Человеческое тело

Эта гусеница была безумна, озлоблена, с желание превосходства над другими видами. Мейбел сама себе не могла объяснить, почему ей это понравилось. Она смотрела на него своими бобриными глазками и сожалела, что нельзя сделать такого маленького репликанта. Ей очень хотелось узнать этого мальчишку поближе… *** Джерри офигел в первый раз, когда сознание безумной бабочки запихали в его клон. Джерри офигел во второй раз, когда увидел как Мейбел смотрит на его двойника, с вожделением и азартом. Между этими двумя возникла осязаемая химия, от которой нельзя было спрятаться. Мейбел нежно закусила губу, когда Титус навис над ней со своей безумной улыбкой. Они смотрели друг другу в глаза, два противоположных мира, добра и зла. — Спасибо, моя прекрасная девочка — Его пальцы нежно скользнули по ее шей, от чего она вздрогнула, но совсем не от ужаса — Если бы ты не прихлопнула мою мать, я бы так и остался мелким и незамеченным червяком. Он придвинулся ближе к ее уху, шепча так, чтоб больше никто не слышал. — Удивительное тело, столько новых ощущений, я буквально чувствую как ты его хочешь, как я бы хотел кусочек сахара. — Пальцы опустились ещё ниже, по груди, животу, возвращаясь к рукам, словно он боялся стряхнуть пыльцу с ее крыльев — Знать бы ещё, как тебе дать то что ты хочешь. — Я вас не смущаю? — Джерри подал голос, обращая на себя внимание — Мейбел, не вздумай! Это моё тело! — Не бойся, меня на всех хватит, — Титус повернул к нему голову так неестественно, что у реального человека бы шея сломалась — Но сначала, та, что сделала меня королём. Провода, что ее связывали ослабли и Титус стал сматывать их словно кокон. Круг за кругом, его улыбка становилась все безумнее, а у Мейбел все сильнее сжималось внутри предвкушением. — Давай Танака, — Он склонился к ней, не решаясь зарыться носом в волосы, для него это все равно что смять крылья — Покажи мне, как люди любят друг друга. — Это будет мешать, — её пальцы скользнули на ремень, под взгляд ошарашенного Джерри — Я не очень умею, но буду стараться. — А я, никогда о таком и не мечтал. Мейбел опустилась на колени с грацией, которой Джерри никогда в ней не замечал. Она подняла на Титуса глаза, и в их влажной глубине плескалась такая откровенная, такая первобытная жажда, что у мэра пересохло во рту. Она взяла член клона в рот медленно, словно пробуя на вкус что-то невероятно редкое и сладкое. Её губы сомкнулись вокруг головки и она замерла на секунду, привыкая к ощущению, к запаху, к самой интимности момента. Джерри видел, как дрогнули её веки, как она прикрыла глаза. Титус ахнул. Звук вырвался из его горла совершенно нечеловеческий — не то стон, не то стрекот, не то вибрация, от которой у Джерри мурашки побежали по коже. Голова Титуса запрокинулась, обнажая линию горла, пульсирующую жилку на шее, и его пальцы сами собой опустились на макушку Мейбел, зарываясь в её волосы с той же нерешительностью, с какой минуту назад он боялся коснуться их. — Вау… — выдохнул он, и в этом единственном слове смешалось изумление, восторг и благоговейный ужас. — Ради такого… ради такого стоило стать человеком. Движения стали увереннее, смелее. Она взяла глубже, насколько позволяло горло, и Джерри видел, как напряглись мышцы её спины под тонкой тканью футболки, как она ритмично двигала головой, беря в рот всё больше. Слюна блестела на её губах, стекала по подбородку. Она сосала с такой самоотдачей, с такой жадностью, словно утоляла многолетний голод. Титус стоял над ней, расставив ноги для устойчивости — его новое тело училось справляться с первым человеческим наслаждением. Его грудь вздымалась часто и неровно, на лбу выступила испарина. Он смотрел вниз, на Мейбел, и его безумные, прекрасные глаза горели чистым, незамутнённым удивлением. — Это невероятно, — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. — Почему вы не занимаетесь этим каждый день? — Он не знал слов, не знал, как описать то, что с ним происходило. Его рука в волосах Мейбел сжалась сильнее, не принуждая, но направляя, и она послушно ускорилась, беря ещё глубже. Из горла Титуса вырвался низкий, вибрирующий стон, и его бёдра дрогнули, инстинктивно подаваясь навстречу. Мейбел выпустила член изо рта на секунду, чтобы перевести дыхание, и Джерри увидел тонкую ниточку слюны, соединяющую её припухшие губы с влажной головкой. Она облизнулась, глядя прямо в глаза Титуса, и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Джерри внутри всё переворачивалось. — Тебе нравится? — спросила она хрипло, и в её голосе звучала гордость. — Ты даже не представляешь как! — выдохнул он, и его пальцы в её волосах снова сжались, притягивая обратно. — Пожалуйста… не останавливайся. Она взяла его снова, ещё глубже, ещё быстрее, и Джерри, прикованный к стулу, смотрел на это с застывшим в горле криком и пульсирующим в паху желанием, ненавидя себя за то, как сильно ему хочется оказаться на месте своего собственного клона. Испугавшись накатывающего оргазма, Титус остановил и помог Мейбел подняться с колен. Он уложил её на холодный стол, и она даже не вздрогнула от прикосновения стали к разгорячённой коже. Только ощущала, как с нее стягивают штаны вместе с трусами. Джерри сглотнул. Во рту пересохло настолько, что язык, казалось, прилип к нёбу. Он видел, как его собственные руки — скользнули по обнаженным бёдрам Мейбел, раздвигая их. Медленно. Как бабочка расправляет крылья перед тем, как взлететь. Запах влек его дальше, Титус опустился на колени перед столом, разглядывая женские половые органы во всей красе. — Ты пахнешь… — прошептал он, и его голос вибрировал. — Как нектар. Первое касание его языка было невесомым, пробным. Он просто провёл кончиком по складкам её розовой плоти, собирая влагу. На его лице отразилось чистое, первобытное наслаждение, когда Мейбел вздрогнула и замерла неподвижно. Он лизнул снова, уже смелее, и его язык двигался совсем не так, как двигался бы человеческий. Этот язык был