Youность

      — Свобода!       Чонгук несётся по школьному стадиону с ором, полным дикого счастья. Залетая за решётку волейбольной площадки, поднимает вверх резиновые камушки, отлетевшие от покрытия, и оказывается в объятиях Чимина, чуть ли не подпрыгивая от радости.       Две недели адского заключения позади, и он наконец-то может увидеть всех вживую, забыв, как дулся на общие фотки и едва ли не плакал от каждого поддерживающего сообщения Чимина. Кажется, он единственный умеет сопереживать с нежностью, а не давить подколами и стёбом бедного мальчика.       — Задушишь, — хрипит Чимин в его руки.       — Пусти, — цокает Юнги, выцарапывая парня из объятий Чонгука.       — Капец-пипец, я так скучал! — сияет во все тридцать два.       — А мы нет, — фыркает Хосок, но в объятия друга захватывает, даже приподнимает, мотая туда-сюда.       Чонгуку голову кружит то ли от неугомонного рыжеволосого, то ли от счастья. Он пьян летним ветром, цветущими одуванчиками и особенным травянисто-тёплым ароматом солнца. Нагретая площадка, кажется, плавится и тоже излучает свой резиново-влажный запах, будто предупреждая, что днём на неё лучше не садиться.       Но мальчик плюхается прямо на чёрное покрытие, предварительно задрав белую футболку, чтобы на ней не осталось отпечатков. По резине ёрзают только его чёрные шорты, своим цветом обещающие не испачкаться. На ногах небрежно завязаны конверсы с красными шнурками, на голове — красная кепка, накинутая козырьком назад.       Они сидят в углу, укрытом тенью от старого каштана, проросшего прямо у ограждения. Он приятно прячет пацанов от солнца, обнимает густой листвой, как руками, не давая уже вечернему солнцу задеть кожу или напечь. Днём, конечно, было агрессивнее, но сейчас погода — самое то.       Джин лениво чеканит волейбольный мяч, примостившись в самом углу, и оглядывает собравшихся скучающим взглядом. От жары его ужасно клонит в сон, потому он зевает, раскрыв рот с шириной кашалота, и недовольно выгибает бровь.       — Давайте играть уже, — нетерпеливо просит.       — А как мы будем, если нас семеро? На пп не делится, — Чонгук отрывается от болтовни с Хосоком.       — Тебя не смущает, что Тэхёна нет? — хихикает над ним Джун.       — В смысле? — Чонгук выгибает бровь. — Его нет? А где он? А куда он проебался? Он не выйдет сегодня?       Мальчик крутит по сторонам с лицом жалобного щенка, хлопает ресницами, щурится от солнца, будто от этого Тэхён возникнет перед ним из ниоткуда. Чонгук юлой проворачивается на заднице, морщась от неприятного зуда, и с расстроенным лицом смотрит на друзей, едва надув губы.       — Ясно, по кому ты скучал, — хихикает Джин.       — Не скучал я по нему! — врёт, врёт, врёт.       Надув щёки, Чонгук не замечает довольных ухмылок Юнги и Чимина, переглядывающихся с загадочным блеском в глазах. Они всё поняли. Невозможно было не понять, если быть немного внимательнее, что между Тэ и Чонгуком что-то искрит, только в их случае это не бенгальский огонь, а конкретное такое короткое замыкание или нихуёвый кострище.       Действительно обидно, что Чона выпустили на свободу, а его у ворот не встретила терпеливая ждуля Тэхён с платочком. Разве мальчик не заслужил? Тэхёну сложно было, что ли? Чонгук ведь ещё вчера вечером в их беседу написал, что сегодня выйдет гулять. Вот так и верь всяким старшеклассникам. Сначала они тебя целуют так, что ты чуть ли не теряешь сознание, а потом опрокидывают с хрустом позвоночника об асфальт.       — Ладно-ладно, Тэ просто плотнее всех из нас сдружился с тобой, — улыбается ему Намджун. Никто не знает, не догадывается, но он тоже понял, наверное, даже быстрее Чимина и Юнги. — Скоро перегонит Хосока и будет главным, — специально не уточняет, кем.       — Э! Нет уж, Чонгук мой! — орёт Хосок.       — Так, блэт, — Джин упирается кулаками в свои бока, подобно бабе на самоваре, — мы играть идём или нет?       Все оборачиваются на Кима и поднимаются, сбиваясь в кучу, чтобы на цу-е-фа разбиться по командам. В первой оказывается Джин, Хосок и Юнги, во второй — Чонгук, Чимин, Намджун. Они распределяются по обе стороны от сетки, пытаясь нормально растянуться по полю, ведь играть неполноценными командами — трое вместо шестерых — будет явно сложнее.       Первая подача Джина взмывает вверх, мяч купается в золотистых лучах солнца, светится и преодолевает сетку. Намджун с ловкостью принимает мяч, пасует Чимину. Игра начинается со всей азартностью и яркостью. Мяч летает, звонко отпрыгивает от краснеющих кистей рук, вновь взмывает и со свистом приземляется за белой линией на стороне команды Чонгука, Чимина и Намджуна.       — Аут! — довольно орёт Чонгук.       — Это ты аут! — Хосок закатывает глаза, скрючиваясь от недовольства.       Счёт для команды Чона открывается крайне удачно, подливается масла в огонь, раззадоривая пацанов. Подача Чимина неуловимым планером летит на сторону соперников. Её не принимают. Мяч приземляется на поле, отчего Хосок чуть ли не воет.       По ходу игры Чонгук понимает, что Чимин и Джин играют ахуенно. Не зря они входят в сборную школы. Джину с его ростом грех не играть, хотя миниатюрный Чимин прыгает так, что Чону приходится задирать голову. Кручёные подачи и планеры с их рук рассекают небо, принять их действительно тяжелее, чем верхние Хосока.       Подач Джина Чонгук боится. Они летят с таким свистом и мощью, что тот невольно отшатывается. Мальчик в волейбол только на физре рубился, но никак не на поле с почти профи. Такие подачи в основном забирает Чимин, юрко летающий по полю.       — Ты бы так на турнире подавал, убьёшь ведь Джуна и Гука, — озорно улыбается Пак, приняв очередной мяч.       — А ты! Да ты! Малявка!       — Я хотя бы ни одного мяча не проебал и не заруинил ни одну подачу, — фыркает Чимин.       Он сразу же ищет взглядом Юнги. Тот довольно улыбается и пересекает площадку, ныряя под сетку. Он оказывается на стороне противников и смотрит на Чимина с такой любовью и нежностью, что сдерживаться невозможно. У Юнги безудержное обожание и умиление, когда Чимин кому-то дерзит, даже если не прав. Чимин всегда прав в глазах Мина. Пусть скажет, что трава красная, а небо жёлтое, Юнги заставит весь мир поверить в это.       Пацаны облепляют парочку мгновенно. Намджун через плечо смотрит, как ладони Юнги обволакивают мягкие щёки Чимина, а губы быстро-быстро чмокают, пробегаются по носу, уходят до лба. Пак светится, оплетает талию старшего ладонями и подставляется довольным котом под ласки.       — Пушинка, ты у меня самый лучший, знаешь? — шепчет ему Юнги.       — Знаю, — самодовольно улыбается.       — Харе уже! Я не выдерживаю ваших зашкварных ванильностей, — стонет Хосок, скрестив руки на груди.       Чимин и Юнги лишь смеются, не обращая внимания. Они, спрятанные в кокон из друзей, чувствуют себя более чем комфортно и позволяют себе ещё несколько минут нежности. В такие моменты кажется, что в мире они одни и охраняют их сотни титанов.       Как бы ни хотелось, доигрывать до двадцати пяти нужно. Юнги готов вообще уйти с поля, лишь бы Чимин радовался победе, но Хосок и Джин его желаний не разделяют, рубятся как сумасшедшие, пока по полю противников как две мошки носятся Чимин и Чонгук, а сзади мельтешит Намджун.       