулась на место. Но теперь он знал, насколько она была тяжела.       Квартира Анны-Катрин фон Альтенбург занимала весь последний этаж в доме над Alte Oper. Высокие потолки, темный паркет, огромные окна с видом на ночной Франкфурт — все здесь было дорогим, холодным и безупречным, как и она сама.       Влад стоял посреди гостиной. Анна-Катрин медленно обходила его кругом, словно оценивала редкий экспонат в частной коллекции. Ей было сорок пять, ему — двадцать семь, и эта дистанция ощущалась в каждом ее властном движении.       — Ты сегодня особенно красив, — произнесла она низким, чуть хрипловатым голосом. — Все смотрят. Все хотят. А ты — мой.       Она открыла небольшую черную коробочку от Cartier. На черном бархате лежал платиновый ошейник — изящный, но тяжелый, с крупным бриллиантом огранки «принцесса» в центре. Его цена превышала стоимость хорошего автомобиля.       — Для тебя, — прошептала она почти нежно. — Чтобы все знали, кому ты принадлежишь.       Влад улыбнулся своей привычной хищной улыбкой. Он знал, что она платит именно за этот образ «снежного барса на цепи», и послушно опустил голову. Холодный металл коснулся кожи. Когда замок щелкнул, Анна-Катрин провела пальцами по его шее и ключицам. Ее прикосновения были собственническими и жадными.       В спальне под балдахином Влад продолжал играть роль. Он уверенно раздевал ее, доминировал голосом, отдавал приказы, которые заставляли ее млеть. Он делал все по протоколу: нужные слова, нужные касания, привычное давление. Анна-Катрин была возбуждена до предела уже от самой мысли, что этот «зверь» принадлежит ей.       Но у Влада — впервые в жизни — тело отказалось подчиняться.       Возбуждение не приходило. Внутри него поднималась глухая паника, но он виртуозно переключился на технику. Он использовал руки, язык, голос — он стал идеальным инструментом. Анна-Катрин кончила быстро, захлебываясь восторгом от его приказов, и ничего не заметила. Для нее это была лучшая ночь, для него — пытка.       Как только она расслабилась, погружаясь в полусон, Влад осторожно отстранился.       — Мне нужно в душ, — бросил он и почти выбежал из комнаты.       Он быстро собрал одежду. Платиновый ошейник все еще сжимал горло, и металл казался раскаленным, выжигающим кожу. Дверь квартиры закрылась за ним почти бесшумно.       В своей квартире в Заксенхаузене он первым делом бросился в душ. Включил горячую воду на максимум и стоял под обжигающими струями, не шевелясь. А потом силы просто оставили его. Он медленно сполз по кафельной стене и сел на пол.        Слезы пришли внезапно — жгучие и злые. Он рыдал молча, до боли сцепив челюсти, чтобы не издать ни звука. Его трясло. Пальцы сжимали колени так сильно, что на коже оставались белые пятна. Влад плакал от изнеможения, от омерзения к самому себе и к тому, во что превратилась его жизнь. Он плакал, потому что сегодня его тело окончательно отказалось быть вещью. Он плакал, потому что отчаянно хотел оказаться в объятиях Райнхольда и просто молчать.       Вода смывала слезы, но не могла смыть тяжесть в груди. Когда истерика утихла, осталась лишь липкая, серая апатия. Он сидел под душем до тех пор, пока вода не стала ледяной. Потом выключил кран, завернулся в полотенце и лег в постель.       В темноте он смотрел в потолок, и в голове билась одна-единственная мысль: «Я больше не могу быть вещью. Но я не знаю, как перестать».       Экзекуция продолжилась и на следующий день. Танцы, приват — все слилось в липкое серое марево. Только в четыре утра Влад наконец сел на узкую деревянную скамейку перед большим зеркалом в раздевалке для танцовщиков, залитую безжалостным светом холодных ламп. На нем были только черные боксеры и расстегнутая рубашка, которую он так и не нашел в себе сил снять. В руках он сжимал пачку денег: почти девять тысяч евро за ночь — самая большая сумма за последние месяцы.       Он должен был чувствовать удовлетворение или хотя бы холодный триумф, но вместо этого ему было физически плохо. Он смотрел на свое отражение и не узнавал человека, который смотрел в ответ. Платиновые волосы были влажными от пота, темные глаза казались абсолютно пустыми, а губы слегка припухли от того, что один из клиентов в привате целовал его слишком жадно. На шее алел след от чьих-то зубов, на внутренней стороне бедра — багровые отпечатки чужих пальцев. Тело оставалось идеальным, как и всегда, но Влад видел в зеркале лишь товар.       