быстрее, гибче. Титус исследовал её неторопливо, с терпением насекомого, пробующего новый цветок. Он находил самые чувствительные места и возвращался к ним снова и снова, словно запоминая где у этого цветка самые сладкие места. Титус пил из неё, как бабочка пьёт нектар — долго, смакуя, упиваясь каждым мгновением. Его язык порхал по её самым чувствительным местам, то невесомо касаясь, то надавливая, то описывая круги вокруг клитора, заставляя Мейбел выгибаться на холодном металле стола. Он проникал в неё, вылизывал, дразнил, доводил до исступления, и каждый раз, когда она была уже на грани, он менял ритм. Иногда он отрывался, чтобы перевести дыхание, и тогда смотрел на неё снизу вверх с таким обожанием, с такой дикой, нечеловеческой нежностью, что это разрывало сердце. — Ты дрожишь, — заметил он, его пальцы скользнули внутрь неё, продолжая ласку, пока язык отдыхал. Он двигал ими медленно, исследуя, чувствуя, как её внутренние стенки сжимаются вокруг него. — Я не понимаю… не понимаю… В его голосе звучала растерянность существа, впервые столкнувшегося с такой сложной, такой совершенной механикой наслаждения. Он знал, что ему нравится, знал, что ей нравится, но логика этого процесса ускользала от него. Джерри смотрел, забыв, как дышать. Воздух в комнате, казалось, загустел до состояния сиропа. Его член стоял каменным колом, упираясь в ткань трусов, натягивая её до предела, и каждый стон Мейбел, каждый всхлип, каждый прерывистый выдох отдавались пульсацией в его паху. Он видел, как его собственное лицо, блестит от соков Мейбел, как его глаза наполняются сначала страхом перед неизведанным, а затем диким, первобытным желанием, требующим разрядки. — Нужно… вставить член… — Джерри прохрипел эту подсказку сорванным голосом, сам не веря, что помогает этому существу. Но его тело горело, требуя завершения, и он уже не мог отделить себя от того, что происходило на столе. — То, что она вылизывала… туда, где сейчас твои пальцы. Замерев, махаон вдруг выпрямился. Его пальцы медленно выскользнули из Мейбел, и она жалобно всхлипнула от потери, приподнимая бёдра в бессознательной попытке удержать ласку. Титус обернулся на Джерри, и в этом взгляде не было ничего от того безумца. Это был взгляд ребёнка, впервые увидевшего сложную игрушку и вопрошающего у старшего: «Правильно ли я всё делаю?». Он приподнялся, и Джерри увидел, как его член — его собственный член, его точная копия — налился тёмной кровью, с головки сочилась прозрачная смазка. Титус приставил его ко входу во влагалище, но замер, не решаясь двинуться дальше, словно боялся причинить вред или нарушить хрупкую гармонию момента. Джерри, прикованный к стулу, смотрел на это и чувствовал, как внутри закипает что-то древнее, инстинктивное. Он кивнул, не в силах произнести ни слова. Только кивок. Один короткий, резкий. Для Титуса этого было достаточно. Он перевёл взгляд на Мейбел, и его безумная улыбка вернулась, но теперь в ней появилось что-то новое — уверенность. Он навис над ней, опираясь на руки по бокам от её головы, и медленно начал толкаться внутрь.Наконец он вошёл до краев, замер на мгновение, привыкая к ощущению тесноты, жара, влаги, сжимающей его со всех сторон, и выдохнул: — Блять, это прекрасно. Это всё, что он смог сказать. Одна фраза , вместившее в себя открытие целого нового мира. — Я кажется, даже… не хочу вас теперь всех истребить. — Он начал двигаться, не быстро, но интенсивно, выбивая из Мейбел стоны, от которых по позвоночнику Джерри шёл электрический ток. Каждый всхлип, каждый прерывистый выдох отдавался в его паху спазмом. — Почему это так хорошо? Почему вы, люди, можете делать так приятно? — голос Титуса срывался на хрип, в нём звучало искреннее, детское недоумение перед лицом такого совершенного наслаждения. Рука Мейбел, скользнула вниз, к себе между ног. Джерри видел, как её пальцы накрыли клитор, как они задвигались в такт толчкам Титуса. Сам Титус заворожённо смотрел на это — на то, как она трогает себя там, где их тела сцепились в одно целое. С каждым её движением она становилась теснее, мокрее, горячее. Взгляд её стал совсем туманным, расфокусированным, грудь вздымалась часто и неровно, соски затвердели до боли. А внизу живота у нового тела становилось всё слаще. Джерри видел это по собственному лицу — по тому, как исчезла безумная улыбка, сменившись гримасой чистого, животного наслаждения. Титус уже не мог говорить, он только открывал рот в беззвучном крике и тяжело стонал, ускоряясь, вбиваясь в неё всё глубже и глубже. Ему хотелось скорее добраться до конца, дать этому телу всё, на что оно способно, утопить себя в неизвестном ему удовольствии. Это что-то, что поднималось по позвоночнику, разливалось по венам, отключало мысли, оставляя только чувства. Лютый, сладкий, всепоглощающий эгоизм зарождающейся жизни. — Я щас кончу… — Мейбел прошептала это пересохшими, припухшими губами, подаваясь бёдрами навстречу, ловя каждый толчок, заставляя его войти ещё глубже. — Джерри… ах… быстрее… я сейчас… сейчас кончаю… ах, Джерри… Она прошептала его имя, запрокинув голову, выгибаясь на столе так, что, казалось, сейчас сломается пополам. Там, внизу, всё, что сковывало член Титуса, за пульсировало, зажило своей жизнью, сжимаясь и разжимаясь вокруг него в совершенном, древнем ритме, затягивая ещё глубже, ещё отчаяннее. Титус взвыл, в нём смешались вибрация, стрекот и низкий рык. Он ускорился как зверь, загоняя себя в неё как можно глубже, раз за разом, пока последний, самый глубокий толчок не погрузил его до самого основания, и он кончил, наполняя её собой, изливаясь горячими, толчкообразными струями глубоко внутри. Его первый в жизни оргазм ослепил. В ушах зашумело, словно туда залили кипяток, зубы заскрипели друг о друга с такой силой, что Джерри показалось — ещё мгновение, и они раскрошатся в пыль. Тело Титуса выгнулось, затряслось в конвульсиях, и он рухнул вниз, уронив голову ей на грудь, тяжело дыша, всей кожей впитывая