Волейбол — идеальное занятие, если хочешь отвлечься от дурных мыслей, выплеснуть энергию, занять себя и не слишком долго разбираться в правилах. По крайней мере, так Чонгука затянули в игру, и ему действительно зашло. Он практически не отвлекается, не вертится по сторонам, а лёгкие уже начинает тянуть лёгкой отдышкой.       Чонгук отворачивается на секунду и видит знакомую фигуру. Тэ семенит по стадиону в белой футболке и спортивках, сунув руки в карманы. Голова его опущена, но мальчик уверен, что это точно Ким. Ни с кем не спутает. Чон даже зависает на секунду на месте.       Это становится ошибкой.       Джин гасит мяч со звонким шлепком, тот кометой бешеной скорости летит вниз, и второй шлепок уже приходится прямо в нос Чонгука.       — Сука-а! — в следующую секунду воет Чонгук.       Он пошатывается и опускается на покрытие, зажимая нос рукой. Тот ужасно пульсирует, отдаваясь в виски, а влажный хруст и запах металла так и мелькает в голове Чона на повторе. Он сглатывает слёзы и пытается подняться, но голова кружится. Перед глазами плывёт, он смутно видит несколько пар ног вокруг себя и слышит шлепки рукопожатия, а потом какие-то взволнованные вопросы.       — Чонгук? Всё норм? — это вроде Чимин.       — Ты чё? Ебать тебя как ядеркой снесло, — а это точно Хосок, кто ещё будет ржать над ним.       — Чё? Засмотрелся на меня — красавчика? — Тэхён.       Это точно он.       В следующее мгновение руки Тэхёна подхватывают его под мышки, ставят на ноги. Одна сползает на талию, крепко держит, прижимая спиной к своей груди, сжимается на животе, вторая пропадает на секунду.       — Да пошёл ты, Тэ, — рычит на него Чон, но в следующую секунду скулит щенком. — Больно-о…       На его нос опускается банка энергоса. Она жёсткая, зато холодная, вся во влажных капельках, будто анестезией начинает замораживать пульсирующую кровью боль.       — Раз силы дерзить есть, значит, всё норм. Пацаны, я мелочь пока в чувства приведу, а потом встану с вами катку дам, — улыбается Ким, утаскивая с поля Чонгука.       Они садятся на лавку за площадкой. Тэ всё ещё держит на носу мальчика банку, чтобы она не давила, но охладила припухшую кожу. Чонгуку наконец удаётся рассмотреть его поближе. Лицо Кима его пугает.       Густая бровь в запёкшейся крови, рассечена поперёк, на скуле горит фонарь синяка, на губе ссадина. Выглядит старший явно помято и устало. На виске среди тёмных густых прядей едва виднеются какие-то кусочки. Не перхоть, нет, будто рваная кожа и нитки марли.       — Чё с тобой? Разлагаешься уже от старости? — в шутку хмыкает носом.       — Да так, пару вопросов закрыть надо было, — отмахивается от Чонгука, отворачиваясь в сторону.       — Ясно, на забив гонял. Проебал, походу, раз не признаёшься? — безобидно и совершенно бездумно бросает.       — Я? Проебал? Ты ахуел? — чеканит слова в такт мячу, парящему за их спинами.       Пацаны встали кругом и пасуют друг другу, играя на щелбаны — из-за кого мяч вылетит из круга, тот и подставляет свой лоб. У Хосока он обычно красный после таких игр, а вот Чимин, постоянно делающий сейвы Юнги, сияет своей белой кожей без единой ранки.       Тэхён же злится. В глазах его пляшут дикие бесы, когда он поворачивается. Чонгук даже пугается на секунду, а в следующее мгновение скулит, потому что старший давит ему банкой на нос. Не специально, скорее инстинктивно напрягается от эмоций, сжимается весь и перестаёт контролировать силу. Наверняка, если бы Чонгук не поцеловался с мячом пару минут назад, он ничего не почувствовал, но сейчас боль невероятная, аж искры из глаз.       Только вот на и так воспалённую кожу давит жестяная банка, гнётся, краями почти режет нос. Чонгук скулит громче, выпутывается из кокона жгучей боли, вскакивает с лавки и убегает на стадион.       В нос бьёт острая боль, а из глаз текут слёзы. Мальчик бежит по стадиону, пытаясь скрыть их и утаить эмоции. Адреналин бьёт по дрожащим коленям, стимулируя рассекать воздух. Чонгук никогда не бегал так быстро. Он сжимает руки в кулаки, усиливая разгон, и стискивает зубы, воя от боли и стыда.       Ему ужасно стрёмно и зашкварно от самого себя. Надо же было разреветься от банки на носу. Вообще-то, ему ещё немного, чуть-чуть, слегка обидно, что в первую встречу с Тэ получилось это. Может, он скучал и хотел нормально провести время со старшим?       — Нихуя себе у малого забеги, — присвистывает Юнги.       Тэхён вздыхает и мотает головой, прикладывая ладонь ко лбу. Полнейшее рукалицо. Что мелочь вытворяет, а?       Остальные пацаны так и пялятся, позабыв о волейболе. Мяч катится в угол площадки, поверженный более интересным зрелищем. Пацаны усмехаются и тычут пальцами в Чонгука, не понимая, что с тем происходит.       Тэхёну одновременно хочется дать Чонгуку подзатыльник и приласкать. Ну все ведь смотрят! И ладно, они слёз мелочи не видели, не догадываются, что стряслось, лишь ржут над мелким, а Тэ знает. Знает, что разозлился и случайно сделал любимому пацану больно. Убить теперь хочется и себя.       Выдыхая, Ким поднимается с лавки и разминает шею, хрустя ей. Злость уже давно отступила, теперь нужно задуматься о том, как этот вечный двигатель останавливать, а то маленький моторчик уже третий круг по огромному стадиону нарезает, даже не выдыхаясь. Лишь губы сжато держит и несётся, несётся, несётся.       — Эу, — присвистывает в пальцы Ким, — тормози, Флэш.       Но Чонгук продолжает бежать, пытаясь унять боль и слёзы.       — Мэйби мы его вшестером стопнем толпой? — с довольной улыбкой выдаёт Джин.       — Ты имбецил? — цокает Хо.       Хосок, честно говоря, видит, что с другом что-то не то происходит, но в душу не лезет, потому что знает, что Чонгук не расскажет, если не хочет, как его ни умоляй. Хо за другана переживает невозможно, но поделать ничего не может, остаётся со стороны наблюдать и всегда быть начеку.       — Да, норм же идея, — цокает Джин.       — Играйте, я сам, — выдыхает Тэ, пересекаясь взглядом с Юнги.       Слишком понимающе он смотрит. Тэхён почти уверен, что Юнги, ну и Чимин конечно, знают о его чувствах к мелочи. Те слишком уж часто смотрят на них. Чонгук тоже засматривается на каждый их поцелуй и касание. Казалось бы, что такого? Просто слишком участный мальчик, за счёт детского любопытства, но нет. Чонгук сам не замечает, как смотрит с ноткой лёгкой зависти. Сложить два плюс два труда не составит.       Ким делает пару шагов и срывается на бег, бежит навстречу мелкому, но тот оббегает его, продолжая соревнования с самим собой, пытаясь смотреть максимально гордо, насколько это вообще возможно для человека с красными опухшими мешочками нижнего века и поджатыми надутыми губами.       — Да харе, Флаттершай, — семенит Ким уже рядом с ним.       — Не называй меня так, ублюдок, — Чонгук пытается бежать быстрее, но силы уже сходят на нет.       Он с отдышкой высовывает Тэхёну средний палец, стирает запястьем слёзы с щёк и с гордым видом отворачивается. Не может он себя перебороть, не может поверить, что можно быть слабым перед кем-то, не может внушить себе, что Тэ не будет ржать над ним из-за этих детских слёз.       