My heart will go on....

Всё началось с мечты. Глупого, смертельного желания обрести Бессмертную душу. Я хотела стать одной из вас: дышать вашим сухим, жгучим воздухом, ходить по вашей твердой земле. Я пришла к ней. К Ведьме Глубин. Помню вкус её варева. Оно пахло дохлой рыбой и серой. Но самым страшным было не зелье. Самое страшное началось, когда она взяла нож. Удар первый: Голос. Острый, как бритва, клинок вонзился в горло. Боли не было — был шок. Мгновенная, абсолютная пустота. Звук оборвался, как перетянутая струна. Я хотела закричать, позвать на помощь, но из горла вырвалось лишь тихое, хлюпающее сипение. Моя песня, способная заворожить шторм, была мертва. Я стала немой. Это было первое предательство: Ведьмы и моего собственного тела. Удар второй: Конечности. Трансформация напоминала ад. Мой прекрасный, гибкий хвост начал расщепляться. Я чувствовала, как ломаются кости, рвутся сухожилия, а кожа лопается, обнажая сырое мясо. Казалось, меня медленно четвертуют. Два уродливых, тонких отростка — вот что я получила взамен. Но настоящий кошмар начался, когда я сделала первый шаг. Каждый шаг... О, Принц, если бы ты только знал! Казалось, я ступаю по ковру из раскаленных игл, по битому стеклу и лезвиям бритв. Мука пронизывала до мозга костей, поднималась по позвоночнику и взрывалась в голове. Я улыбалась тебе, Принц, а в моих глазах закипали слезы, которые я не могла пролить, ведь у русалок нет слез. Я танцевала для тебя, и каждый пируэт был пыткой, от которой темнело в глазах. Но ты видел лишь мою грацию. Ты не видел моего страдания. Я терпела всё. Я верила, что моя любовь искупит эту агонию. Я верила, что ты увидишь мою душу, даже если я нема. Но ты видел лишь красивую игрушку. Ты нашел другую — принцессу из соседнего королевства. Ты смотрел на неё так, как я жаждала, чтобы ты смотрел на меня. Ты обнимал её, а я стояла в стороне, чувствуя, как моё сердце превращается в кусок льда. Это была Пытка Равнодушием. Она оказалась страшнее ножей в ногах. Гвозди в конечностях это физическая мука, её можно вынести. Но равнодушие... оно убивает дух. Ты даже не замечал, что я страдаю. Для тебя я была лишь частью пейзажа, немой тенью на периферии твоего счастья. *** Сестры принесли мне нож. «Пролей его кровь!» — кричали они из пены. «Убей его, и ты вернешься в море!» Я не смогла. Я любила его больше жизни. Я бросилась в воду, готовясь стать пеной. Но Бездна не отпустила меня. Она поглотила мою душу, но оставила тело, исказив его до неузнаваемости. Превратила в то, что вы называете чудовищем. Я чувствовала, как кожа грубеет, покрываясь чешуей, как у древних гадов. Хвост вернулся, но не прекрасный, а бронированный, как у ракоскорпионов Отца Дагона. Мои глаза стали огромными, немигающими, приспособленными к вечной тьме. Я видела в черной воде, я слышала вибрации океана, я осязала страх живых существ. Я стала Кошмаром Глубин. И это была новая форма страдания, от собственного уродства. Я помнила, какой была — поющей Сиреной. Теперь же я слизкая, чешуйчатая тварь, живущая во тьме и питающаяся падалью. Ненависть к себе питала мою новую, черную магию. Я сделала затонувшие корабли своими дворцами. Мне нравился запах ржавчины и гнили, он был созвучен моей истерзанной душе. Я перебирала бриллианты утопленниц, представляя, как они сверкали на балах, и чувствовала вкус металла во рту. Вкус невосполнимой потери. *** Прошли века. И в ту ночь я вновь поднялась к поверхности, привлеченная грохотом тонущего железного исполина. Я видела агонию людей. Я слышала их крики — немой хор боли, который был мне так близок. И тут я увидела Их. На доске лежала девушка, а в воде держался парень. Я замерла: в этом мальчишке я узнала своего Принца — но Принца, способного любить. Я видела, как он замерзает, как отпускает её руку, чтобы она жила. И я испытала ожог ревности. Черной, всепоглощающей. Почему ей — всё? Почему она любима? Почему он готов умереть за неё? Я не могла этого вынести. Когда он начал погружаться в пучину, я не дала ему уйти. Я схватила его своими когтистыми лапами. Я переделала его биологию под ритмы Глубин. Я украла его тело. Я хотела сделать его своим Принцем в этом стальном склепе. Но я не учла одного: можно украсть плоть, но не душу. Душа Джека (да, его имя было Джек) так никогда и не стала принадлежать мне. Восемьдесят четыре года... Вы знаете, что такое восемьдесят четыре года надежды, обращенной в прах? Я заперла его в капитанской каюте. Я приносила ему сокровища, я танцевала для него (хотя каждый шаг снова был пыткой, ведь Дагон не вернул мне мой хвост полностью). А он... он просто сидел в углу и шептал одно имя: «Роуз...». Его молчание доводило меня до бешенства. Каждое его слово, каждый взгляд в сторону поверхности был для меня ударом ножа. Я видела: он не со мной. Он всё ещё там, на той доске, в ледяной Атлантике, с ней. *** Я узнала её сразу, несмотря на то что она стала древней старухой. Роуз бросила синий камень в воду. Я выхватила его. Это был мой трофей, моя улика. Я вернулась на дно