её пульсирующее, содрогающееся нутро. — Невероятно… — выдохнул он в её кожу, и голос звучал глухо, обессиленно. — Невозможно… Вы, люди… твари… не заслуживаете такого… А бедный Джерри сидел прикованный, и горло его сдавило спазмом. С каждым вздохом емк становилось только хуже. Эта девочка — его Мейбел, странная, нелепая, с бобриными глазками — кончила с его именем на губах. Глядя в лицо его клона, чувствуя внутри себя чужое семя. — Ну какие же вы сволочи, — Он чуть ли не плакал, глядя на то как Мейбел дарит Титусу его первый поцелуй — Я же теперь…Я же… Разорвав контакт губ, Титус со своей бешеной улыбкой выпрямился, хрустнул шеей и надел штаны. Следующее что помнит Джерри, это как он же сам опустился перед ним на колени, стягивая трусы. И возможности сопротивляться не было. Титус облизнул сочащуюся головку члена, пробуя его на вкус кончиком языка — осторожно, как в первый раз пробуют незнакомый фрукт. Затем, набравшись уверенности, он коснулся его губами, повторяя всё точно так, как ему делала Мейбел. Те же движения, та же нежность, та же благоговейная медлительность. Джерри замер, забыв, как дышать. Это выглядело так, словно само его отражение посмотрело на него с вожделением и ответило взаимностью. И чёрт, ему это нравилось. Нравилось настолько, что он понял — надолго его не хватит. Тёплые, чуть шершавые губы смыкались вокруг головки, язык выписывал немыслимые узоры, и Джерри выгнулся в путах, чувствуя, как напряжение достигает предела за считанные секунды. В отличие от людей, Титус смог одним движением проглотить член целиком, до самого основания. У него не было рвотного рефлекса — или он просто не знал, что это такое. Но горло было таким же горячим, таким же узким, таким же живым, сжимающимся в ритме глотка. Джерри заскулил громко и излился ему прямо в горло, даже не пытаясь сдерживаться. Толчок за толчком, горячо и обильно, пока в глазах не потемнело от остроты ощущений. Титус принял всё. Не поперхнулся, не отстранился. Он просто замер на мгновение, а затем медленно, с явным удовольствием, начал двигать горлом, словно сцеживая последние капли. Когда он наконец отпустил, на его губах блестела сперма, и он попробовал её на языке, смакуя, как настоящий гурман. — Неплохо! — объявил он с довольной улыбкой, облизывая губы. — Но Мейбел слаще. Он наклонился к Джерри и прежде чем тот успел сообразить, что происходит, прижался к его губам в том же ритуале поцелуя, что и с Мейбел. Разделяя с ним вкус его же собственной спермы. Язык Титуса скользнул внутрь, дразнящий, настойчивый, и Джерри почувствовал, как по телу снова пробегает дрожь — совсем другого свойства, но не менее сильная. — Ебануться… — прошептал Джерри в поцелуй, чувствуя, как реальность окончательно плавится вокруг него. Ему это нравилось. Всё это. Каждая безумная секунда. Он сходил с ума, и это было прекрасно. Когда Титус наконец отстранился, довольно облизываясь, Джерри выдохнул, тряхнул головой и закричал: — Развяжите меня!

***

Джерри возвращался домой уставший, вымотанный до такой степени, что каждый шаг отдавался тупой болью в висках. День выдался напряжённый до невозможности. Отсутствие на митинге в тот роковой день пришлось объяснять так подробно, что он сам себе удивлялся — откуда столько медицинских терминов вылезло из головы. Но отсутствие тогда было обоснованно куда более странными персонажами, чем выдуманные болезни. — Вы охренели? — Он осмотрелся по сторонам, вжимая голову в плечи. — А если кто-нибудь увидит? Два мэра. Одно лицо. Одна фигура. Одинаковые до последней родинки. Можно было бы попытаться сказать прессе, что это просто очень, очень похожий человек, дальний родственник, троюродный брат из глубинки. Но при таком детальном сходстве не выйдет. Титус был идеальной копией — той самой, от которой у любого журналиста включилось бы режим охоты за сенсацией. — Он узнал, для чего нужен секс, — Мейбел пожала плечами таким тоном, словно объясняла, почему на газоне вырос одуванчик. Она сидела на лужайке, прямо на траве, которая уже начала подниматься после того, как её подстригли в прошлый раз. Рядом с ней стоял Титус, внимательно наблюдающий за её действиями с таким сосредоточенным выражением лица, словно от этого зависела судьба вселенной. — Давай яйца! — вдруг рявкнул он, топнув ногой, как капризный ребёнок. — Нормальная трава, чего ты не откладываешь? У меня не так много времени тут ждать тебя! Мейбел вздохнула с терпением человека, которому приходится объяснять элементарные вещи полному идиоту. Она подняла свой бесконечно глубокие глаза на Джерри и тихо прошептала, чтоб Титус не услышал. — После спаривания самки бабочки улетают на луга и ищут подходящее растение для откладки яиц. — Она кивнула в сторону Титуса, который всё ещё сверлил взглядом несчастную траву, на глазах его наворачиваются слёзы. — Он ждёт потомство. — А… и он… помирать собрался? — Джерри ткнул пальцем в своего клона, который при слове «потомство» встрепенулся и снова уставился на Мейбел с надеждой. — Кхм… Титус, нам надо поговорить. Воспитывать «на вид» сорокалетнего мужика с собственным лицом оказалось тем ещё испытанием для Джерри. Особенно когда этот мужик по ночам вытрахивает тебя до пустых яиц каждый день — и в прямом, и в переносном смысле. А заодно и твою новую молодую любовницу в придачу. Джерри уже сбился со счёта, сколько раз за эту неделю они втроём оказывались в одной постели, и каждый раз Титус открывал для себя что-то новое в человеческой физиологии, требуя немедленных экспериментов. Пришлось вновь долго объяснять и напоминать Титусу, что он больше не бабочка. Что он сейчас, есть и будет человек. А у людей процесс размножения занимает куда больше времени и выглядит совсем иначе, чем у чешуекрылых. — У людей не бывает яиц — Джерри осторожно погладил Титуса по спине, чувствуя себя учителем младших классов, втолковывающим таблицу умножения —Яйца — это у птиц, у рептилий, у бабочек. А у людей — беременность. Девять