Мальчики не плачут.       Чонгук же пускает прозрачные дорожки соли, мелко дрожа от переутомления — совершать забеги под солнцем, пускай даже вечерним, после игры в волейбол тяжело.       — Блэт, стопай уже, а то крылышки отсохнут.       — И не подумаю! — вопит в ответ.       — Слушай, ну извини, мелочь, — на выдохе выдаёт Тэхён и добавляет совсем тихо: — пахану я проебал.       — Чё?       — Он меня отпиздил, а ты шутить начал, вот я и разозлился. Я не хотел нос тебе разъебать.       Для Тэ тема родителей — зияющая дыра в его сердце. Не дай бог в эту дыру попадёт грязь, она воспаляется, подобно аппендициту, который много лет собирал в себя грязь и отходы, а теперь не выдержал и норовит лопнуть, расплескав вокруг себя смертельно опасную кислоту.       Чонгук тормозит, как вкопанный. Он смотрит своими огромными, подобными шоколадным хлопьям, глазами и быстро моргает. Молчит, не решается нарушить тишину и спугнуть сосредоточенного Тэ. У того в глазах такая боль, что мальчик невольно отводит взгляд, не выдерживая.       — Чонгук-а, пойми, у меня с ними… — с придыханием начинает, — сложные отношения. Такая хуйня.       — А полиция? Он ведь ну… отпиздил тебя, — невольно спрашивает, хотя уже предполагает ответ.       — Сам подумай, что лучше — детский дом или жить в тачке и быть с друзьями. Я выбираю свободу.       Так бы поступил каждый подросток на месте Тэхёна. Чонгук не осуждает, он бы тоже выбрал такую жизнь, пусть сложную и некомфортную, но без ограничений, попыток найти новую «семью», клейма сироты и повсеместной жалости.       — В больнице сказал, что пизданулся с лестницы. Не знаю, поверили или нет, но лезть никто не стал, — пожимает плечами. — Извиняй, что тебя не встретил, фраер, — смеётся Тэ.       Это ужасно неправильно, что врачам плевать на избитого ребёнка с сотрясением. С другой стороны, их равнодушие играет на руку. Тэхён с самого детства понял, что если ты сам не выгрызаешь себе путь клыками и когтями, то никто не поможет. В этом мире всем на тебя плевать.       — Паучок, — а может, и не всем. — Болит? — пальцы Чонгука робко поднимаются и оглаживают лоб, совсем боязно перебирают густые волоски брови, смешанные с крупицами запёкшейся крови.       — Это всё хуйня, — улыбается и сам льнёт в ответ.       Тэхён подобен дворовой собаке. Бездомный, брошенный, зубами клацает, но стоит его приручить кому-то, будет самым верным и добрым псом, ласковым, огромным и защищающим. Он сам не осознавал никогда, как сильно нуждается в простой человечности.       — Ты лечишь.       — Крипово выглядит, — шепчет Чонгук. — Я тебя больше всех из пацанов хотел увидеть, — неожиданно честно.       «Я скучал».       Тэхён улыбается, потому что не может не. Он тянется в карман спортивок и достаёт игрушку: пони нежно-лимонного цвета с розовыми хвостом и гривой, маркой бабочек на боку. Плюшевая Флаттершай размером с ладошку, с одного бока в небольших багровых пятнах.       — Хотел тебе подарить чистую, но батя решил, что нужно сделать кастом, — виновато выдыхает. — Я тоже соскучился. Если чё, новую куплю.       Чонгук принимает из его рук подарок и рассматривает скромно улыбающуюся пони, прижимая к груди. Поднимает свои глазки на чужие, рассматривает уставшие, добрые терракотовые радужки и облегчённо выдыхает.       — Не надо, эта с напоминанием, — Чон улыбается скромно, — о том, что нельзя спешить с выводами.       — У меня тоже для тебя кое-что было, — мальчик лезет в карман.       Он шуршит какой-то упаковкой, спешно равняет помятый полиэтилен пальцами и протягивает Тэхёну подарок.       Ким принимает, раскрывает упаковку и тоже плывёт в дурацкой улыбке. К синему кусочку картона с символами из комиксов прикреплен пин с Человеком-Пауком. На пине изображено только его лицо, один глаз подмигивает, а сам значок глянцево переливается на солнце счастьем.       — Хуя! — радостно закусывает нижнюю губу. — Я себе его как погон ебану.       Пусть и обменялись безделушками, никому не понятными, странными и вовсе дешёвыми, но для обоих они бесценны. Каждая игрушка пропитана воспоминаниями, нежностью и тем, что витает между ними в воздухе, но оба пока не решаются вслух дать этому название. Тэхён точно знает, что это любовь. Чонгук же роется в слоистом воздухе страхов, бабочек, нежности, трепета, отвращения к себе.       Влюбиться не страшно, страшно осознать, что ты уже влюблён. Страшно принять на себя всю волну чувств, ответственности и ужаса, потому что любовь твоя запретна, грязна и стыдна для мира. Тебя воспитывали в любви к изящным женщинам, а ты отдал своё сердце в грубые рабочие руки.       Эти руки сейчас раскрываются, маня мальчика в объятия. Чонгук делает первый, совсем робкий шаг, а потом ещё несколько быстрых, впечатываясь лицом в горячее, твёрдое тело Кима. Тот сразу отзывается, оплетая мальчика в ответ.       Не стесняясь, Чонгук зарывается носом в ложбинку между шеей и ключицей, вдыхает тяжело, долго, заполняя густотой аромата лёгкие.       Осень. Мята. Табак. Дом.       Оторваться невозможно, хочется зарыться с головой в этот тёплый запах, прячась от всего мира. С Тэ невероятно безопасно, ведь тот защитит и физически, и морально, ведь придёт ночью и пожалеет, стирая слёзы.       Чонгук никогда не забудет, как тот набивал морды тем пацанам за гаражами, как остервенело взмахивал сжатыми кулаками, как одним словом твёрдо затыкал даже друзей, если те посмели смеяться над мальчиком. Чонгуку нравится чувствовать себя в безопасности, он вовсе не хочет быть рыцарем из сказки, оберегающим свою принцессу. Ему больше нравится дракон, кружащий вокруг башни, пышащий дымом. Только голову ему отрубать он не намерен.       Хищники не всегда злые. Они сильны, пусть и порой напуганы.       — Вкусно пахнет?       — Тобой, — даже не подумав над ответом.       — Это значит, что ахуенно, да? — бормочет в макушку, а сам надышаться не может этой свежестью и фруктовостью младшего.       — Это значит, что ты должен заткнуться.       — Треш. Дерзишь, сладкоглазый, — смеётся Тэ.       Руки Чонгука крепче сжимают его талию в игривой угрозе, жмут поближе, а Ким и не против вовсе. Одна рука со спины скользит в копну мягких, каштановых прядей, массирует их, вжимая в свою шею, покрытую горячими мурашками.       И разрывать это совсем не хочется. Им нравится просто быть рядом, пока на фоне мяч звонко летает, пацаны что-то кричат, позабыв о них и радуясь волейболу, лету и свободе.       Тэхён всегда был свободнее всех в своих чувствах. Он никогда не осуждал Юнги и Чимина за то, что они прячутся от мира, ведь порой лучше утаить, чтобы общество и его осуждение не рухнули тебе на голову чугунной плитой. Они просто хотят жить хорошо, и это правильно в какой-то степени.       Для себя же Тэ понял: каким бы правильным ты ни был, найдутся недовольные. Они либо найдут недостатки, либо будут ненавидеть за эту самую правильность. Тэхён хочет жить, кайфовать и ошибаться. Его чувства к комочку, сжавшемуся в его руках, настолько огромны, что он боится к хуям задохнуться и умереть.

