Какао с зефиром

Арсений ненавидел понедельники. Не в том смысле, в каком их ненавидят все нормальные люди, просыпающиеся под мерзкий звук будильника. Его ненависть была более утонченной, более личной. Она вытекала из кофемашины вместе с первой утренней порцией эспрессо и оседала горьким осадком на языке. Потому что по понедельникам в его кофейню, как по расписанию, снова заявлялся Антон. Высокий, потный, с наглой ухмылкой на пухлых губах, которая говорила: «Я только что пробежал десять километров, я великолепен, и я это знаю». Арсений его ненавидел. Ненавидел с первого взгляда, случившегося примерно полгода назад, когда этот здоровенный альфа ворвался в его маленький, пахнущий корицей и карамелью мирок, притащив за собой запах утреннего парка, озона и чего-то остро-хвойного, отчего у Арсения тут же зачесались клыки и заныло в паху. — Доброе утро. — Антон тогда улыбнулся во весь свой рот, облокотившись на стойку и продемонстрировав бицепсы, туго обтянутые мокрой от пота тканью. — Скажите, у вас есть что-нибудь... холодное? Я заебался. И Арсений, чьи мозги в тот момент плавились от смеси смущения и яростного, животного желания, выдал: — У нас есть лёд. Могу насыпать в стакан и дать тебе пососать. Тишина повисла такая, что её можно было нарезать ломтиками и подавать к столу. Антон моргнул. Раз. Два. Потом его щеки залила краска, а в глазах мелькнуло что-то одновременно испуганное и... заинтересованное. — Эм... Смузи, пожалуйста, — осипшим голосом попросил он. С тех пор эта игра в кошки-мышки длилась бесконечные полгода. Антон появлялся, заказывал одно и то же — какао с зефиром в прохладные дни, ягодный смузи в жаркие — и пялился на Арсения так, словно пытался просверлить в нем дыру взглядом. Его запах становился резче, горче, когда рядом оказывался кто-то из других омег. А сам Антон... он отступал. Каждый раз. Сжимал губы, отводил глаза, бормотал что-то про «да, спасибо, до свидания» и уёбывал в сторону парка, оставляя Арсения наедине с нарастающим чувством неловкости и раздражения. «Он что, девственник?» — злилась внутренняя кошечка, нервно накручивая круги по кофейне. — «Я ему тут задницей перед носом трясу уже который месяц, а он только краснеет и пьёт какао!» Арсений не привык ждать. Он привык брать. В театре — роли, в жизни — то, что хотел. А хотел он, мать его, этого здорового, неловкого, бесконечно сдержанного альфу с кудрями, которые так и просились, чтобы в них вцепились пальцами, и телом, под которым хотелось выгибаться до хруста в позвоночнике. Идея созрела в среду, когда Антон, заказав какао, случайно задел его пальцы, принимая стакан, и тут же отдёрнул руку, словно обжёгся. Словно боялся. Чего? Что Арсений рассыплется? Что он, омега, не справится с каким-то там альфой? — Твою ж мать, Антон, — прошептал Арсений, глядя в удаляющуюся широкую спину. Решение было принято. ••• В следующий понедельник Антон появился на пороге с видом человека, который всю неделю готовился к важному экзамену и всё равно был уверен, что провалится. Он вошёл не своей обычной пружинистой походкой, а как-то боком, словно пытался стать незаметнее, хотя с его габаритами это было невозможно. Футболка на нём сегодня была сухая — это раз. Он пришёл не после пробежки, а явно откуда-то ещё, потому что от него пахло мятным шампунем и нервным потом — это два. — Привет, — сказал Антон, и голос его сел на первой же ноте. Арсений облокотился на стойку, нарочито медленно протирая и без того идеально чистую чашку. Он ждал этого момента три дня. Три дня репетировал движения, придумывал фразы, накручивал себя до состояния кипящего