Он медленно провел ладонью по прессу, по линии паха — туда, где сегодня его лапали, сжимали и оценивали. Кожа была чистой, но ему казалось, что она все еще оставалась липкой от чужих прикосновений.       — Блядь… — тихо выдохнул он по-русски.       В голове навязчиво крутились обрывки вечера: сальные комплименты, предложения «посадить на цепь», обещания заплатить вдвойне за секс без защиты. Раньше он просто улыбался, забирал купюры и блокировал любые мысли. Сегодня каждое слово било по обнаженным нервам, вызывая глухую тошноту.       Он закрыл глаза, и перед ним мгновенно возник Райнхольд. Не тот, аристократичный и подчиненный, а тот, который обнимал его позавчера — молча, крепко, не требуя ничего взамен. Влад вспомнил тепло его груди, вкус его кожи, то, как Райнхольд позволил ему просто спрятать лицо и дышать. В горле встал колючий ком.       «Почему с ним мне хорошо, а здесь меня словно выворачивают наизнанку?»       Влад резко встал, подошел к раковине и до упора повернул кран с холодной водой. Он начал яростно оттирать руки, лицо, шею — будто пытался смыть с себя весь этот вечер целиком. Вода стекала по запястьям, но, глядя на себя в зеркало, он вдруг почувствовал настоящий приступ паники. Сердце заколотилось в ребра, дыхание стало поверхностным и рваным.       «Я больше не могу… Я не хочу быть этим. Не хочу, чтобы меня трогали. Не хочу улыбаться, когда мне противно. Я устал быть красивой вещью…»       Он вцепился в край раковины до побелевших костяшек. В зеркале все еще отражался желанный, дорогой стриптизер, но внутри него сидел напуганный парень, который когда-то просто хотел спасти мать от нищеты. Слезы навернулись на глаза, и он тут же смахнул их — резко, со злостью на самого себя.       — Нет. Нет, блядь. Не сейчас.       Влад заставил себя сделать несколько глубоких вдохов. Потом медленно оделся: джинсы, черная худи, кроссовки. Деньги он безразлично сунул во внутренний карман и вышел из клуба через черный ход, ни с кем не прощаясь.       На улице шел холодный дождь. Влад остановился посреди пустой парковки, поднял лицо к небу и замер. Капли били по векам, затекали за воротник, но он не двигался. Внутри все болело. Он окончательно понял, что больше не сможет продолжать эту жизнь так, как раньше. Не после того, как почувствовал, что значит быть с кем-то по-настоящему.       Но он также осознавал, что еще не готов это принять. Не готов признаться Райнхольду в своем страхе и усталости. Не готов окончательно сорвать маску. Поэтому он просто стоял под дождем, пока тело не начало бить крупной дрожью от холода. Достав телефон, он еще раз перечитал последнее сообщение от Райнхольда — простое «Спокойной ночи», отправленное вчера.       Влад долго смотрел на эти два слова, прежде чем убрать телефон в карман и медленно пойти к машине. Кризис внутри него продолжал бушевать, но внешне он снова был безупречен: прямые плечи, уверенная походка. Только теперь он знал истинную цену этой безупречности. И она становилась для него неподъемной.       Конфликт с Анной-Катрин фон Альтенбург вспыхнул не сразу — он зрел, как трещина в бронированном стекле, которую сначала не замечаешь, а потом уже не можешь остановить.       Она привыкла получать желаемое без лишнего шума. Влад был для нее не просто покупкой — он был трофеем. Красивый, внешне покорный, с той самой «русской загадкой», которую она тщетно пыталась разгадать. Громов давал ей сладкую иллюзию контроля над чем-то диким и неукротимым.       Райнхольд знал ее давно. Их семьи десятилетиями пересекались на закрытых ужинах в Hessischer Hof и на заседаниях в правлении Deutsche Bank. Но до поры до времени это не имело значения. Теперь — имело.       Первое открытое столкновение произошло в конце июля, на приеме в загородном поместье одного из партнеров по консорциуму. Сад был залит мягким светом фонарей, шампанское лилось рекой, а Райнхольд привычно обсуждал новые ввозные пошлины на сталь. Анна-Катрин появилась эффектно: в изумрудном платье с изящным декольте, выгодно подчеркивающем длинную шею и изгиб плеч. Влад следовал за ней в черном костюме. Его рука лежала на ее талии.       