месяцев. Ребёнок растёт внутри женщины и потом рождается через вагину, то самое место, куда ты свой член суешь. — Внутри? — переспросил Титус, косясь на Мейбел. — Но я туда все отдал, до последней капли. Много раз. Должно получиться. — Получится, — вздохнул Джерри. — Но не сразу. — Он потёр переносицу, собираясь с мыслями. — Когда рождается ребенок, ты не умираешь. Ты остаёшься и помогаешь растить детей, до самой старости. — Так я буду жить? — У Титуса округлились глаза, он посмотрел на Мейбел уже с надеждой. — Я увижу своих личинок? Правда? Ты не врешь? Титус нахмурился, переваривая информацию. Потом посмотрел на траву, на Мейбел, снова на Джерри. Словно он мог ему врать. — Клянусь, люди не умирают после секса, ты же неделю им уже занимался. — У меня будут личинки! Человеческие личинки! — Ребенок, у людей это называется ребенок, один, может два, но не целый выводок. Поднявшись с травы, Мейбел подошла к своим любовникам, у нее затекли ноги, поэтому она немного прихрамывала. — Меня он не стал слушать.— Девушка с улыбкой посмотрела на Джерри, благодаря его за спасение — Уже третий час ищем нужную зелень, для личинок. — Ты не самец, — Буркнул Титус обнимая её и прижимая к груди — Ты не поймёшь, что значит отдать жизнь за потомство! — Вообще-то, я женщина и они чаще умирают от родовой деятельности, чем мужики! Она пробубнила это ему в грудь, где билось нормальное, человеческое сердце — Ты умрёшь, ради моих ребёнок? — На глазах Титуса выступили детские слезы, все же Мейбел была первой и единственной женщиной, что подарили ему новый смысл жизни — Я не хочу, нет, значит секс только в Джерри! — Господи, — Джерри ощутил боль в анальном сфинктере на этих словах, Титус в порыве страсти часто забывал, что ему нужно больше смазки, чем женщине — Пойдёмте в дом, умоляю вас. Я единственный, кто кормит этот дурдом, не ломайте мне карьеру. Дома Мейбел взяла на себя обязательства по готовке ужина, завтрак оставался за Джерри, пока они с Титусом спали в обнимку. Достав из холодильника замаринованные стейки, она поставила сковороду на плиту, пока Джерри и Титус разговаривали о человеческом размножение. — Вот, смотри — Джерри в телефоне показывал Титусу схему половой системы у женщин и мужчин — Когда сперма попадает в женщину, сперматозоиды рвутся к яйцеклетке, самый лучший из них достигнет и оплодотворит. Тогда, начнет развиваться ребенок внутри живота женщины и только спустя девять месяцев , если все будет хорошо, родиться ребенок. — Что значит если? Испуг у ребенка во взрослом теле был такой силы, что он даже подскочил со стула, хватая Джерри за воротник рубашки. Вопрос потомства для Титуса стоял крепко, даже больше сохранения собственной жизни. — Во время беременности, может случиться, — Джерри запнулся, пытаясь подобрать правильные слова под понятие выкидыш — Беда. Если женщину сильно обидеть, навредить ей болью, ребенок может выйти из нее раньше, чем сможет жить самостоятельно. Отпустив рубашку, Титус резко развернулся к Мейбел, у этого пацана сейчас весь мир перевернулся с ног на голову. — Значит, Мейбел нужно беречь, пока не родиться ребенок? — Мейбел нужно беречь всегда, вне зависимости от ребенка.— Джерри сказал это так четко и строго, что у Мейбел из рук выпала лопатка для сковороды — Но ты правильно понял, если мать умрет, то ребенок лишиться молока, тепла, защиты, всего что делает его счастливым. — И что я должен делать, чтоб ее уберечь? Довольная Мейбел обернулась к ним, одним только взглядом задавая вопрос «Да Джерри, что?» И Джерри стушевался, замялся, пряча взгляд куда-то в стол. Он набрал грудь полной воздуха, выпалив все, что чувствует и думает. — Ты должен заботиться о ней, так, словно ничего важнее в этой жизни нет. — Он говорил от всего сердца, то что давно в нем зрело — Ты должен отдать жизнь, если ей угрожает опасность! Заботиться о ее детях, кормить их, защищать, лечить, все чтоб они жили и были в безопасности. На этих словах с лица Мейбел сползла её обычная ехидная улыбка. Она смотрела на Джерри так, словно видела его впервые — не уставшего, вечно ворчащего мужчину, а кого-то другого. Того, кто прятался за маской цинизма и усталости. В её голове промелькнула мысль, от которой внутри всё сладко заныло: бросить пить противозачаточные. — То есть я всё же должен умереть? — растерянно переспросил Титус, нарушая повисшую тишину. — Ты должен бороться за свою жизнь, — твёрдо сказал Джерри. — Ради неё. Ведь если ты умрёшь, то никто больше о ней не позаботится. Титус замолчал, переваривая эту мысль. В его голове роились сотни ощущений, ярких и хаотичных, как стая тропических бабочек. Им с Мейбел обоим вдруг показалось, что размножение — это прекрасная идея в сложившихся обстоятельствах. Но где-то глубоко внутри существа, которое ещё неделю назад было гусеницей, зарождалось новое, пугающее чувство. Если самка умрёт, вся его жизнь будет напрасна. Никакая другая ему не нужна. Любая другая будет уже не та. Только Мейбел. Только её тепло, её смех, её руки в его волосах. Только она. Ужин, как обычно, подгорел. Но хотя бы посолить не забыла, подумал Джерри, разрезая свой кусок мяса и отмечая про себя, что угольная корочка придаёт стейку пикантную горчинку. Титус же игнорировал столовые приборы из принципа. Он рвал стейк руками, активно запихивая самые сочные кусочки в рот Мейбел. — Ешь, тебе говорят! — Мейбел как могла выворачивалась, не успевая проглотить ещё предыдущий кусок. — Ребёнок должен быть сильным! О том, что люди чаще всего занимаются сексом просто ради удовольствия, они решили ему не рассказывать. А то ведь таблетки спрячет, в надежде получить «потомство» любой ценой. И хрен его потом отговоришь. — Я наелась! — взмолилась Мейбел, отбиваясь от очередного куска мяса. — Клянусь, клянусь, я сыта! Хватит, ты бешеная гусеница! — Я уже бабочка! — обиженно воскликнул Титус, расставляя руки в стороны, словно это были крылья. — Я взрослый и прекрасный самец! Джерри, сытый и