чайника. — Здравствуй, бегун. — Арсений позволил себе лёгкую, едва уловимую улыбку. — Сегодня без экипировки? Антон дёрнул плечом, и это движение вышло таким неуклюжим, что он задел локтем подставку с печеньем. Три штуки шлёпнулись на пол. Антон замер, глядя на них с ужасом человека, который только что уронил несущую стену. — Ох, чёрт, я сейчас... — Он метнулся вниз, стукнулся головой о край стойки, взвыл и в процессе падения умудрился сбить ещё и коробку с салфетками. — Бля-я-я... Арсений смотрел, как здоровенный альфа пытается одновременно собрать печенье, салфетки и сохранить остатки достоинства, и внутри него что-то противное и сладкое разливалось по венам. Антон поднял голову, красный как рак, с печеньем в одной руке и салфеткой, прилипшей к другой. — Я... эм... это... — Его глаза бегали от Арсения к кофемашине, от кофемашины к выходу, и было очевидно, что он сейчас сбежит. Снова. — Оставь, — выдохнул Арсений, чувствуя, как его собственная уверенность начинает давать трещину под напором этой эпической неловкости. — Потом уберёшь. Что будешь? — Какао, — выпалил Антон, вставая и с грохотом кладя печенье на стойку. — С зефиром. Много зефира. Пожалуйста. Он судорожно начал рыться в кармане шорт, достал телефон, ключи, какую-то смятую бумажку и только потом нашёл карту. Всё это время он не поднимал глаз, а его запах — Арсений чувствовал это даже через запах кофе — отдавал паникой. «Ну давай же, — подумал Арсений, делая какао и стараясь, чтобы руки не дрожали. — Посмотри на меня. Всего лишь посмотри». Он пододвинул стакан. Антон протянул руку. Их пальцы снова встретились, и на этот раз Антон не отдёрнул руку. Он замер, глядя на их соприкосновение с таким выражением, будто перед ним разверзлась бездна. Большой палец Арсения — случайно? нет, совсем не случайно — скользнул по его запястью, нащупывая быстрый, испуганный пульс. — Антон, — тихо сказал Арсений, наклоняясь чуть ближе, так, чтобы его запах — молочный ирис и что-то терпкое, возбуждающее — накрыл их обоих. — Ты чего так боишься? — Я не боюсь, — сипло ответил Антон, и в этот самый момент его локоть соскользнул со стойки, потому что он забыл, что на него можно опираться. Он качнулся вперёд, инстинктивно схватился за фартук Арсения и едва не опрокинул какао им обоим на грудь. Стакан устоял. Тишина — нет. Антон стоял, вцепившись в фартук омеги, их лица разделяли считанные сантиметры, а в глазах альфы плескалось такое отчаяние пополам с желанием провалиться сквозь землю, что Арсений вдруг понял: он не справится. Не сможет играть свою роль до конца, потому что этот здоровенный, потный, наглый — нет, не наглый, боже, какой же он не наглый — альфа сейчас выглядел так, будто его жизнь зависит от того, не отпугнёт ли он Арсения окончательно и бесповоротно. — Извините, — прошептал Антон, и в его голосе не осталось ни капли от того самоуверенного «я заебался» полгода назад. Там была только паника и какая-то нелепая, трогательная надежда. — Я... я не специально. Я просто... Вы такой... Он не договорил. Отпустил фартук, как будто обжёгся, сделал шаг назад, споткнулся о собственную ногу и, кажется, мысленно уже попрощался с жизнью. Арсений выдохнул. Медленно. Глубоко. Внутренняя кошечка, которая ещё минуту назад была готова царапаться и требовать, вдруг свернулась клубочком и уткнулась носом в хвост. — Садись, — сказал Арсений, кивая на пустой столик у окна. Голос вышел ровнее, чем он ожидал. — Какао сейчас принесу. И... — он помедлил, чувствуя, как жар приливает к щекам. — Не называй меня на «вы». Мы уже полгода на «ты», если ты не заметил. Антон моргнул. Краска, которая и