𓄧

      День рождения Хосока как-то неожиданно настиг всех.       На дворе семнадцатое июня, веющее теплом и праздником самого младшего, который довольно сияет белой улыбкой и рыжими волосами, цвет которых обновил накануне, специально перед праздником. Хосок свои дни рождения обожает, хоть и не всегда празднует с размахом.       В этот год пацаны замутили, конечно, вписку. Всех пригласили к вечеру, а с утра Хосок быстро выпил с родителями чай, съел праздничный торт и получил в подарок конверт с денежкой, потому что так и не смог толком сказать родителям, чего он вообще хочет.       И вот уже в три дня они сидят в квартире Намджуна. Старшие ушли за покупками, оставив Тэ за главного с Чимином, Чонгуком и именинником. Тот лениво сидит на подоконнике, куря в форточку. Ветер уносит серый дым, развеивая пепел по голубому небу.       Хосок и Чимин что-то живо обсуждают, и Тэхён даже не обращал внимания на их болтовню, если бы из разговора не пропали голоса третьего — Чонгук молчит уже слишком долго.       Тэ оборачивается и едва сдерживается от какой-то странной смеси визга и скулежа. Чонгук спит на плече Чимина, едва приоткрыв губы, блестящие слюной, и ёжится от прохлады. Ким сходит с ума. Чонгук невероятно вкусный, настолько, что Тэхёну хочется его сожрать, перекусив артерии на шее с диким хрустом.       Отрезвляет лишь нахождение рядом Чимина и Хосока, а ещё слишком уж невинное лицо мальчика. Тэхён сжимает кулаки, будто топя желание Чонгука облюбовать, затискать и сжать с силой в объятиях.       Ким быстро скидывает с плеч толстовку и сворачивает в ком. Не думая, действует так, как подсказывает сердце, а оно последние полтора месяца орёт об одном: «береги, охраняй, люби». Он, как безмозглый ребёнок, влюбился в Чонгука с первого взгляда, с первого ворчания в тачке.       У Тэхёна нет типажа, нет предпочтений и требований. Он сам не знает, как это произошло, ведь всегда пытался контролировать свои чувства, не давая им вырваться. Он никому не доверял, хоть и был свободен, но показывать свои нежные чувства миру и вести себя, как вздумается, всё же разное. Чонгук просто появился, и Тэ пропал. Тот пробил все десять из десяти, попав в точку и внешностью, и характером, и своей душой. Чонгук в меру добрый, чуткий и характерный. Без перегибов, а точно в меру, будто это проверяли на самых чётких весах.       — Хо, — негромко зовёт.       Когда младший поворачивается на голос, Тэхён кидает ему свёрнутую толстовку.       — Чонгука накрой, — лениво просит.       — Нахуя? Пусть дрыхнет, — хмыкает Хо.       Тэ стискивает зубы. Чонгук мёрзнет. Тот поджимает под себя ноги и втирается щекой в плечо Чимина, ёжится весь. Неужели не ясно, что его нужно укутать, чтобы мальчику было комфортно? Какой же Хосок тупой, если не понимает того, что о Чонгуке необходимо заботиться.       — Накрой его, — уже не просит, требует.       — Да ладно, так поспит, — улыбается Хосок. — Я сказал тебе накрыть мелочь моей кофтой. Ты оглох? — шипит на него Тэ.       Как жаль, что у Хосока день рождения и нельзя уебать ему прямо в ухо, чтобы прочистить слуховые каналы и сделать покладистее.       — Да понял я, — цокает, уже не переча старшему, и всё же аккуратно кутает мальчика в серую ткань.       Тэхён улыбается, провожая младшего взглядом в коридор. Дверь в туалет хлопает с щелчком, и Ким выдыхает с облегчением, потирая веки пальцами. Злобу снимает, массируя виски и уставшие глаза. Он знает, почему Чонгук сонный, и это умиляет невероятно.       Вечером они немного переписывались ни о чём, а ближе к полуночи попрощались, чтобы лечь спать. Тэ отрубился в Бэхе почти сразу, подмяв под себя подушку и прижав телефон куда-то к груди. Несмотря на всю взрослость и серьёзность, он всё ещё оставался подростком, у которого сердце глупо трепетало от ночных переписок с тем, кто тебе нравится.       Ночь — их время.       Они не вурдалаки, не оборотни и не вампиры, хотя насчёт Чонгука Тэхён сомневается, ведь, проснувшись, он увидел сообщение, отправленное ему мальчиком в пять утра о том, что он никак не может уснуть и смотрит аниме. Он лишь с усмешкой выдохнул и написал «дурак», но ответа не последовало, ведь изнемождённый ночью просмотра японской мультипликации Чонгук отрубился примерно в шесть и проспал чуть ли не до обеда, но так и не выспался.       — Тэ, — из мыслей его вырывает Чимин.       Ким поворачивается на него, запуская бычок в форточку, и кивает, слушая.       — Как давно? — робко спрашивает розововолосый.       — О чём ты? — хмурится, пока не понимая, к чему Пак ведёт, но уже догадываясь.       — О Чонгуке, — отвечает тихо, чтобы Хосок не услышал.       — Не понимаю, о чём ты, — фыркает нервно.       — Тэ, я не расскажу никому, не закрывайся.       — Ты расскажешь Юнги, — хитро щурится.       — Ну, это не считается, мы как один человек! — дуется Чимин, но старается не шевелиться, чтобы не тревожить сон Чонгука.       Тэхён закатывает глаза, цокает. Он прекрасно знает, что эти двое всё делят пополам — от разговоров до постели. Тэ верит в то, что они никому не расскажут, но не верит, что ему не будет больно, если посмеет открыть своё сердце.       — Ты переживаешь из-за Хо? Не бойся, он всё равно срёт по три часа, он не услышит.       Спрыгивая с подоконника, Ким садится с другой стороны от Чонгука. Он мягко приподнимает мальчика и укладывает на себя. Бережно, подушечками пальцев, изучает его черты, обводит мягкие ото сна щёки, разглаживает помятую из-за кофты Чимина кожу, утыкается носом в макушку и прикрывает глаза, полные очарования. Его губы едва шевелятся, оставляя робкие поцелуи-бабочки на каштановых волосах.       Чонгук на мгновение напрягается и вздыхает во сне, поудобнее приваливаясь к старшему и прячась в нём. Даже во сне мальчик тянется к нему, это так трогает…       — Тэ, ты правда можешь рассказать мне. Я вижу, что ты мучаешься, но почему? Он вроде как не отталкивает тебя, — с искренним переживанием спрашивает, смотря на то, с какой нежностью Ким жмёт к себе Чона.       — С чего ты вообще решил, что кто-то к кому-то тянется? — фыркает в макушку Чонгука.       — Ты сидишь, целуешь его, укрываешь своей кофтой, а он обнимает тебя во сне. Действительно, Карл! Почему же я так решил? — хихикает Чимин. — Ну так? — Пак щурится с хитрым огоньком в глазах, поджимая колени к груди и готовясь к рассказу.       — Да бля, он топовый, хули скажешь, — выдыхает, потирая переносицу.       Тэхён никогда не умел говорить красиво.       — Ну и? — наталкивает на продолжение.       — Ну и я втрескался в него с первого взгляда, как придурок, а он свято верит в то, что он натурал, — с горькой усмешкой произносит, — но в последнее время мы вроде сблизились.       — А с чего ты решил, что он не натурал?       — Тупорылый вопрос. Ты же сам знаешь, рыбак рыбака. Я так понял и про вас с Юнги, — с таким взглядом, будто это очевидно. — Давно ты знаешь, что я гей?       — Я не задумывался, мне пох на твою ориентацию, но с появлением Чонгука ты изменился, а как ты сам сказал: «Рыбак рыбака видит издалека», — улыбается Чимин.       — Ну, тогда Намджуну, Джину и Хосоку не судьба догадаться, — цокает довольно, шире разводя бёдра.       — Ты им не скажешь?       — Я и тебе не планировал говорить. Я прятаться не планирую, но и афишировать не собираюсь. Кому надо — тот поймёт. Топчик будет, если Чонгук поймёт.       Чимин улыбается и кивает согласно, ощущая, как в груди всё трепещет. Тэ, обычно более закрытый, сорвиголова, согласный на каждую вписку и дурное приключение, в последний месяц стал более… взвешенным, что ли. Он теперь не предлагает каждый день с крыши прыгать, кататься на трухлявой тарзанке или стареньком питбайке. Тэхён, оберегая Чонгука, и себя стал неосознанно беречь. Для Чонгука наверняка.       Тэ влюблён бесконечно сильно. Он с ума сходит по мальчику. Чувствует так сильно, как, кажется, не должен вовсе, но поделать ничего с собой не может, умещая в подростковом сердце всё это огромное цунами. В Чонгуке он тоже видит этот наплыв, пока что сдерживаемый плотиной под названием «страх», но та уже даёт трещины, потому что Чонгук тянется к нему, потому что целует его ночами и доверяет свои детские страхи, показывает слёзы.       Чон невероятен в своей искренности и простоте. Он умеет чувствовать, жить и любить. Да, в нём определённо бьются гормоны, подростковый максимализм, детские привычки и попытки быть взрослее, осознаннее, но мальчик старается справиться со всем, хоть порой чувства не сдерживаются, выливаются злобой, агрессией и истериками, но это нормально.       У кого-то пубертат проходит совсем незаметно, тихими шагами, у других же он появляется внезапно и ощущается слоном в посудной лавке, громящим всё вокруг. В этом ничего страшного нет, потому что это не черта характера, а сложное для ребёнка время, когда он становится полноценным подростком и переживает ужасные всплески, выбросы гормонов, воспринимая все свои сложности как катастрофу вселенского масштаба.       Тэхён помнит, как Джин однажды разнёс мангал от злости, обжёгся о ещё горячие угли, начал выть и скулить, будто волк на луну, разозлился от этого ещё сильнее и швырялся шампурами, будто гарпунами, засаживая их в бедное дерево неподалёку от поляны. Это было крипово, но ржачно. Тот тогда так сгорел из-за чуть подгоревшего мяса, хотя оно было вполне съедобным, что не выходил из дома ещё неделю, стыдясь своего странного и импульсивного поведения. Намджун тогда был самым понимающим, поддерживающим, но и ржал громче всех — настоящий друг. Тэ даже видел, как он его утешающе обнимал и хлопал по спине, приводя в чувства.       У Намджуна же всё прошло на удивление спокойно. Он почти не поменялся, лишь стал едва серьёзнее в некоторых вещах и решил учиться чуть усерднее, хотя своим поведением всё ещё заставлял бедных учителей хвататься за голову и охать. Он стал пошире в плечах, крепче, смешивая естественный для этого периода рост с занятиями бегом и трюками на турниках. Он классно крутил топорик и даже пытался научить Тэхёна, но после разбитого носа Ким почему-то передумал быть акробатом и заниматься воркаутом.       Юнги был чем-то похож на Намджуна. У него не было всплесков активности и злобы, но он закрылся и стал ворчливее. Он решил запереть своё сердце и вручил ключ от замка Чимину. Юнги сам по себе всегда был спокойным и острым на язык, но с приходом переходного возраста взгляд его на многие вещи стал глубже, а любовь к тишине выросла в несколько раз. Не то чтобы он не любил вписки и их шумные прогулки, но в день ему были необходимы несколько часов наедине… нет, ему были необходимы несколько часов с Чимином. Какими бы хорошими ни были пацаны, розововолосый юноша был единственным, с кем Юнги мог находиться бесконечное количество времени, более того, сам не желал его отпускать.       Чимин же поначалу не был таким тихим и усидчивым. Он не знает, поменял его так Юнги или нечто другое, но со временем Пак стал немного спокойнее и застенчивее. Он не утратил свою лучистую наивность и способность по-детски радоваться, но прикрыл её кулисой, боясь казаться глупым. Он вытянулся и стал стройнее буквально за пару месяцев, похудев, и стал похож чем-то на античную статую.       Хосок пока только вступал на порог неизведанных эмоций, когда тебя ебашит каждый день. Он уже становился упрямее и нервнее, но оставался таким же активным и светящимся солнечным зайчиком. Тэхён не знал, куда его заведёт подростковый возраст, но надеялся, что свой бесконечный позитив Хо сохранит.       Потому что сейчас он скачет в центре гостиной Намджуна, размахивая руками и улыбаясь таким пьяным счастьем, что освещает комнату лучше любого стробоскопа. В его руке болтается бутылка Гаража, на голове съехавший набок колпачок. Все наконец-то собрались и вертятся вокруг Хосока.       Квартира душная, пропахшая потом и алкоголем, лишь в спальне Намджуна, вход куда был открыт из всех гостей только шестерым из компании, не считая хозяина, было более-менее прохладно. Окно открыто нараспашку, впуская холодный воздух, выгоняющий из комнаты все неприятные запахи.       За дверью же спальни творится ад. Десятки пьяных тел скачут и трясутся под музыку, разрывают музыку звоном бутылок, создавая свою мелодию.