Она заметила Райнхольда первой. Подошла вплотную, демонстрируя идеальную улыбку и ледяной блеск в глазах.       — Райнхольд, — произнесла она тихо, почти интимно. — Давно не виделись.       Он вежливо кивнул. Его взгляд на долю секунды скользнул по Владу — тот стоял чуть позади, с непроницаемым лицом изучая темную стену сада.       — Анна-Катрин. Рад встрече. Твой спутник... выглядит знакомым.       Она коротко, гортанно рассмеялась.       — О, Владислав? Мой маленький каприз. Не только мой, верно?       Влад никак не отреагировал, лишь его пальцы на ее талии чуть сильнее сжались на ткани платья — Райнхольд заметил это мимолетное движение. Анна-Катрин наклонилась к нему, обдав запахом тяжелого парфюма:       — Кажется, наши вкусы трагически совпадают, — прошептала она, глядя в упор.       В этом взгляде было знание. Грязное, опасное знание о том, что фон Эссен скрывал от всего мира.       — Твой контракт с ним был интересен, признаю. Но, видимо, недостаточно, раз сегодня он здесь, со мной.       Райнхольд почувствовал, как к лицу прилила кровь, но это была не вспыльчивая ярость, а кристаллизованный гнев. Он иронично улыбнулся.       — Он не твой, Анна-Катрин. Он ничей. Он просто там, где платят больше.       Она прищурилась, и в ее глазах мелькнула сталь.       — Дело только в цене? Уверен? Интересно, какую цену ты готов заплатить?       Райнхольд промолчал. Он понимал, это не риторический вопрос, а прямая угроза, но он не собирался пасовать перед ней.       Конфликт быстро перешел в фазу активных действий. Через неделю Райнхольд получил анонимный конверт без обратного адреса. Внутри лежал снимок: он и Влад в люксе Sofitel, снятые через окно. Качество было безупречным. На обороте рукой Анны-Катрин было выведено: «Сталь крепка, но репутация хрупка. Отойди от него. А.К.»       Райнхольд сжег фото в камине своего кабинета. Его руки не дрожали, но трещина внутри продолжала расти. Он набрал личный номер Влада.       — Она шантажирует меня, — произнес он без предисловий.       — Знаю, — Влад ответил не сразу. — Она показывала мне копию. Сказала: «Если не уйдешь от него, я сделаю так, что все узнают».       Райнхольд сжал трубку так, что побелели костяшки.       — И что ты ей ответил?       — Что я не ее собственность. И не твоя, — голос Влада звучал отстраненно. — Но если она нажмет по-настоящему... я уйду, Райнхольд. Мне неинтересны дрязги богатеньких снобов.       В груди фон Эссена что-то оборвалось.       — Тогда уходи. Но знай: я не отступлю.       Влад впервые за все время тихо рассмеялся — сухим, безрадостным смехом.       — Не будь дураком, — прошептал он. — Тебе же не шестнадцать.       Связь оборвалась.       Эскалация пошла по нарастающей. Анна-Катрин начала тонкую игру в банковских кругах, намекая на «нестандартный досуг» председателя совета директоров. Тени слухов было достаточно, чтобы кредитный комитет начал задавать лишние вопросы. Райнхольд ответил симметрично: он заблокировал одну из ее сделок по «зеленой стали». Юридический департамент фон Эссена прислал сухое уведомление: «В связи с изменением риск-профиля условия пересмотрены».       Она позвонила ему лично, глубокой ночью.       — Ты играешь с огнем, фон Эссен.       — А ты — с моим терпением, Анна-Катрин.       — Этот мальчик не стоит того, чтобы разрушать наши империи.       — Для тебя — возможно. Для меня — стоит.       Наступила долгая тишина.       — Что ж, тогда наслаждайся, пока можешь, — выдохнула она в трубку. — Скоро он будет принадлежать только мне.       Райнхольд положил телефон на стол. Он смотрел в окно на ночной Франкфурт, понимая, что война официально объявлена. И это была война не за обладание Владом. Это была война за право контроля — за то, кто из них двоих сломается первым.       Отец вызвал его без объяснений. Короткое сообщение от секретаря было сухим, как приговор: «Господин Хельмут ждет вас в 20:00. Одного». Райнхольд прекрасно знал, о чем пойдет речь — Анна-Катрин не стала медлить. Вчера вечером он получил подтверждение: конверт с теми же снимками, сделанными в люксе отеля, и записку на плотной кремовой бумаге: «Твой отец получит оригиналы завтра в девять утра. Если не отойдешь — он узнает все. А.