так не сходила с его лица, стала пунцовой. — Я... заметил, — выдавил он. — Я просто... боялся, что если перейду на «ты», то скажу что-нибудь ещё более идиотское, чем обычно. — Это вообще возможно? — уточнил Арсений, и в его голосе вместо привычной колкости вдруг проступило что-то тёплое. Антон замер. Посмотрел на него. И — о чудо — уголок его губ дёрнулся в ответной, робкой, совершенно не наглой улыбке. — Попробуем проверить? — предложил он. Арсений кивнул, отворачиваясь к кофемашине, чтобы скрыть собственное смущение. Сердце колотилось где-то в горле, и на языке всё ещё стоял горький осадок от этой долгой игры, которая, кажется, наконец-то начала превращаться во что-то настоящее. ••• В пятницу город накрыло первым осенним холодом. Небо затянуло свинцовыми тучами, и даже в уютной кофейне Арсения было сыро и промозгло. Он знал, что сегодня Антон придёт. Пробежка в такую погоду — это что-то на уровне самоистязания, на которое способны только упёртые альфы. И он не ошибся. Дверь распахнулась, впуская клуб холодного воздуха и тяжелое дыхание. Антон стоял на пороге, раскрасневшийся, с каплями дождя в волосах, сбивая дыхание. Его серая толстовка промокла на плечах, и ткань неприлично облепила рельефные мышцы груди. Арсений почувствовал, как его внутренности сжались в сладкой, тянущей судороге. — Какао? — спросил он, откладывая в сторону пульт от музыкальной системы, откуда как раз затихла джазовая композиция. — Да, — голос Антона был хриплым. Он подошел к стойке, поставил на неё свою здоровенную ладонь и... замолчал. Как всегда. Просто смотрел. В этот раз Арсений не стал ждать. Он не стал делать какао. Вместо этого он вышел из-за стойки, подошёл вплотную и повернул табличку на стеклянной двери с «Открыто» на «Закрыто». Звякнул колокольчик, а за ним и щеколда на двери, отсекая их от всего мира. — Арсений? — в голосе Антона прозвучала паника. Он выпрямился, став ещё выше, шире в плечах, инстинктивно втягивая в себя воздух, сканируя пространство на предмет опасности. — Что вы... — Заткнись, — выдохнул Арсений, чувствуя, как кровь приливает к щекам, к губам, к самым кончикам пальцев. Он устал. Устал от этого перманентного стояка, от влажного белья, от мыслей, которые разъедали его изнутри. — Просто... заткнись. Он сократил расстояние, схватил Антона за мокрую толстовку и толкнул от себя, впечатывая того спиной в ближайший столик. Тот жалобно скрипнул ножками, но не сдвинулся. — Арс... — Антон сглотнул, его кадык дёрнулся. Его запах ударил в нос с новой силой — горьковатый можжевельник, смешанный с диким, почти животным возбуждением. Его глаза расширились, зрачки заволокло темнотой, но он даже не попытался оттолкнуть Арсения. Его руки вцепились в край стола с такой силой, что побелели костяшки. — Ты что, боишься? — прошипел Арсений, нависая над ним. Это было смешно — мелкий, поджарый омега над здоровенным альфой. Но было в этом что-то порочное, что-то такое, от чего у Арсения текло между ног. — Ты полгода пялишься на меня, пьёшь моё какао, дышишь на меня этим своим блядским можжевельником... А как до дела доходит — сразу в кусты? — Я не... — Антон дёрнулся, и его бедро нечаянно, а может, и специально, вжалось между ног Арсения, в то самое место, где уже всё было мокро и готово. Из горла Арсения вырвался короткий, судорожный стон. — Не? — выдохнул он ему прямо в губы, чувствуя, как сходит с ума от этого близкого, такого желанного тепла. — А это что? Он опустил руку, накрывая ладонью выпуклость на штанах Антона. Тот был твёрдым, болезненно твёрдым, и под его пальцами ощутимо пульсировал. Антон зарычал — глухо, с