уставший, откинулся на стул и прикрыл глаза. Их бабочка, с его собственным лицом, активно доказывал Мейбел, что он самый красивый, самый большой и самый важный мужчина в её жизни. Это было так сюрреалистично, что даже смеяться не хотелось — только наблюдать. — Джерри, — Мейбел специально дождалась, пока они поедят, чтобы поднять эту тему. — Есть ещё одна проблема, которую ему надо объяснить. Джерри приоткрыл один глаз. — У меня месячные начались, — выпалила она. — Так что секса пока не будет. У Титуса крылья мгновенно опустились. Для него «не будет секса» звучало как «не будет еды». Он уставился на Мейбел круглыми глазами, в которых читалась настоящая трагедия. — Как же с вами сложно, — простонал Джерри, чувствуя, как силы окончательно покидают его. Голос звучал уже как шёпот — всё, что он хотел, это лечь спать и проснуться в завтрашнем дне. — Я устал. Пожалуйста, давайте завтра утром. В голове почему-то всплыли воспоминания. Тот день, когда они с Мейбел решали судьбу этого недоразумения с воображаемыми крыльями вместо рук. Она сказала что-то вроде: «Это ребёнок, Джерри. В большом и страшном мире». И добавила: «Мы не можем его бросить. Мы уже его совратили». И он тогда пошёл у неё на поводу. Совершенно не понимая, в какое пекло лезет. За эту неделю они учили его ходить, двигать руками, фокусировать взгляд. Но Титусу только размножаться и хочется. Ему эти ваши буквы, цифры, культуру — оставьте себе. Он здесь, чтобы удовольствие получать. Иначе зачем ещё быть человеком? Иногда Джерри закрывался у себя в кабинете на работе и мечтал. Мечтал, что вернётся домой, а там никого не будет. Ни этой девочки, по которой он сходит с ума уже который месяц. Ни его собственного клона с мозгами бабочки. У него и так жизнь наполнена ответственностью, так ещё и эти двое… Но потом он вспоминал, как Мейбел смеётся, запрокидывая голову, и как Титус смотрит на неё с таким обожанием, что у самого Джерри сердце сжимается. И понимал: никуда он от них не денется. — Ты выглядишь иначе, — Титус осторожно взял его за руку, утягивая в сторону лестницы. — Идём… — Сегодня не будет секса, — устало пробормотал Джерри, позволяя себя тащить. — Мейбел нельзя. Я устал, Титус. Люди не бесконечные. — Я понимаю, — серьёзно кивнул клон. Он всё ещё тянул Джерри в спальню. Следом шла и Мейбел — её глаза тоже слипались, потому что откладывать яйца, пусть и метафорические, дело нелёгкое. В спальне Титус повёл себя неожиданно. Его пальцы, уже окрепшие и уверенные, скользнули к узлу галстука Джерри, расправляя его. Галстук, пиджак, рубашка — всё это полетело на пол, несмотря на то, что Джерри сто раз объяснял, что с его вещами так нельзя. Мейбел, уже переодетая в пижаму, сидела на кровати и наблюдала. Она ожидала более жёстких действий — этот клон всё чаще требовал, и его напор иногда пугал. Но Титус осторожно, почти нежно подтолкнул Джерри в постель. Видимо, лекция о заботе не прошла даром. — Что с ним? — Титус уселся верхом на ягодицы Джерри, который даже не сопротивлялся — просто лежал животом на кровати, полностью расслабленный. — Однажды я съел целый куст жимолости и не мог пошевелиться. Мейбел тихо фыркнула, укладываясь рядом. — Почти то же самое, — пояснила она, наблюдая, как Титус водит пальцами по спине Джерри, словно бабочка гладила лепестки цветов собирая пыльцу — от плеч к пояснице, медленно и нежно. — Если долго работать и мало спать, человек перестаёт быть бодрым. Силы кончаются. Титус замер. Его пальцы оторвались от спины, поджались в ладонь. Ему стало очень горько на душе, от этого, ему показалось, что он не может прикасаться к Джерри. — Так это из-за меня? — В его голосе послышался настоящий детский страх, он сделал что-то плохое. — Потому что я не заботился о нём и всё время делал секс? — Нет, — пробубнил Джерри в подушку, даже не открывая глаз. Ему нравилось, когда его гладили. Нравилось так, что он готов был признаться в этом вслух. — Просто у меня тяжёлая работа. Не останавливайся. Прикосновения вернулись. Пальцы Титуса двигались по его спине с такой нежностью, с такой чуткостью, что головная боль, мучившая Джерри весь вечер, начала отступать. Тело расслаблялось, проваливаясь в мягкое тепло. Сон подкрадывался медленно и тягуче, смывая все плохие мысли, всю усталость, всё раздражение. — Тепло, — тихо сказал Титус, прижимая свободную руку к груди. — Вот тут. — Да, это нормально, — прошептала Мейбел, прижимаясь к боку уснувшего Джерри и целуя его в нос. — Мне тоже тепло. Титус лёг с другого бока, осторожно накрывая их обоих одеялом. Так они и уснули — втроём, сплетясь в один живой, дышащий клубок. Джерри впервые за много лет приснился тёплый сон. Там не было работы, не было проблем, не было одиночества, которое он привык носить в себе как вторую кожу. Он был бабочкой, что собирает пыльцу и пьёт нектар. *** Долго и упорно Мейбел вымаливала у Джерри поездку на море. Уже август, пляжный сезон почти закончился, а она месяц сидит дома и караулит их бабочку. Месяц без нормального отдыха, без солнца, без возможности просто поваляться на песке и послушать волны. В конце концов, несмотря на риски и сомнения, он сдался. Джерри забронировал отдалённый от людских глаз дом у океана — небольшой, из кирпича, стоящий прямо на берегу так, что волны разбивались о сваи в двадцати метрах. Ему свято пообещали уединённые выходные, без интернета, без посторонних, без всего, что напоминало бы о работе. Титус наблюдал за тем, как они собирают вещи, с неподдельным интересом. Он не понимал, зачем его люди запихивают одежду в квадратные сумки, зачем примеряют на него какие-то странные тонкие футболки и смешные короткие штаны, которые Мейбел назвала «плавками». Особенно его заинтриговал огромный разноцветный обруч, наполненный воздухом. Дорога заняла несколько часов. Титус дремал на заднем сиденье и проснулся от того, что машина остановилась, а Джерри вышел наружу, хлопнув дверью. Ужас заполнил краснотой его душу. Потому что перед Титусом