«Я помню всё и всё забыл: каким я стал, каким я был.

Так мало слов, так много пены…

Я не ищу в толпе твой взгляд, а пламенеющий закат

Себе и мне вскрывает вены…»

      Тэхён бухой в говно. Он шатается по квартире привидением, хватаясь за стены и бесцельно открывая двери в комнаты. Сам не знает, зачем так нажрался и что пытается найти.       Любовь — единственное, на что сердце Тэ бросает огромные силы, ища её подобно Шерлоку. Только тот не справлялся без Ватсона.       Он, икая, добирается до дивана и рухает на него всем весом, пытаясь сфокусировать взгляд. Под тягучий и нудный голос Alekseev'а сделать это трудно. Люди бликами и мазками дребезжат перед глазами, заставляя парня тереть виски. В голову дало не хило, а густой, будто вата, воздух не даёт трезветь ни на секунду. Тэхён уже слабо помнит, с чего начал алкогольное приключение, в воспоминаниях плывёт лишь, как он орал, стоя на столе с бутылкой водки:       — С дэрэхой, братан!       Все хлопали, визжали, улюлюкали, свистели, поздравляя Хосока, а Тэ счастливый стоял на стуле, вливая в себя из горла. Отпраздновать праздник мелкого он хотел как следует, а ещё нуждался в том, чтобы забыться. Хоть на вечер перестать думать об их с Чонгуком качелях, неуверенности, страхах младшего, которые, сами того не ведая, вгоняли Тэ в состояние дичайшей тревоги и бессонницы. Получилось лишь на пару часов.       Через толпу пьяных тел он чётко видит силуэт Чонгука. Тот стоит лицом к нему, не улыбаясь, а просто смотрит. Так пронзительно, тоскливо и открыто, что влажные длинные ресницы дрожат, а огромные оленьи глаза кажутся двумя чёрными дырами. Тэ встряхивает головой, но видение не пропадает.

«Мимо нас, мимо нас пьяное Солнце —

Оно уйдёт и больше не вернётся.

Ну что же ты молчишь, не поднимая глаз?

Мимо нас…»

      Чонгук делает пару шагов навстречу ему, мнётся на месте, тупит взгляд. Вздыхает, собираясь что-то сказать, но не решается, молчит. Он смотрит на Тэ и вот уже тянет к нему руку…

«Мимо нас, мимо нас, люди или птицы?

Они летят, чтоб всё-таки разбиться.

Убей меня потом, но только не сейчас,

Сейчас…»