надрывом, вжимаясь бёдрами в его руку. И всё равно не тронул. Это было последней каплей. — Хватит, — выдохнул Арсений, чувствуя, как внутри всё закипает, как разум заволакивает красной пеленой отчаяния и желания. — Хватит, Антон. Если ты сейчас же не возьмёшь меня, я... я возьму тебя сам. Секунда. Две. А потом, словно плотину прорвало. Антон сорвался. Его руки, всё это время безжизненно висевшие, сомкнулись на талии Арсения, сграбастали его в охапку и одним мощным движением посадили на стол. Кофейные чашки с грохотом посыпались на пол, разбиваясь вдребезги, но никому до них не было дела. Антон встал между его разведённых ног, тяжело дыша, и, наконец, позволил себе коснуться. Его ладони, большие, горячие, скользнули под свитер, прошлись по рёбрам, по животу, заставляя Арсения выгибаться дугой. — Ебать, — выдохнул Антон, глядя на него сверху вниз. — Ты даже не представляешь, как я хотел. — Так возьми, — выдохнул Арсений, чувствуя, как его самого потряхивает от нетерпения. Он сам потянулся к его толстовке, стаскивая её через голову, открывая широкие плечи, мощную грудь, всю эту силу, которая сейчас дрожала от напряжения, сдерживаясь лишь его, Арсения, позволением. Антон наклонился, вжимая его в столешницу, и их губы наконец встретились. Это не было нежным. Это был укус, борьба, выплеск всего того напряжения, что копилось месяцами. Антон целовал жадно, вбирая его нижнюю губу, покусывая, втягивая в себя воздух, которым только что дышал Арсений. Его язык скользнул внутрь, пробуя на вкус, и Арсений застонал, вцепившись ногтями в его спину, оставляя на влажной от пота коже алые полосы. — Сейчас, — прохрипел Антон, отрываясь от его губ и спускаясь к шее. Его зубы царапнули кожу на сонной артерии, и Арсений вжался затылком в стол, подставляясь. — Сейчас, Арс, я только... — Нет, — Арсений не дал ему закончить. Схватив за волосы, он заставил поднять голову, встретиться с ним взглядом. — Я сказал — я возьму тебя. В глазах Антона мелькнуло замешательство, смешанное с таким диким, всепоглощающим желанием, что у Арсения перехватило дыхание. — Как? — выдохнул альфа, покорно замирая. — А вот так. Арсений спихнул его со стола. Антон, не ожидавший подвоха, рухнул на колени на разбитые осколки, даже не вскрикнув, и замер, глядя на него снизу вверх, как верный пёс. У Арсения от этого взгляда заныло всё внутри. Он спустил джинсы, обнажая бледные, дрожащие бёдра, и сделал шаг вперёд, нависая над ним. — Ты всё это время боялся, что я не справлюсь с тобой? — прошептал он, наматывая на кулак влажную кудрявую прядь. — Боялся навредить? Антон кивнул, не в силах отвести взгляд от его паха, от того, как блестит смазка на его члене. — Думал, что я хрупкий? — Арсений наклонился, касаясь губами его уха. — Хотел защитить? — Да, — выдохнул Антон, и в этом выдохе было столько отчаяния, что Арсений чуть не передумал. Чуть не позволил ему всё сделать самому. Но это было бы нечестно. Не после того, как он сам загнал их обоих в эту ловушку недопонимания. — Я не хрупкий, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Я просто очень хотел, чтобы ты взял меня. Но если ты не можешь... я покажу тебе, как это делается. Он опустился на колени, оказываясь на одном уровне с Антоном, и толкнул его на спину. Тот упал на грязный пол, среди осколков чашек и лужиц пролитого молока, и замер, покорно глядя на него снизу. Арсений навис сверху, чувствуя, как его собственное тело наливается тяжестью, как член Антона упирается ему в живот, горячий и живой. — Руки на пол, — приказал он, и Антон послушно вытянул их над головой, сцепив в замок. Мышцы его рук вздулись