К.».       Он приехал точно в срок. Вилла встретила его привычной тишиной и тяжелым запахом старого дерева, кожи и дорогого трубочного табака. Хельмут фон Эссен сидел в кабинете на втором этаже — за тем самым массивным столом красного дерева, за которым когда-то принимал решения еще дед. На полированной поверхности веером лежали распечатанные фотографии. Черно-белые, зернистые, но убийственно четкие: Райнхольд на коленях у панорамного окна, Влад позади него, рука Громова в его волосах. Лицо самого Райнхольда на этих кадрах было искаженным, открытым и абсолютно потерянным для мира цифр и стратегий.       Хельмуту было шестьдесят восемь. Седые волосы, стальные глаза — те же, что у сына, но выжженные десятилетиями бескомпромиссной власти. Он никогда не кричал.       — Садись, — приказал он.       Райнхольд сел, удерживая спину идеально прямой. Внутри него была странная, звонкая пустота. Стыд исчез, осталось лишь изнуряющее желание перестать прятаться. Отец толкнул снимки через стол кончиком пальца.       — Объясни.       Райнхольд посмотрел на фотографии, не отводя взгляда.       — Это не требует объяснений, отец.        Хельмут встал и подошел к окну, глядя в сад.       — Анна-Катрин фон Альтенбург прислала это утром. С ультиматумом: либо ты бросаешь эту русскую шлюху, либо завтра весь совет директоров увидит эти кадры. Она хочет его себе. Исключительно. И она готова разрушить репутацию нашей семьи, чтобы добиться своего.       Дверь кабинета открылась без стука. Вошел Генрих, младший брат. Ему было тридцать два; он был высок, но уже склонен к рыхлости, а его глаза выдавали вчерашние излияния. «Запасной вариант», бесталанный и медленный, он занимал должность начальника логистики, созданную отцом лишь для того, чтобы пристроить непутевого наследника. Генрих замер у двери, увидев снимки на столе, и его глаза округлились.       — Отец... — начал он.       — Молчи, — оборвал его Хельмут. — Ты здесь не для беседы. Ты свидетель.       Старик снова повернулся к Райнхольду.       — Я не буду повторять. Ты — председатель совета. Лицо империи. Если эти фото всплывут, мы потеряем все: контракты в Азии, доверие в Дюссельдорфе, три поколения нашей истории. Ты бросишь этого русского. Сегодня. А завтра найдешь себе жену. Мне плевать, на ком ты женишься, лишь бы это выглядело нормально.       Райнхольд поднял взгляд. Впервые за тридцать пять лет он смотрел на отца без привычной тени покорности.       — Нет.       Хельмут застыл. Генрих сделал шаг вперед, в его взгляде смешались злорадство и нервное возбуждение.       — Отец, если Райнхольд не справляется... я готов взять ответственность. Я всегда был готов.       Отец даже не удостоил его взглядом. Он смотрел только на старшего сына.       — Ты хочешь, чтобы я задвинул тебя? Чтобы Генрих подписывал контракты, которые выстраивал ты? Ты этого хочешь?        Райнхольд медленно встал.       — Если ты считаешь, что Генрих справится лучше — действуй.       — Этот парень, которого имело пол-Франкфурта, для тебя дороже имени семьи? — в голосе Хельмута впервые за десятилетия прорвалась неприкрытая ярость.       Райнхольд ответил ледяным тоном, в котором сквозила истинная порода фон Эссенов:       — Зачем сравнивать? Просто полоумная женщина сорвалась с цепи. Будто ты сам безгрешен, отец.       Наступила мертвая тишина. Хельмут понял намек — наследник знал о его собственных скрытых досугах куда больше, чем следовало. Только каминные часы отсчитывали секунды их взаимного краха. Хельмут подошел вплотную.       — С завтрашнего дня ты временно отстранен. Генрих берет твои обязанности. У тебя есть месяц. Если не образумишься — я сделаю отставку официальной. Она все равно получит его.       Генрих за спиной отца буквально светился от счастья. Райнхольд коротко кивнул и направился к выходу. На пороге он обернулся.       — Знаешь, отец... ты всегда говорил, что фон Эссены не ломаются. А я сломался. И впервые в жизни я об этом не жалею.       Уже в машине, выруливая на автобан в сторону Франкфурта, Райнхольд набрал номер Влада.       — Встречаемся. Сегодня. Не в отеле. У меня дома.       — Приеду, — спокойно отозвался Влад.       