и швырнула камень к ногам Джека. — Смотри! — проскрежетала я. — Она выбросила твой дар! Она прожила вечность без тебя, она смеялась и была счастлива. Она забыла тебя! Ты ждал напрасно! Я хотела ранить его. Хотела, чтобы он захлебнулся в разочаровании так же, как я. Но он улыбнулся. О боги Бездны, эта улыбка была ярче любого света! Он смотрел на эту синюю стекляшку, а затем на меня. И в его глазах я увидела то, что Ведьма Глубин никогда не могла мне дать: Радость. Он понял, что Роуз жила. Что его жертва не была напрасной. И этот свет любви в его глазах был невыносим. Его дух начал сиять. Он растворился в воде, поднимаясь вверх, к своей Роуз. А я... я осталась стоять с этим синим камнем в руках. В тот миг я испытала самую страшную боль в своей жизни. Боль Абсолютной Потери. Я проиграла. Я не смогла удержать его тело, я никогда не владела его душой. И в этот миг в моей голове зазвучала музыка. Эта песня... она лилась отовсюду и ниоткуда. «Near, far, wherever you are...» Она была нежной, она была о любви, побеждающей смерть. И для меня, для Кошмара Глубин, эта песня стала пыткой. Она напоминала о том, чего я никогда не испытаю. Я зажимала уши, я билась головой о стены, но мотив звучал внутри моего собственного черепа. Я осталась одна с пустой стекляшкой, которая ничего не стоила. Я швырнула её в угол каюты. Символ моего поражения. *** Я поплыла в самую глубокую впадину, туда, где восседают Отец Дагон и Мать Гидра. Я швырнула камень к их трону и кричала. Я проклинала их всех: Принца, Ведьму, Роуз, Джека... Я требовала справедливости! Но Дагон и Гидра даже не взглянули на меня. Они смотрели на синий камень с древней, усталой мудростью. — Смирись, маленькая сестра, — зазвучала вибрация Бездны. — Ты думала, что Океан это высшая власть? Напрасно. Мы владеем телами, но не Светом. Твой Джек ушел не потому, что был силен, а потому, что его Любовь — это материя из другого измерения. Она старше нас, старше Ктулху, она была до того, как зародилась первая капля воды. Даже мы, восседая здесь вечность, не знаем, каково это — когда за тебя готовы умереть. Эти слова стали последним откровением. Я поняла, что мои страдания и моё безумие — всего лишь песчинка в океане времени. Я — ничто. Всего лишь часть Глубин. Я осталась лежать в иле. Отец Дагон закрыл свои огромные веки. Ему было всё равно. Мать Гидра смотрела на меня презрительно-жалостливо, но не произнесла ни слова. Я вернулась к затонувшему кораблю. Нашла синюю стекляшку. Теперь это просто камень. Я положила его на то место, где когда-то сидел Джек. Теперь это алтарь моей вечной памяти. И песня... она больше не сводит меня с ума. Теперь она — мой приговор. Я сама напеваю этот мотив, превращая его в жуткую колыбельную для ржавого железа. Я пою его, запертая в одиночестве на дне Атлантики. И в моей песне нет больше злобы. Только бесконечная, ледяная меланхолия. Боль. Это всё, что у меня осталось. И это всё, что я когда-либо знала. *** Я долго лежала в ржавом чреве корабля, сжимая синюю стекляшку. Песня Роуз всё тише звучала в моей голове, превращаясь из пытки в колыбельную. И вдруг я поняла то, чего не поняли даже Дагон и Гидра. Свет, который унес Джека, не был исключительной привилегией людей. Он не был наградой за «правильную» жизнь. Он был просто... выходом. Я посмотрела на свои когтистые лапы, на грубую чешую, пахнущую илом и тысячелетней злобой. Я вспомнила свою первую песню, ту, что пела ещё до встречи с Принцем, до сделки с Ведьмой. В той песне не было желания обладать. В ней было только море. Я закрыла глаза и впервые за столетия перестала сопротивляться океану. Я не старалась быть «Кошмаром Глубин», я не пыталась удержать память о боли. Я просто позволила воде течь сквозь меня. — Я прощаю тебя, Принц, — прошептала я беззвучно. — Я прощаю тебя, Ведьма. И я прощаю себя. В этот миг ржавые стены затонувшего рукотворного левиафана вдруг подернулись золотистым маревом. Синий камень в моей руке вспыхнул, но не холодным блеском бриллианта, а теплым сиянием чистой воды. Моя чешуя начала осыпаться, как осенние листья. Когти размякли, превращаясь в бледные пальцы. Бронированный хвост растаял, становясь легким облаком пены. Боль, которая была моим скелетом восемьдесят четыре года, вдруг просто... исчезла. Словно тяжелый железный панцирь рухнул на дно, оставив меня невесомой. Я больше не была монстром. Я не была и русалкой. Я стала самой сутью Океана. Я увидела Джека и Роуз. Оба молодые, как тогда, они стояли на залитой светом палубе того самого корабля, но он больше не был грудой металла. Он был целым, величественным и сияющим. Джек протянул руку, не мне, но в сторону горизонта, а я почувствовала, что этот свет зовет и меня тоже. Моё сознание начало растворяться. Я превращалась в миллионы крошечных пузырьков воздуха, стремящихся к поверхности. Там, наверху, занимался рассвет. Последнее, что я ощутила, — это тепло первых солнечных лучей на своей щеке. У Океана нет памяти о боли. У Океана есть только вечный покой. И теперь я — часть этого покоя.