Пепельный снег

Солнце умирало над Ветроградом. Огромный багровый диск коснулся зубцов леса на горизонте, окрашивая небо над границей Эресии и Рейнхарда в цвета свежей гематомы — густой пурпур и болезненный, воспаленный оранжевый. Облака, рваные и низкие, напоминали открытые раны, истекающие светом. В этот час деревня казалась застывшей во времени. Теплый ветер лениво перебирал листву вековых дубов, чьи кроны нависали над скромными домами из посеревшего от времени камня и потемневшего дерева. Ветроград был крошечным оазисом покоя в мире, который, казалось, забыл значение этого слова. Здесь пахло влажной, плодородной землей и сладковатым дымком от вечерних очагов. В доме с покатой соломенной крышей, где в окна были вставлены редкие для этих мест разноцветные стеклышки, на полу играли радужные блики. Пятилетний Рюу сидел в центре этого калейдоскопа, сжимая в маленьких ладонях грубо вырезанную фигурку. — Вжу-у-ух! — протянул мальчик, поднимая деревянного зверя над головой. Его пепельные волосы, которые мать совсем недавно собрала в аккуратный хвостик, уже успели выбиться и теперь падали на лицо, обрамляя огромные изумрудные глаза. Глаза, в которых еще не было ничего, кроме чистого, незамутненного света. — Смотри, мама! Он летит! Он выше облаков! — воскликнул Рюу, поворачивая игрушку так, чтобы свет прошел сквозь нее. Фигурка была простой, со следами ножа, но для него она была сокровищем — с настоящими чешуйками и мощными крыльями, подарок отца. Его мать, женщина с мягкими чертами лица и вечно теплыми руками, стояла у очага, помешивая густую похлебку. Аромат трав и свежего хлеба наполнял комнату уютом. — Конечно, летит, милый, — ответила она, и в ее голосе звучала та особенная материнская нежность, которая кажется вечной. — Он сильный. И ты станешь таким же сильным, когда вырастешь. Защитником. Отец, широкоплечий мужчина с мозолистыми ладонями, сидел за грубым дубовым столом, чиня рыболовную сеть. Он хмыкнул, перекусывая нить, но в уголках его глаз таилась улыбка. Его сестра, старше Рюу всего на два года, сидела рядом на скамье и болтала ногами. — Глупыш, — фыркнула она с беззлобной насмешкой, свойственной старшим сестрам. — Драконы не летают над деревнями. Они спят в высоких горах и едят камни! — Неправда! — обиженно надулся Рюу, прижимая игрушку к груди. — Мой дракон настоящий! Идиллия рассыпалась в одно мгновение. Звук пришел первым — не гром, а ритмичная, нарастающая вибрация, от которой задребезжали цветные стекла и посуда на полках. Бум. Бум. Бум. Словно сердцебиение проснувшегося гиганта. Птицы за окном смолкли. Отец замер. Улыбка сползла с его лица, сменившись бледной маской ужаса. Война между Эресией и Рейнхардом, о которой шептались на рынке, о которой рассказывали жуткие истории у костров, перестала быть просто историей. Она пришла к их порогу. — В подпол! — рявкнул отец голосом, которого Рюу никогда раньше не слышал. Он вскочил, опрокинув стул, и схватил тяжелый топор, стоявший у двери. — Живо! Все внутрь! Но время истекло. Дверь взорвалась внутрь, разлетевшись тучей острых щепок. В проеме возникли силуэты, закрывающие умирающее солнце. Блеск стали, грубая кожа доспехов, искаженные яростью лица под шлемами. Флаги двух королевств развевались за их спинами, но теперь цвета не имели значения. Имела значение только смерть. Рюу, повинуясь инстинкту, юркнул под стол, крепко зажмурившись и сжимая деревянного дракона так, что побелели костяшки пальцев. Крик сестры был коротким и пронзительным, как удар хлыста. Рюу увидел лишь, как ее босые ноги подкосились, когда солдатский кинжал нашел свою цель. — Нет! — взревел отец, бросаясь на врагов. Топор сверкнул в воздухе, но стрела, пущенная с улицы, была быстрее. Она с чвакающим звуком вошла в горло мужчины. Отец захрипел, хватаясь за древко, и рухнул на колени. Его глаза, полные слез и безумной любви, в последний раз нашли под столом взгляд сына, прежде чем свет в них погас. — Беги… — прошептала мать. Она не пыталась сражаться, она просто закрыла собой стол, раскинув руки, как птица, защищающая гнездо. Удар меча был страшным и быстрым. Кровь матери брызнула на пол, заливая доски, по которым еще минуту назад бегали солнечные зайчики. Внутри Рюу что-то оборвалось. Словно натянутая струна лопнула, разрывая душу пополам. Страх исчез. Слезы высохли, не успев пролиться. На их место пришла пустота — черная, холодная, бездонная. А затем в этой пустоте вспыхнула искра. Нечеловеческая ярость заполнила его маленькое тело. Кровь вскипела, вены вздулись, и мир вокруг окрасился в багровые тона. — «Ха…» Голос прозвучал не в ушах, а прямо в черепе. Глубокий, рокочущий, саркастичный и древний, как сама энтропия. — «Мальчишка! Посмотри на них. Они отняли твою стаю. И что ты сделаешь? Будешь плакать?» Рюу открыл рот в беззвучном крике, и воздух вокруг него задрожал. Из его тела вырвалось не обычное пламя — это была тьма, густая и вязкая, пронизанная ядовито-зелеными всполохами. Она хлынула во все стороны, как вода из прорванной плотины. — «Ох.. Каков гнев! Внемли же, мальчишка, я — Твой худший кошмар, и твой лучший друг, видишь ту гору, это я когда-то, имя мне Фафнир! Они отняли у тебя семью, так отними же их жизни взамен..». Пламя взревело. Оно не просто горело — оно пожирало. Солдаты даже не успели закричать. Черный огонь коснулся их доспехов, и металл испарился вместе с плотью. Стены дома вспыхнули, как сухая бумага. Крыша обрушилась дождем из искр, но огонь не трогал мальчика. Он кружился вокруг него защитным коконом, уничтожая все живое в радиусе десятков метров. Деревья за окном, земля, камни — всё превращалось в ничто. Когда ярость улеглась, наступила тишина. Абсолютная, звенящая тишина смерти. Ветроград исчез. На его месте осталось лишь дымящееся пепелище. Рюу стоял в центре выжженного круга, маленький и одинокий. Его одежда была покрыта сажей и чужой кровью. В остекленевших изумрудных глазах отражалась бездна. Он разжал ладонь. Деревянная фигурка дракона, подарок отца, расплавилась от жара проклятого пламени, превратившись в бесформенный уголек, который вплавился в кожу ладони, оставив вечный ожог. Рюу был жив. Но мальчик, который играл в солнечных зайчиках, умер вместе с заходящим солнцем. Остался только белый пепел.