простиралось нечто такое, что его мозг отказывался принимать. Бескрайняя, бесконечная вода. Вода. Вода. Смерть. Один неосторожный взмах крыльями над лужей — и ты навсегда прилипнешь к поверхности. Крылья намокают, становятся тяжёлыми, бесполезными. Ты бьёшься, пытаешься взлететь, но вода тянет вниз, заливает глаза, дыхательные отверстия, и ты тонешь. Медленно. Неотвратимо. — НЕТ! — заорал Титус так, что чайки на крыше дома подскочили и разлетелись в разные стороны. — Нет, нет, нет, пожалуйста, не убивайте! Он вцепился в открытую дверь машины мёртвой хваткой, захлопывая её прямо перед носом Джерри. Всё его тело напряглось, глаза расширились от животного, первобытного ужаса. Он вжался в сиденье, поджал ноги, вцепился в спинку переднего кресла так, что из ногтей пошла кровь. Из его горла вырывались нечленораздельные звуки — не то всхлипы, не то крики. Слова застряли где-то глубоко, заблокированные ужасом. После попытки договориться, Джерри с психу схватил своего клона за ногу, пытаясь насильно вытянуть его из машины. Титус лягнулся, вслепую, наугад, и заорал ещё громче. — Да что с ним такое?! — Джерри отпустил его ногу, окончательно психанув, и выпрямился. Он посмотрел на Мейбел, которая стояла рядом с кругом в руках и хлопала глазами. — Это была твоя идея, ты и разбирайся! И он просто развернулся, уходя в дом, ворча себе под нос что-то о том, что его жизнь превратилась в блядский цирк с бабочками. Терпение его было на исходе, Мейбел это понимала: совсем скоро они с Титусом останутся без него. Тяжело вздохнув, Танака отложила круг и забралась на заднее сиденье к Титусу, которого трясло как эпилептика. Он тут же прильнул к ней, вцепившись пальцами в платье и уткнувшись лицом в живот. — Успокойся, — Мейбел гладила его по голове, перебирая волосы. — Никто тебя больше не тронет. Ты в безопасности. — Я таких огромных луж никогда не видел, — голос Титуса звучал глухо, сдавленно. Он говорил в её колени, не поднимая головы. — Там можно утопить всю мою колонию. Весь выводок. — Это океан, Титус. Людям нравится океан. — Я не людь! — Он вскинул голову, и Мейбел увидела в его глазах настоящие слёзы. Огромный сорокалетний мужик с телом Джерри плакал от страха перед водой. — Я больше не хочу быть людью! Я хочу в лес, на полянку, к цветочкам! Там безопасно, там сухо! Давай убежим? Мейбел смотрела на него и чувствовала, как сердце разрывается от жалости. Для неё океан был мечтой, отдыхом, свободой. Для него — смертельной угрозой, закодированной в каждом нервном окончании миллионами лет эволюции. — Может, тогда просто посидим здесь? — Она уже мысленно попрощалась с отдыхом на берегу, лишь бы это чудо науки успокоилось. — Я никуда не уйду, обещаю. — А как же Джерри? — Джерри… с ним всё сложно. Как и с любым другим человеком. — Как со мной? — Нет, — Мейбел улыбнулась, продолжая гладить его по голове. Её взгляд ушёл в окно, на бескрайнюю гладь океана. — С тобой как раз всё просто. Ты как открытая книга — всё, что у тебя внутри, сразу видно. А Джерри… Она замолчала, подбирая слова. — Его жизнь была долгой. Гораздо дольше, чем у нас с тобой. Мне почти двадцать, а ему сорок. У него нет детей, мама недавно умерла, работа — просто адская. Он очень устал, Титус. Ему хочется, чтобы хоть что-то в жизни было просто. Чтобы мы были просто. Титус поднял голову с её колен, и в его глазах отразился новый ужас — совсем другого свойства, чем страх перед океаном. — Сорок лет? — переспросил он медленно, словно пробуя цифру на вкус. — Это же… — он замолчал, вычисляя в уме, — это семьсот жизней. Он живёт семьсот жизней! — Люди живут дольше, — кивнула Мейбел. — Намного дольше, чем бабочки. Мы видим ваши поколения на цветах. Красивые, лёгкие, такие разные… И каждый раз это новые бабочки. Титус замер. Он посмотрел на свои руки — руки Джерри, которые стали его руками. Потрогал лицо, провёл пальцами по волосам, по щетине на щеках. — Получается, и я… — голос дрогнул. — Буду жить так долго? — Тебе уже третий месяц пошёл, — мягко напомнила Мейбел. — Неужели тебя не смутило, что твоё тело за это время не изменилось? Титус уставился на свои ладони, раскрывая и сжимая их в кулаки. В его глазах плескалось что-то новое — осознание, тяжёлое и пугающее. — Но… — он поднял на неё растерянный взгляд. — Что я буду делать с такой длинной жизнью? Семьсот жизней… Что мне делать всё это время? Мейбел взяла его руки в свои. — Всё то же самое. Получать удовольствие. Испытывать эмоции. Любовь ко мне и Джерри. Страх перед океаном и большими лужами. Вкус от еды. Счастье. Горе. Потерю. Обретение новых смыслов. — Она говорила тихо, но каждое слово ложилось в него, как семя в землю. — Каждый раз, когда ты смотришь на человека, в его голове уже другие мысли. Другие чувства. Он может быть раздражён, как Джерри сейчас. Спокоен, как я. Напуган, как ты. И всё это нормально. — Сколько? — Титус сглотнул, боясь ответа. — Сколько я буду жить? — Не знаю. — Мейбел честно посмотрела ему в глаза. — Если постараться и беречь свою жизнь… лет двадцать. Может, сорок. Если повезёт. — Сорок лет… — Он откинулся на спинку сиденья, уставившись в потолок машины невидящим взглядом. — О великий фотосинтез… Сорок лет… Он молчал долго. Минуту. Две. Пять. Мейбел не торопила его, только гладила по руке большим пальцем. — Я не готов, — наконец выдохнул Титус. — Это слишком… — Страшно? — Страшно, — честно признался он. — Я не знаю, как быть человеком сорок лет. Я даже этот месяц не знал, как быть человеком. — Никто не знает, Титус. Люди учатся этому всю жизнь. Мы просто делаем что-то, надеемся на лучшее и стараемся не умереть раньше времени. Он уткнулся носом в её плечо и замер, слушая, как бьётся её сердце. — А Джерри научился? — спросил он тихо. — За свои семьсот жизней? — Думаю, он тоже всё ещё учится. — Мейбел поцеловала его в макушку. — Просто у него было больше времени, чем у нас с тобой. Из дома донёсся грохот — что-то упало, и следом раздалось отборное ругательство, от