буграми, ключицы остро выделялись на коже, грудь тяжело вздымалась. Красиво. До невозможности красиво. — И не вздумай трогать меня, пока я не скажу. Иначе я действительно подохну от твоего «заботливого» сдерживания. Антон послушно кивнул, закусив губу так сильно, что выступила кровь. Арсений опустился ниже, языком проводя по горячей, влажной коже его живота. Мышцы под ним напряглись, задрожали, и Антон выгнулся, пытаясь сдержать стон. Арсений дразнил, обводя языком пупок, спускаясь ниже, к тёмной дорожке волос, и чувствуя, как колотится сердце Антона. Стянуть штаны вместе с бельём было делом пары секунд. Член выпрыгнул наружу, упругий, пульсирующий, с набухшим узлом в основании. Арсений облизнулся. — Посмотри на меня, — велел он, и Антон повиновался, поднимая затуманенное желанием лицо. — Ты этого хотел? Не дожидаясь ответа, он накрыл головку ртом, вбирая в себя его запах, его вкус, его дрожь. Антон закричал. Громко, не сдерживаясь, выгибаясь дугой и вжимаясь затылком в пол. Его пальцы скребли по плитке, норовя сжаться в кулаки, но он держал их над головой, как велели. Арсений брал его глубоко, позволяя себе быть жадным, позволить этому вкусу заполнить его целиком. Он хотел чувствовать, как тот ломается, как сходит с ума от одного только его рта. И Антон ломался. Его бёдра двигались в такт, сдерживаясь лишь на последнем мгновении, член упирался в нёбо, и каждый раз, когда Арсений втягивал щёки, Антон выл. — Арс, — прохрипел он, и в его голосе слышалась мольба. — Арс, пожалуйста... Я больше не могу. Я сейчас... — Я же сказал, — Арсений оторвался от него, вытирая губы, и в его глазах горел дикий, торжествующий огонь. — Не двигаться. Антон замер, содрогаясь всем телом, сжав зубы до скрежета. Его узел налился, стал тёмно-бордовым, пульсируя в такт бешеному сердцу. Арсений, не отрывая взгляда, поднялся, перешагнул через него и, повернувшись спиной, опустился на колени, нависая над его лицом. Он знал, как это выглядит. Грязно. Откровенно. Именно так, как он хотел. — Ты хотел меня, Антон? — спросил он, чувствуя, как его голос вибрирует от напряжения. — Так возьми. Антон не двинулся. Его глаза, огромные, чёрные, смотрели на то, как смазка стекает по его внутренней стороне бедра, на розовую дырочку, которая так и просилась, чтобы её взяли. Он тяжело сглотнул. — Я... я могу? — его голос был похож на хрип умирающего. — Можешь, — выдохнул Арсений. — Можешь всё. Покажи мне, как сильно ты меня хотел. Это было разрешением. Спусковым крючком. Антон потянулся вперёд, и его пальцы — такие неуклюжие ещё час назад — легли на бёдра Арсения с твёрдостью, которая заставила омегу вздрогнуть. А потом Арсений почувствовал его дыхание там, куда не решались прикасаться даже его собственные руки, и мир взорвался миллионом осколков. — Чёрт, — выдохнул Арсений, хватаясь за чужие бедра. — Антон... Альфа не отвечал. Он был занят тем, что с неожиданной для его габаритов осторожностью и в то же время с какой-то голодной одержимостью исследовал языком каждый миллиметр арсоврй промежности, заставляя Арсения выгибаться и все отчаяннее хватать воздух ртом. Арсений успел подумать, что сейчас умрёт. Или уже умер, и это его личный ад — оказаться на коленях перед альфой, которого хотел полгода, раскинув ноги так широко, что сводило бёдра, и ждать, когда тот вылижет его до потери сознания. Сначала было дыхание — горячее, неровное, оно касалось влажной кожи, заставляя каждый волосок на теле Арсения встать дыбом. Антон словно примерялся, изучал, водил носом по внутренней стороне бедра, вдоль паха, зарывался лицом в ягодицы, вдыхал так глубоко и жадно, что