Бог

Держаться вместе было чем-то привычным ещё с детства. Так было безопасно, так можно было выжить, так можно было не сойти с ума. Только раньше их было трое. А сейчас на одного человека меньше. Яхико всегда был тем, кто давал надежду. Кто учил не сдаваться. Кто был сильным. Кто был лидером. Жизнь без него, казалось, потеряла смысл. Не было уже той детской радости, того задорного смеха и несмешных анекдотов. Не было громкого голоса, постоянного шума и хаоса под боком. Но они научились жить сами. Было тяжело. Легче не стало, они могли лишь свыкнуться с новым образом жизни. И свыклись. Сначала они жили как два брошенных котёнка, словно брат с сестрой. Однако со временем их отношения стали все больше походить на жизнь семейной пары. Несчастной бездетной семейной пары. Нагато любил Конан. Любил больше всего на свете. Конан была единственной, к кому он испытывал такие сильные положительные чувства. Рядом с ней у него затихало чувство ненависти, вины, боли. Не было ничего, кроме приятного тепла, разливающегося по телу. Было безопасно. Было спокойно. Было... не хорошо, но что-то близкое к этому. Нагато всегда старался делать для Конан все, что было в его силах. Отдать всю любовь, обеспечить безопасность — в общем, все, чтобы она чувствовала, что её тоже ценят. И Конан чувствовала. Однако было то, что ей не нравилось, хоть она и смирилась с этим спустя столько лет. Нагато был инвалидом. Он чрезвычайно мало весил, не мог долго ходить без опоры, на его спине, руках и ногах были множественные шрамы, ожоги и раны, которые не могли зажить. Все это ей каждый день приходилось обрабатывать. Особенно безобразны были его ноги. После битвы с Ханзо кости в них срослись неправильно, из-за чего ноги были мало того, что обезображены ранами, так ещё и кривыми. Иногда Конан было противно заниматься с ним сексом, но она никогда об этом не говорила и не подавала виду. Нагато был не виноват. После секса Узумаки всегда курил, этот раз был не исключением. Он лежал совершенно обнажённый, приподнявшись за счёт подушки. Курил всегда прямо в постели, Конан это ничуть не смущало. Она сама часто присоединялась, однако сегодня вместо этого она легла на живот рядом с Нагато и своей нежной рукой с длинными пальцами аккуратно очерчивала круги на впалом животе Узумаки. Она трогала мужчину где хотела, как хотела и когда хотела. Он мог делать то же самое, но лишний раз ему было боязно касаться этой нежной, почти бархатной кожи, что так контрастировала с его собственными сухими жилистыми руками. Будто он боялся замарать, осквернить. —Тебе уже пора побриться... — вдумчиво произнесла Конан, проводя пальцем вверх по животу, к груди. На теле Нагато волос почти не было, они не росли из-за плохого питания и общего состояния здоровья. На лице иногда все же пробивалась редкая щетина, как сейчас. Росла она клочками и ужасно плохо. —Ты будешь обедать? — через несколько минут снова спросила девушка. Нагато отрицательно покачал головой. —Давай хотя бы суп... Прошло несколько секунд, прежде чем Узумаки все же кивнул, выдыхая дым. Он затушил сигарету об руку и кинул её в пепельницу, стоящую на прикроватной тумбочке. Конан нахмурилась. Она наконец убрала руки с Нагато и встала, накидывая на голое тело шёлковый халат. —Мне нравится твоя грудь, — куда-то в пустоту сказал Нагато. —Я знаю. Она едва заметно улыбнулась, завязывая пояс. Мужчина и правда любил её грудь. Он буквально превозносил её, нежно целовал, трогал руками. Трогал нежно, едва касаясь. Иногда покусывал и посасывал соски. В прочем, так же трепетно Узумаки относился и ко всем остальным частям тела Конан. Он мог часами любоваться ей, следить за её плавными движениями. То, как она ходила... Лёгкие покачивания бёдер, высокие каблуки... Нагато иногда начинал кусать свои щеки. Не от возбуждения. От восхищения. —Оденься хоть. Я сейчас подогрею суп, — подойдя к Нагато, она убрала прядь волос с его лица, поцеловала в лоб и ушла на кухню. Поцелуи в лоб... Они ассоциировались у Нагато только с матерью. Каждый вечер перед сном или когда ему было страшно, она делала это. Он до сих пор помнил тёплые мамины руки, её горячие губы, её запах, её глаза. Лишиться матери в восемь лет это не то, чего он хотел. Совсем не то. Очень часто мать представала перед Узумаки в одном и том же сне. Он пытался её догнать, но никогда не получалось. Конан раздражало, что Нагато часто говорил ей о матери и сравнивал её с ней. Иногда просьбы Нагато доходили до абсурда. Он просил покачать его на руках или гладить по волосам во время секса, как гладила его мать перед сном. Нагато надел темные штаны. Казалось, они были старше самого мужчины. Потертые, где-то до дыр, где-то красовались пятна. Штаны пропахли кровью, мочой и засохшей спермой. Других штанов у Нагато не было. На попытки Конан сшить ему новые штаны или купить их Узумаки никак не реагировал. Иногда Конан становилось страшно. Она не представляла, что в голове у мужчины. Размышления о боли и тяготах она всегда разделяла и поддерживала. Часто она делала то, что считал нужным делать Нагато. А именно наносить себе увечья. Физическая боль слабее моральной, но моральная боль может быть облегчена физической. Более того, физическое проявление боли даёт прочувствовать то, что не чувствует никто другой. Именно так считал Узумаки. И она всегда была согласна. Она никогда не противоречила ему. Он её бог, а она его ангел. Конан зашла в комнату с подносом, на котором стоял горячий куриный бульон. Она поставила поднос на кровать, и Нагато лениво открыл глаза. —Спасибо, — он взял тарелку в руки и выпил бульон крупными глотками. Его острый кадык при каждом движении резко дёргался, что выглядело совершенно неестественно. Конан опустила взгляд. Для неё, которая представляла собой полное изящество и совершенство, Нагато выглядел совершенно безобразно. Уродливый, очень уродливый бог... Разве боги бывают такими? Пожалуй, да. Конан забрала пустую тарелку и ушла, оставляя Узумаки вновь наедине со своими мыслями.