которого даже чайки на крыше шарахнулись. — Он злится, — Титус оторвался от Мейбел и уставился на дом круглыми глазами. В них плескалась детская обида пополам с искренним недоумением. — Что сделать, чтобы он снова любил нас? Мейбел вздохнула. Она гладила его по щеке, влажной от пота, выступившего от пережитого ужаса перед океаном, и чувствовала, как под пальцами дрожит его кожа. — Нужно выйти из машины, — сказала она мягко, но твёрдо. — Хотя бы попытаться. Он должен видеть, что мы стараемся. Титус посмотрел на дом, на океан, снова на дом. Сглотнул. — Ладно… Они вышли из машины. Титус вцепился в руку Мейбел так, словно она была единственным спасательным кругом в этом мире, полном смертельной воды. Он сделал шаг. Остановился, восстанавливая дыхание. Ещё шаг. Остановился. За десять минут они преодолели расстояние, которое здоровый мужик пробежал бы за десять секунд. Как только дверь дома открылась, Титус рванул внутрь словно ошпаренный. Его шаги прогремели по лестнице, и где-то наверху с грохотом захлопнулась дверь туалета. — Отдохнули, блять! — Джерри стоял посреди гостиной с бутылкой джина в руке. Он пил прямо с горла — жест, которого Мейбел никогда раньше за ним не видела. Глаза у него были красные, взгляд мутный. — Я же говорил, что лучше остаться дома! Мейбел медленно закрыла за собой дверь, прислоняясь к ней спиной. — Держать его в четырёх стенах — издевательство, Джерри. Он человек, в конце концов. — Он — клон! — Бутылка с грохотом опустилась на стол, расплёскивая прозрачную жидкость. Джерри шагнул к ней, и Мейбел впервые за всё время их знакомства увидела в его глазах что-то, похожее на отчаяние. — Мой клон! Это моё лицо и моё тело, Мейбел! — Он ткнул себя пальцем в грудь, и голос его сорвался на хрип. — Это моя жизнь! И ты… ты моя женщина! А он всего лишь… удачный эксперимент! Мейбел смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает злость. Холодная, спокойная злость, которая бывает только у очень терпеливых людей, когда их терпение лопается. — Знаешь, когда Джордж узнал, что я человек, он не перестал меня любить! — А, теперь я ещё и хуже бобра? — Джерри усмехнулся, но усмешка вышла кривой, больной. Он обошёл стол, приближаясь к ней вплотную. От него пахло алкоголем и горечью. — Клон, бобёр, поляна… А я в твоих приоритетах какое место занимаю? Третье? Десятое? Место кормушки? — Джерри, ты ведёшь себя как ребёнок! — Это он — ребёнок! — Джерри ткнул пальцем в сторону лестницы, за которой скрылся Титус. — Он родился три месяца назад, у него мозги бабочки, и он уже трахает мою женщину моим же членом! Он сделал ещё шаг, почти вплотную. Мейбел чувствовала его дыхание на своём лице. — Ты вообще хоть что-то чувствуешь ко мне? — Голос Джерри дрогнул, стал тише, интимнее. В нём не осталось злости, только боль, которую он так долго прятал за цинизмом и усталостью. — Или ты со мной только потому, что он здесь? — Ты пьян! Джерри смотрел на неё ещё секунду, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего у Мейбел сжалось сердце. Разочарование. Ожидание, что она скажет что-то важное. И тихое, обречённое «ну конечно», когда понял — не скажет. — Ясно, — выдохнул он и отвернулся. Он вернулся к столу, к бутылке, и Мейбел увидела, как дрогнули его плечи. Он не плакал — Джерри не позволял себе плакать. Но впервые за долгое время ему захотелось разрыдаться, уткнуться лицом в подушку и выть от той пустоты, что разрасталась внутри. — А я как идиот поверил, — глухо сказал он, не оборачиваясь. — Поверил, что кому-то ещё нужен. — Ты нужен нам, Джерри. — Мейбел шагнула к нему. — Никто не говорил, что будет легко. Он схватил бутылку и резко развернулся. Мейбел уже протянула руки, думая, что он подойдёт обняться, что этот разговор закончится так, как заканчиваются все ссоры — теплом и примирением. Но Джерри просто открыл дверь и вышел. Он уселся прямо на песок, даже не глядя, куда садится. Волны накатывали на берег, и первые же из них залили его туфли водой. Джерри даже не пошевелился. В голове крутились обрывки воспоминаний, как старая, заезженная плёнка. Мать. Её могила. Земля, которую он бросал на гроб дрожащими руками. Потом — крики на митинге: «Как вы смеете застраивать земли, где живут животные!» Потом эти животные привязывают его к стулу. Потом это тело, его собственное тело, надевает его одежду и смотрит на него безумными глазами, в которых нет ни капли человеческого опыта. Всё идёт по пизде. Этот мужик с мозгами ребёнка — ходячее напоминание о том, что Джерри даже не хозяин собственного тела. Он мешает. Он путается под ногами, требует внимания, еды, объяснений, секса. Он высасывает силы, время, нервы. Но одновременно с этим Джерри чувствовал что-то ещё. Что-то, чему не мог подобрать названия. Ответственность? Привязанность? Странное, тёплое чувство, когда этот клон смотрит на него с доверием и обожанием, словно Джерри — самый важный человек в его короткой жизни. Рядом скрипнул песок. Кто-то сел рядом. Джерри уже открыл рот, чтобы выдать Мейбел очередную порцию горьких слов, но краем глаза увидел, что это не Мейбел. Титус сидел рядом, подобрав ноги под себя так, чтобы вода не касалась его даже намёком. Он осторожно, почти робко опустил голову на плечо Джерри и замер, словно боялся, что его прогонят. — Извини, что накричал, — выдохнул Джерри. Он отпил из бутылки, чувствуя, как джин обжигает горло, и прислонился щекой к голове клона. Волосы у Титуса пахли так же, как его собственные — тем же шампунем, той же кожей. Это было странно и успокаивающе одновременно. — Я не хотел тебя напугать. — Что это? — Титус протянул руку к бутылке, заинтересованно разглядывая прозрачную жидкость. Джерри отдёрнул руку, пряча бутылку подальше. — Алкоголь. Яд, который помогает забыться. Тебе нельзя. — Почему? — Ты ещё маленький, — Джерри покосился на своё сорокалетнее тело, которое сидело рядом с таким любопытством, словно видело мир впервые. — И Мейбел мне голову оторвёт, если узнает, что