у Арсения заканчивались слова, а мысли превращались в одну сплошную пульсирующую точку. — Ты пахнешь… — голос Антона был низким, с хрипотцой, и он не закончил фразу. Вместо этого его язык — широкий, горячий, влажный — провёл от основания мошонки вверх, до самого чувствительного места, и Арсений выгнулся, хватаясь за бедра альфы. — Антон… — М-м-м, — отозвался альфа, и от этой вибрации, от того, как звук разлился по телу, у Арсения потемнело в глазах. Антон больше не медлил. Он взял его. Взял так, как и должен был брать альфа, которому наконец разрешили прикасаться к тому, что он хотел целую вечность. Его ладони легли на ягодицы Арсения, широко раздвигая, пальцы вжались в плоть с силой, которая наверняка оставит синяки. Арсений хотел этих синяков. Хотел, чтобы завтра каждое движение напоминало, что его наконец-то взяли. Антон высунул язык, и мир для Арсения превратился в ощущения. Язык альфы был везде. Он обводил чувствительное колечко по кругу — медленно, томительно, заставляя Арсения подаваться назад в поисках большего, но Антон не спешил. Он словно смаковал, пробовал на вкус, вжимался кончиком языка в центр, надавливал, отпускал, снова надавливал, и каждый раз Арсений издавал звук, похожий на всхлип. — Ты такой… — донёсся до него голос Антона, но остальное утонуло в том, как альфа вжался лицом в него сильнее, шире раскрыл рот и провёл языком от самого низа до копчика, сминая, размазывая смазку, которая текла уже не переставая. Арсений чувствовал себя неприлично мокрым. Смазка стекала по внутренней стороне бёдер, капала на грудь Антона, на пол под его головой, и это зрелище — альфа, весь в его запахе, с блестящим подбородком и полузакрытыми глазами — было настолько грязным, что у Арсения свело низ живота. — Внутрь, — выдохнул он, сам не узнавая собственный голос. — Антон, внутрь, пожалуйста… Антон послушался. Кончик языка проник внутрь, всего на полсантиметра, и Арсений замер, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг этого влажного, живого тепла. Антон издал звук — низкий, горловой, вибрирующий, и от этой вибрации Арсения бросило в дрожь. — Ещё, — потребовал он, насаживаясь задом на лицо альфы. — Ещё… Антон подался навстречу. Его язык проник глубже, двигаясь внутрь и наружу с ритмом, от которого у Арсения подкашивались колени. Он был везде: лизал стенки, сворачивался трубочкой, чтобы проникнуть как можно глубже, потом расширялся, растягивая чувствительное отверстие изнутри. Арсений слышал каждый звук — влажные, чавкающие, абсолютно неприличные — и от них его тело становилось тяжёлым, текучим, словно мёд на солнце. Антон работал языком так, словно всю жизнь только этим и занимался. Безжалостно, умело, с какой-то голодной одержимостью. Он вжимался лицом в ягодицы Арсения, не давая ему отстраниться, и одновременно водил ладонями по его спине, по рёбрам, сжимал грудь, оттягивал соски, заставляя Арсения выгибаться и стонать уже в голос. — Ты как мёд, — выдохнул Антон, на секунду отрываясь, и его голос был хриплым, а на губах блестело. — Сладкий. Я мог бы тебя часами… Он не договорил. Вернулся к своему занятию с таким рвением, что у Арсения потемнело в глазах. Язык входил в него снова и снова, иногда заменяясь пальцем — скользким, настойчивым, он проникал рядом с языком, растягивая, готовя к чему-то большему. Арсений уже не понимал, где палец, где язык, где губы — Антон целовал его там, сминал, втягивал в рот чувствительную плоть, посасывал, заставляя мышцы пульсировать, и каждый раз, когда Арсений был уже на грани, замедлялся, дразнил, отступал. — Не смей останавливаться, — выдохнул Арсений, и в