      Как Чонгука дёргают за запястье и утаскивают в толпу. Вспышкой видение пропадает, и мир для Тэхёна снова превращается в мутные, тошнотворные пятна. Ему необходимо освежиться.       Он не ебёт, сколько ещё сидит мёртвым грузом на диване, ощущая, как его барабанные перепонки вот-вот лопнут. К горлу подкатывает тошнота, становится страшно. Руки Тэ трясутся неконтролируемо, будто он нарик, а голова расходится трелью. Его кутает беспричинной паникой, сердцебиение учащается, виски раздуваются, становясь размером с планету, а язык сохнет.       Ему срочно надо уйти. Не хватало ещё словить белку. Поднимаясь, он цепляется за кого-то, потом хватается за ручку двери и в тёмном коридоре рухает в первый попавшийся проём.       Встречают его визгом.       Тэ уже думает, что помешал какой-то парочке трахаться, но перед ним стоит Чонгук.       — Бля, походу всё же словил белку… — бормочет себе под нос.       — Тэ! Выйди! — орёт на него младший.       Чонгук стоит в юбке и сетчатых колготках. Он, раскрасневшийся от алкоголя и стыда, чего благо не видно в темноте комнаты, но горит лицо ощутимо. Мальчик прикрывает себя ладонями и уже почти визжит снова, но Ким прикрывает ему рот рукой, всё ещё не веря.       — Я даже не ебу, что первое спрашивать, — пьяно выдыхает он.       — Да пошёл ты!       Как объяснить, что он играл с парнями в бутылочку, загадывая действия каждый круг. Чем дальше игра и чем больше алкоголя, тем тупее и жёстче становились задания. В последнем кругу Чонгук посчитал, что очень смешным будет, если кто-то из пацанов нацепит колготки с юбкой, спизженные у какой-то бухой эмочки, отдыхающей на полу туалета, и выйдет так на улицу.       Какой восторг все испытали, когда горлышко бутылки указало на того, кто это наказание придумал.       Чонгук всеобщего восторга не разделял, но, склонив голову, пошёл переодеваться. Теперь вот стоит и не решается даже из комнаты выйти.       — Ну, расскажи хоть, почему ты решил стать не куном, а аниме тян, — усмехается, запирая за ними дверь на замок.       — В бутылочку проебал, — недовольно складывает руки на груди, — сам придумал это злоебучее наказание… И сам проебал! — выплёскивает Чонгук, надуваясь.       Тэхён пытается сдерживаться, но объяснить, насколько это смешно, особенно будучи бухим в хлам, тяжело. Он вспыхивает смехом и хватается за живот, угарая как конь. Ситуация уж слишком комичная.       — Не смешно! Мне так на улицу выйти надо! — визжит мальчик, пихая Кима в плечо.       — Да тебя там отпиздят сразу же, — не может остановиться старший.       — Вот именно, — насупившись, бубнит.       — Я с тобой иду, — резко переключается на серьёзность, когда рот Чонгука уже открывается, чтобы что-то сказать. — Это не обсуждается.       Тэхён, как бы ему смешно ни было, не может бросить малого в беде. Если того отпиздят, он даже сделать ничего не сможет, а Тэхёна и на районе знают, и драться он умеет. Может, и не супергерой, но за своего горой встанет. Тем более, освежиться Киму не помешает.       Они выкарабкиваются из квартиры в каких-то потёртых тапках, а пока в лифте едут, Тэ, пьяно улыбаясь, берёт младшего за руку, прижимая поближе.       — Не ссы.       — Я типа трус, чтобы зассать? — неубедительно вредно спрашивает.       — Я типа чувствую, что ты трясёшься, — передразнивает довольно.       Чонгук успокаивается и сам ютится к Тэ поближе. Он практически не пил, всё ещё боясь повторения своей первой попойки на хате Намджуна. А ещё он помнит, как его мягко разбудил Тэ, толкая в бок. Первый раз он будил его, чтобы увести с дивана в спальню Джуна, второй раз мальчик проснулся уже лёжа, прижавшись к боку старшего. Тэ тогда лишь улыбнулся, нехотя забрал из рук Чонгука свою толстовку и придержал за локоть, пока тот, шатаясь, побрёл умываться.       Тэ охранял его сон.       Воспоминания осели тёплым грунтом в сердце, давая надежду, что вот-вот из него полезут яркие бутоны цвета конверсов младшего.       Сейчас вся теплота сменилась фактом юбки и сетчатых колготок на тонких ножках, придающих комичности ситуации: злой мальчик стоит у подъезда в девчачьей одежде, скалится весь, а рядом сидит рослый бухой подросток, сжимающий его руку.       Чонгук ненавидит это всё. Улица заставила мгновенно протрезветь, и теперь ему не так смешно. Юбка так и вздымается, демонстрируя всей улице чёрные боксеры и бёдра, обвитые крупной сеткой. Как же было весело пьяным придумывать это задание и как же уёбищно уже трезвым попасться в свою же ловушку.       Тэхён удобнее разваливается на лавке и крепко держит вспотевшую ладошку Чонгука в своей, задумчиво потягивая сигарету. Он тоже не выглядит счастливым от затей Чона, но не пойти с ним на улицу не мог — нарвётся мелочь на какую-нибудь шайку оффников, и его сгрызут к херам.       Так и существуют — оба полупьяные, с недовольными лицами, один с сигой в зубах, другой в юбке и колготках.       — Э! Вы чё? Вы пидорасы, что ли? — доносится смешок откуда-то сбоку.       — Ага, он предводитель голубой армии, — фыркает Тэ, кивая в сторону Чонгука.       — Да отъебись уже!       Ветер снова дует, Чонгук сводит коленки и прикрывает свободной ладошкой пах, удерживая юбку. И бля, Тэхёну уже не так смешно, потому что выглядит это так открыто и естественно, что Ким звереет. Ещё бы снять этот ебливый маскарадный костюм, вернув малому штаны или просто в боксерах оставив.       — Слышь, пошли. Твои всё равно с окна видели, что ты вышел, — недовольно бросает Тэ.       Ему не хочется, чтобы кто-то видел Чонгука таким беззащитным и нервным. Сам от этого курит, затягиваясь гуще, и заносит руку назад, швыряя бычок в кусты. Чонгук только его, блять, и точка.       — Эу, чё за кукла? — не унимаются подошедшие, хохоча.       — Пошли, или я разъебу им лица к хуям. Я бухим себя не сконтролирую, — шипит Тэ.       Чонгук не уверен, что если бы Тэ был трезв, то не тронул бы этих оффников. Перед глазами встаёт картина драки за гаражами. Страшно. Не за себя, а за Тэхёна.       — Отъебитесь, малой желание проиграл, — рычит на них, пока младший мнётся.       — Ты общаешься как, а?       — Как мне по кайфу, так и буду общаться, — Тэ резко встаёт.       Двое короткостриженых парней явно слишком самоуверенны, не знают наверняка, что в квартире наверху сидит ещё минимум пятеро, готовых пиздиться до смерти. Они угарают, но рукава их ветровок медленно начинают закатываться по локти.       — А за руку нахуя держишь его?       — Чтобы такие, как ты, не доебали ребёнка, — Тэ тоже касается рукавов.       Парни, с которыми Чонгук играл, торчат из окна кухни и с интересом наблюдают за картиной, но мальчик, дрожа от адреналина и слабого страха, резко дёргает руку Кима. Тот охает, но, не успев среагировать, поддаётся. Дверь в подъезд захлопывается.       — Так не делается. Я не ссыкло, я бы с ними побазарил, — шипит на него Тэ.       — Я знаю, что ты дохуя смельчак, но не порти день рождения Хо, — совсем ласково просит.       Когда Чонгук говорит так — тихо, немного хрипло, тонким от нервов голосом — Тэ ломается, потому что отказать не может. Этот тон проникает под кожу и поднимает гору мурашек, которые пупырышками торчат по телу.       — Спасибо, что посидел со мной, паучок, — уже чуть громче произносит, прижимаясь щекой к груди Тэхёна в лифте.       Киму хочется прыгнуть или совершить поджог, чтобы лифт к хуям встрял, а они остались так навечно вдвоём, обнимаясь в тёмной кабине. Тэхён обвивает талию Чонгука, насыщает лёгкие ароматом свежести, спелого яблока с кислинкой, пудрового риса и мыла. Чонгук же прячется от мира в осенней поре, пропитанной ментолом и дымком.       