я тебя спаиваю. Титус обернулся на дом. Мейбел не было видно — может, стояла у окна, может, плакала где-то внутри. Он снова повернулся к Джерри, и в его глазах загорелся тот самый безумный огонёк, который обычно предвещал проблемы. — Она не видит, — прошептал Титус заговорщически. — Дай попробовать! — Так, мужик… Джерри попытался отпихнуть тянущиеся к бутылке руки — свои собственные руки, чтоб их, — но Титус был настойчив, а Джерри был пьян и сидел неудобно. В какой-то момент он потерял равновесие и завалился плечом в воду. Волна накрыла его почти до шеи, но Джерри даже не обратил внимания — он смотрел, как Титус замер в ужасе. Руки клона угодили прямо в накатившую волну. Он сидел неподвижно, как каменное изваяние. Грудь перестала вздыматься — он забыл дышать. Глаза расширились, зрачки затопили радужку, и в этом взгляде читался такой вселенский ужас, что Джерри протрезвел на несколько секунд. Вода ушла. Титус смотрел на свои мокрые руки, и в его глазах происходило что-то невероятное. Он поднёс ладони к лицу, рассматривая капли, блестящие на коже. Потом медленно, очень медленно выдохнул. Крылья… это прошлое. Пыльцы нет. Он жив. Даже если вода коснулась его. Джерри смотрел на то, как в глазах Титуса снова переворачивается мир, и вдруг увидел в этом отражение собственной жизни. Вместо того чтобы дать чему-то новому наполнить его, он сопротивлялся и брыкался, как Титус брыкался от воды. Он боялся, что снова останется один. Боялся, что Мейбел будет любить не только его, но и это научное недоразумение с сознанием бабочки. А нужно было всего лишь позволить воде коснуться себя. Потому что если знать меру, если держаться друг друга — все будут в безопасности. — Хочешь, я научу тебя плавать? — спросил Джерри, и сам удивился своим словам. Титус оторвал взгляд от мокрых рук и уставился на него. — А люди так умеют? — Да. — Джерри кивнул. — Главное, не уходи далеко от меня. И не бойся, пока я рядом, ничего плохого не случится. Раздеваться на ветру — то ещё удовольствие, Титусу не понравилось. Ещё больше его ударило сомнением, когда он зашёл в воду по щиколотку. Он сомневался, а Джерри не давил, давая ему привыкнуть. Прохлада морской воды унесла с собой всё опьянение. Он стоял в океане по талию, волны накатывали, отдавая тело по лопатки. Уже ближе к закату Мейбел выглянула в окно, чтобы увидеть, как Титус уже самостоятельно барахтается в воде, без страха, но с упорством научиться чему-то новому. На следующий день они с Джерри сидели на пледе, попивая вино и закусывая сыром, спокойно любовались океаном без лишних разговоров, пока Титус в воде что-то с интересом рассматривал и тыкал пальцем. — Ай! — Он вдруг подпрыгнул, выбегая на берег. — Эта штука кусается! На его предплечье остался продолговатый ожог, что наливался краснотой. Джерри подошёл ближе к тому месту, где он играл, пока Мейбел рассматривала рану. — Медуза, — обернувшись к клону, он снова строго проговорил: — Я же предупреждал, не трогать ничего яркого! — Но она не яркая, — Титус вдруг расплакался, боль текла от руки по всему телу. — Приятная такая, упругая, как Мейбел. Девушка на это сравнение лишь усмехнулась, вспоминая первую помощь при укусе медуз. — Больно! — Конечно, больно, — Джерри схватил его за руку, рассматривая рану, рука набухала. — Поедем в больницу, ты будешь молчать, говорить только Мейбел, понял? Благо у меня страховка есть. — Может, не надо? — Мейбел наклонилась к Джерри чуть ближе — такой финт может им стоить их секрета. — Он же себя выдаст. — Да у него рука распухла, ты посмотри. — Собрав с песка все вещи, Джерри уверенно направился в дом, чтобы переодеться. — Поехали! К вечеру они уже были дома. Благо, что Титусу хватило ума молчать, пока Мейбел заполняла бланки для страховой компании. Ему сделали укол, выписали мазь, и всё это время Титус смотрел на врача, как на что-то прекрасное, не смея оторвать взгляда. Молодой парень был подтянут, спортивен, с прямой осанкой. Выглядел как с картинки, на которую все должны ровняться. В Фейсбуке уже появились фотографии из больницы и статьи о том, что мэр Джерри был замечен с молодой девушкой. Рейтинг, предатель, пополз вниз, всё-таки холостой мужчина с важным постом куда более привлекателен для избирательниц. Вздохнув, Джерри закрыл ноутбук, чтобы увидеть, как его клон запутывается в одеялах. — Сильно его, конечно, врач впечатлил. — Он подошёл ближе, глядя на это подобие кокона. — Ты не станешь врачом, даже если окуклишься. — Ему не профессия понравилась, а спортивная фигура. — Мейбел гладила кокон, с усмешкой листая ленту в телефоне. — Он хочет быть таким же привлекательным, как тот врач. — Я привлекательный! — Джерри обиженно уселся рядом с Мейбел, заглядывая к ней в телефон, там тоже были фотографии того, как она держит Титуса за руку. — Ну располнел немного в последнее время, ничего критичного. — Я должен быть прекрасен! — буркнуло тело из кокона. — Как тот человек. — Слышь, гусеница, это обидно! От этих слов Мейбел умилилась, улыбаясь, она открыла фронтальную камеру Инстаграма, устраивая свою голову на плече у Джерри. — И вообще, чтобы стать таким накачанным, нужно спортом заниматься, а не окукливаться. — Джерри опустил голову ей на макушку, улыбаясь в камеру, снимок был сделан. — Для этого надо тягать железо, бегать, есть меньше. История в ленте загорелась красным кружочком, на которую сразу же пошли реакции. Подписалось сразу десять человек, новость официально подтверждена. Не надо открывать ноутбук сегодня вечером. — А есть инструкция? — Титус высунул голову из кокона. — Есть, — Мейбел принялась искать на Ютубе видео с тренировками. — Только не переусердствуй, тело легко сломать, если делать упражнения неправильно. На следующий день облепившие журналисты мэра получали на свои вопросы холодный ответ: «Моя личная жизнь не подлежит обсуждению». А Титус, открывший для себя чудеса интернета, на ужас Мейбел, что посмела отвлечься всего на минутку, нашел порнуху…