его голосе была мольба, угроза и что-то ещё, первобытное, омежье. — Не смей. В ответ Антон только усмехнулся — коротко, хрипло — и его язык снова вошёл в Арсения, глубоко, почти до корня, и остался там, двигаясь из стороны в сторону, массируя стенки изнутри. Арсений закричал. Он не мог сдержаться, когда язык альфы нашёл ту самую точку — плотный узелок нервов, от которого всё тело прошивало током. Антон почувствовал это сразу, по тому, как Арсений дёрнулся, замер, а потом начал бессвязно ругаться сквозь сжатые зубы. — Здесь? — уточнил Антон, и его голос был невозможным — одновременно насмешливым и полным обожания. — Здесь, да? Он надавил языком именно на это место, и Арсений обмяк, потеряв способность держаться. Его бёдра дрожали, руки скользили по полу, голова упала на плечи, и единственное, что он мог, — это чувствовать, как альфа вылизывает его изнутри, как языком доводит до исступления, как пальцы вжимаются в бёдра, не давая закрыться, и как по всему телу разливается тягучее, неумолимое приближение разрядки. — Антон, — выдохнул Арсений, и это было уже не имя, а молитва. — Я сейчас… Антон не ускорился. Он, напротив, замедлил движения, делая их глубже, весомее, каждый раз проходя по простате с такой точностью, что у Арсения темнело перед глазами. А потом альфа втянул в рот его ягодицу, сжал губами, всасывая кожу, и одновременно протолкнул язык внутрь на всю возможную глубину, замирая там, позволяя мышцам Арсения сжиматься вокруг него в спазмах. Оргазм накрыл Арсения внезапно. Он не успел предупредить, не успел даже вдохнуть — просто выгнулся, закричал, чувствуя, как тело выкручивает наизнанку, как смазка хлещет из него, заливая лицо альфы, как мышцы бесконтрольно сжимаются и разжимаются, пытаясь удержать язык, который всё ещё был внутри. Антон не отстранился. Он пил из него, жадно, глубоко, не пропуская ни капли, и его пальцы впивались в бёдра так сильно, что Арсений знал: завтра он будет в синяках от пальцев и от губ. Спазмы стихали долго. Арсений медленно сползал с лица Антона, бессильно повисая на подрагивающих руках, и чувствовал, как язык альфы в последний раз проводит по нему — бережно, почти нежно, собирая остатки. — Ты… — голос Арсения превратился в хрип. — Ты что, совсем охренел? Антон не ответил. Он перевернул Арсения на спину, навис сверху, и Арсений увидел его лицо — всё мокрое, губы припухшие, подбородок блестит, а в глазах такое торжество и обожание, что у Арсения снова перехватило дыхание. — Я тебя хотел, — просто сказал Антон, и это было так искренне, что не осталось сомнений. — Полгода. Каждый понедельник. Каждую среду. Каждую ночь. Ты даже не представляешь… Он поцеловал Арсения, и тот почувствовал на губах собственный вкус — сладкий, терпкий, с привкусом альфы, который его вылизал до последней капли. — А теперь, — выдохнул Антон ему в губы, и его голос стал низким, почти опасным, — я хочу войти в тебя. Можно? Арсений вцепился в его мокрые кудри, притягивая ближе. — Если ты сейчас не войдёшь, — сказал он, чувствуя, как внутри снова разгорается огонь, — я придушу тебя. Антон улыбнулся — той самой наглой ухмылкой, которая впервые появилась в кофейне полгода назад, — и Арсений вдруг понял, что больше не ненавидит понедельники. Антон сорвался с места, словно его держали на привязи. Он подхватил Арсения, развернул, и прежде чем тот успел охнуть, впечатал его грудью в холодную столешницу. Его руки, наконец свободные, вцепились в ягодицы, раздвигая их, вглядываясь в то самое место, которое мерещилось ему в эротических снах последние полгода. — Ебать, — выдохнул он, и этот выдох обжёг кожу Арсения. — Ты