Тэ обожает, когда мальчик зовёт его паучком. Прозвище неожиданно прижилось, но по немой договорённости осталось между ними, не раскрытое никому другому из-за своей интимности. «Флаттершай» тоже звучит только тогда, когда они наедине. Оба не хотят и ни за что не будут делиться с кем-то значениями этих двух простых слов. Слишком волнительно, страшно и приятно одновременно вспоминать ту ночь, когда родились эти прозвища. Тогда произошло так много: поцелуи, слёзы, объятия, встреча рассвета.       Чонгуку порой кажется, что он до сих пор сидит на той крыше, а солнце так и зависло между небом и землёй, не решаясь подняться. Обычно на утро приходил страх, а в тот день он не вернулся. Пришли волнение, тревога, но этот пугающий ужас остался позади, сменившись лёгкой дрожью в теле. Это не просто так, а титаническими для мальчика усилиями и постоянными: «ответь Тэхёну, он не укусит», «расскажи ему больше, ты ведь хочешь», «напиши первым, он наверняка ждёт, как и ты сам» и прочими, казалось бы, глупостями. Чонгук, сам того не понимая, медленно идёт к принятию себя.       От этого так легко.       Настолько легко, что, вернувшись в комнату, он снова чувствует внутри какую-то игривую искорку. Специально поворачивается к Тэхёну, сидящему на постели, и стягивает юбку вниз, едва оттопыривая ягодицы. Нет, он не хочет близости, о чём речь, если его всё ещё будоражит даже от простых объятий, но вот дразнить Кима почему-то нравится. Чонгук делает это во всех своих проявлениях.       — Ты чё делаешь? — кажется, Тэ поперхнулся воздухом.       — Ничего, — невинно улыбается, смотря на старшего через плечо.       Его пальцы цепляют край колготок, а носком он прокатывает юбку по полу, отправляя в угол комнаты. Пусть та тян сама ищет свои вещи с утра, Чонгуку сейчас плевать.       Тэхёну от стиснутых зубов щемит челюсть. Он не планировал такого представления от Чонгука сегодня, он вообще его не планировал, бля!       Тонкие пальцы играют с тянущейся резинкой, тянут ниже, а потом вновь надевают, будто крупная сетка что-то скрывает. Нихуя подобного, Ким даже в темноте видит задницу, обтянутую чёрными боксерами, и едва выступающие из-за худобы косточки на ней. Вид прерывает падающая на тазовые кости футболка младшего.       — Ой, какая жалость, — с наимелейшей театральной улыбкой выдаёт.       — Чонгук, прекрати, — выдыхает, опуская взгляд и растирая виски руками.       — А если я не хочу, паучок? — лукаво ухмыляется.       У Тэхёна этому научился. Чёртов лисёнок, перенявший повадки лиса.       — Тогда подойди ко мне, — хрипло просит.       Тэхён его пальцем не тронет, будучи пьяным и не получившим на то разрешения, а если посмеет, сам себе этот палец отгрызёт, хрустя костями и сухожилиями. Но раз Чонгук решил играть, Тэ поддастся правилам, а может, и возьмёт всё в свои руки. Ему нравятся до дрожи эти кошки-мышки, к тому же он не придурок, не умеющий держать член в штанах. Он себя контролирует даже на пьяную голову, когда дело касается Чонгука, даже заводит руки за спину, широко расставляя и упираясь в ладони, будто физически показывая, что не коснётся, какой бы горячей и извилистой игра ни была.       — Не пойду, — уже менее задорно произносит Чонгук.       — Ко мне иди, — приказывающе рычит на него.       Этого хватает, чтобы напугать Чонгука. Его самоуверенность начинает иссякать, будто убегающий сквозь пальцы песок.       — Тэ, я…       — Называл меня паучком, вилял тут своим хвостом, а теперь стесняешься? — лениво смеётся, шире разводя бёдра.       Тэхён не еблан, просто немного пьян и увлечён, чтобы сразу различить нотки волнения в этом голоске.       — Просто, ну, это, короче…       — Сосаться не стремаешься, а сосать ссышь? — фыркает в ухмылке.       — В смысле сосать? — в шоке поворачивается на старшего.       — В самом прямом, — довольно выдаёт Тэ, но не делает ни единого движения.       Чонгук не сдерживается. Он начинает крупно дрожать и закрывает лицо руками. Его мозг орёт: «Беги!». Внутри завывает красная сирена и вертится, мерцая. Мальчик же не может пошевелиться, оставаясь на месте, словно его ноги гвоздями прибили к земле. Он так и стоит в колготках и футболке, испуганно рыдая в ладони.       Слёзы катятся по щекам, перебегают на запястья, прячутся в изгибе локтя, мерзкими следами увлажняя их. Чонгуку действительно очень страшно. Он уже мысленно пытается смириться с тем, что сейчас будет, даже едва сгибает ноги в коленях, пока старший сидит в какой-то смеси ужаса и ненависти к себе.       Боже, он перегнул палку? Сам довёл до адской истерики того, кого обещал беречь. Тэхён ненавидит себя. Трезвеет почти мгновенно и выпрямляется на постели, резко сводя ноги.       Он стягивает с себя кофту, быстро натягивает на мальчика, пытаясь согреть хоть так, окутать безопасным ароматом, залюбить максимально сильно. Какой же он еблан. Как теперь исправить это?       — Флаттершай, ты испугался? Прости… Господи, Чонгук, извини, — Тэ перетягивает младшего на свои колени и одаривает поцелуями влажные виски.       Тот лишь всхлипывает, кивает нервно и прячется в его груди. Жмётся, ластится, всё равно пытается укрыться в Тэхёне, даже от него самого.       — Ты же сам начал шутить, поэтому я подхватил… я бы никогда не сделал ничего такого, правда, — трезво шепчет.       — Да, мне было смешно и хорошо… а потом я представил, что всё это правда и…       Чонгук не может договорить. Комочком сворачивается на Тэхёне, укладывается щекой на его грудь, ютится, почти пропадая в его руках. Серая толстовка приятно обвивает его тело, а руки Тэ сверху дополняют уютный кокон.       Ким жмёт самое дорогое, что имеет, к своему колотящемуся сердцу и с лаской гладит по голове, массирует плечи, раскачивается, утешая младшего. Он, блять, напугал Чонгука. Простить себя будет невозможно. Думать про это перестать не может.       — Извини меня, если получится. Блять, как же это крипово, — хрипит на самого себя Тэ. — Я заигрался, блять… Чонгук-и, умоляю, я правда и не думал об этом…       На Чонгука гроздьями сыпятся поцелуи влажных губ, клеймят, пока руки Тэхёна нервно стягивают с него колготки и с каким-то остервенением выкидывают на пол к юбке. К чёрту эту странную атрибутику. Тэ её ненавидит теперь.       — Я не злюсь и не обижаюсь… Я очень испугался, не делай так больше, — тихонечко просит.       — Нахуя ты просишь? Очевидно, что не буду, — бормочет в его волосы. — Ты же мой.       Прикрывая глаза, Тэ чувствует, как собственные ресницы мокнут, но слёзы он прячет в каштановых волосах, едва слышно всхлипывая. Чонгук не понимает этого, давится в собственной истерике, уже смеясь в слезах от облегчения.       — Правда твой? — робко спрашивает, надеясь, что Тэхён не услышит.       Такие вещи мимо ушей пропустить невозможно.       — Конечно, Флаттершай. С ног до головы, бля, мой.       Чонгук выдыхает спокойно и с силой наваливается боком на торс Тэ, валя его на постель. Он вытягивает из-под них одеяло, накидывает сверху, пряча весь стыд и срам, выдыхает блаженно, чувствуя прохладный хлопок на бёдрах, и устраивается макушкой на груди Кима. Ему так удобно. Чон перекидывает руку через его талию, ногу забрасывает на бёдра, пытаясь окончательно успокоиться, пуская последние слёзы, бегущие по проложенным красным дорожкам тонкими родничками.       — Ты тоже мой, — вдруг нарушает хрипом тишину Чонгук.       Тэхён не умеет бороться с такими сильными чувствами. Он обхватывает младшего двумя руками и с силой сжимает, прячась в мягких прядях. Сейчас задушит, если не выпустит, но слов не хватает. Сердце разлетается острыми осколками, будто граната, и задевает каждую клеточку его существования, впиваясь, не давая забыть. Пусть парню сотрут память, он не посмеет упустить из неё этот фрагмент, вцепится зубами, забыв всё остальное, потому что Чонгук пролепетал ему три очень важных слова.       Тэхён в него бесповоротно.