Райнхольд положил телефон на пассажирское сиденье. Он только что потерял компанию, положение и будущее, которое было предписано ему с рождения. Но, глядя на огни ночного города, он чувствовал себя по-настоящему свободным. Теперь у него оставалась лишь одна задача: удержать того, ради кого он сжег все мосты.       Влад приехал в особняк Райнхольда поздно. Он вошел в дом так, будто это был очередной безликий номер в Sofitel — не оборачиваясь на подлинники Рубенса, не задерживая взгляд на фамильном серебре. На нем была все та же кожаная куртка и тяжелые ботинки. Внешне он казался невозмутимым, но Райнхольд, который за эти месяцы научился читать малейшие изменения в его осанке, сразу почуял неладное. Влад был слишком неподвижен. Словно сжатая до предела пружина.       Они сидели в кабинете. Райнхольд, все еще ощущая фантомное давление отцовского взгляда, рассказал ему все: про фотографии, про Генриха, про ультиматум и про свое решение оставить пост председателя. Он говорил спокойно, ожидая чего угодно — шока, страха, возможно, даже благодарности.       Влад выслушал его до конца, не перебивая. А потом рассмеялся.       Это был злой, лающий смех, от которого в просторном кабинете стало физически холодно. Влад встал, подошел к бару и плеснул себе виски, даже не спросив разрешения.       — Ты идиот, Райнхольд, — сказал он, оборачиваясь. Голос его был лишен привычной ленивой хрипотцы — теперь он резал, как скальпель. — Ты действительно думал, что я оценю этот жест? Что я брошусь к тебе на шею, потому что ты променял миллиардную империю на возможность спать со мной?       Райнхольд замер.       — Влад, я сделал это, потому что не хочу больше лгать. И потому что она шантажирует нас обоих...       — «Нас»? — Влад перебил его, сделав шаг вперед. Его карие глаза потемнели, став почти черными. — Никаких «нас» нет. Есть ты — стареющий богатый немец с кризисом идентичности. И есть я — парень, который продает тебе иллюзию. Эта старая дура фон Альтенбург платит мне за секс и за то, что я изображаю ее аксессуар. А от тебя мне просто нравилось получать другое удовольствие. Мне нравилось, что потомок баронов, хозяин заводов, стоит передо мной на коленях. Это была высшая форма моей личной мести вашему миру. Я имел вас обоих одновременно, и это — единственное, что имело значение.       Он сделал глоток, глядя на Райнхольда с нескрываемой жестокостью.       — Но без твоих денег и твоего положения ты мне не нужен. Ты становишься обычным. Скучным. Очередным неудачником с разбитым сердцем.       Райнхольд слушал, и внутри него что-то начало меняться. Он смотрел на Влада и видел, как тот слишком сильно сжимал стакан. Как его голос, несмотря на всю жестокость слов, звучал чересчур высоко, почти театрально. Громов играл роль. Читал заученную речь хищника, который пытался отпугнуть того, кто подошел слишком близко к его логову.       — Влад, остановись, — тихо произнес Райнхольд, вставая. — Ты лжешь. Ты сейчас транслируешь мне сценарий, потому что напуган. Ты пытаешься вернуть меня в стойло, чтобы я не разрушил свою жизнь ради тебя.       Влад снова рассмеялся, но на этот раз звук был надтреснутым.       — Не принимай желаемое за действительное, фон Эссен. Верить в любовь в тридцать пять лет — это не романтика, это клинический идиотизм. Тебе показалось, что между нами что-то есть? Тебе просто очень хотелось в это верить, чтобы оправдать свою похоть.       Он поставил стакан на стол так резко, что виски выплеснулся на полированное дерево.       — Купи себе очередного мальчишку, который будет лизать тебе ботинки за чеки. А ко мне больше не подходи. Я не собираюсь тонуть вместе с тобой.       Влад направился к выходу, не оглядываясь.       — Влад! — Райнхольд сделал шаг вслед за ним.       Громов остановился в дверях, лишь на секунду обернувшись через плечо. Его лицо в полумраке холла казалось мертвой маской.       — Сделка закрыта, Райнхольд.       Дверь захлопнулась. Райнхольд остался стоять посреди своего огромного, теперь пугающе пустого дома. Он чувствовал, как в ушах звенит от этих слов, но глубоко внутри, под слоем боли и ярости, крепла уверенность: Влад только что совершил самую большую ошибку. Он показал, как сильно ему не все равно. Теперь Райнхольд знал: Громов — не товар. Он человек, который готов уничтожить себя в его глазах, лишь бы спасти его будущее.