опять весь мокрый. Для меня. — Только для тебя, — прошептал Арсений, чувствуя, как внутри всё сжимается от нетерпения. — Давай уже, Шастун. Не заставляй меня ждать. Антон натянул презерватив, который ему протянул пальцами Арсений, вошёл резко, одним толчком, и у омеги потемнело в глазах. Заполнило. Разобрало. Собрало заново. Он закричал, вцепившись ногтями в дерево, чувствуя, как член проникает всё глубже, как стенки сжимаются вокруг него, не желая отпускать. Антон замер, уткнувшись лбом ему между лопаток, тяжело дыша, и Арсений чувствовал, как дрожит его тело. — Тебе больно? — хрипло спросил тот. — Нет, — выдохнул Арсений, толкаясь назад, насаживаясь глубже. — Трахай. Трахай меня уже, ёбаный ты... альфа. И Антон трахал. Каждый толчок отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев. Арсений ловил ртом воздух, чувствуя, как столешница больно врезается в рёбра, но ему было плевать. Ему было плевать на всё, кроме того, как член ходит внутри него, как узел, разбухая, с каждым разом цепляет края, как Антон, наконец, перестал сдерживаться, позволяя себе быть собой — сильным, жадным, рычащим. — Быстрее, — выдохнул Арсений, чувствуя, как накатывает вторая волна оргазма. — Сильнее. Антон зарычал, вцепившись зубами ему в плечо, и забился чаще, жёстче, вколачиваясь в него так, что столешница заходила ходуном. Узел вошёл, наконец, раздвигая мышцы, запирая их вместе, и Арсения накрыло. Он кончил с криком, выгибаясь дугой, чувствуя, как горячая сперма заливает столешницу, как Антон кончает следом, содрогаясь и скуля, вжимая его в дерево. Они замерли, сплетённые в единое целое, тяжело дыша. Антон не отпускал, продолжая стоять, вжатый в спину Арсения, и тихо, прерывисто дышать ему в шею. Его зубы всё ещё сжимали кожу на плече, но уже не больно, а почти нежно. — Прости, — прошептал он, наконец, разжимая челюсть и проведя языком по следам укуса. — Я... я не сдержался. — Идиот, — выдохнул Арсений, чувствуя, как его губы расплываются в улыбке. — Я ждал, когда ты перестанешь сдерживаться. Он повернул голову, встречаясь с ним взглядом. Антон выглядел растерянным, счастливым и всё ещё немного испуганным. Губы припухли, глаза блестят, на щеке — царапина от осколка. Он был прекрасен. — Теперь ты мой, — тихо сказал Арсений, касаясь губами его губ. — И никакой бег по утрам тебе не поможет. Антон рассмеялся, прижимаясь к нему крепче, чувствуя, как узел пульсирует внутри, удерживая их вместе. — Я и не собирался больше убегать. ••• В кофейне они наводили порядок до самого вечера. Арсений заметал осколки, пока Антон, наконец, сварил для них обоих то самое какао, которое так и не допил. Сидели на барных стульях, плечом к плечу, и смотрели, как за окном темнеет, и зажигаются первые фонари. — Мне завтра снова бежать, — нарушил тишину Антон, отпивая из кружки. Арсений покосился на него. На растрёпанные волосы, на чужую толстовку, которую тот натянул на голое тело, провел рукой по тёмному следу от укуса на плече. — Приходи, — просто сказал он. — Я сделаю тебе смузи. Антон улыбнулся. Той самой своей улыбкой — открытой, немного глуповатой и такой родной. — А можно мне теперь всегда какао? — спросил он. — С зефиром. Арсений закатил глаза, чувствуя, как внутри разливается тепло, не имеющее никакого отношения к горячему напитку. — Договорились, Антон. Но только если ты перестанешь смотреть на меня, как на хрустальную вазу. — Не обещаю, — Антон накрыл его ладонь своей, переплетая пальцы. — Но я буду стараться. Арсений усмехнулся. И подумал, что, возможно, понедельники — это не так уж и плохо. Особенно если они заканчиваются вот так.