Заставить Оскара Пиастри ревновать

Ревность — как укол, наполненный самым болезненным антибиотиком в руках неопытного врача с тяжёлой рукой. Больно в процессе и после. Это чувство неприязни вживляется в мозг, и в следующий раз кредит доверия к врачам падает. Хотя с любовью всё чуть сложнее: ревность возникает сама по себе, не от намеренных действий другого, и это действительно неприятно. А Ландо... что Ландо? Он обожает выводить Оскара из себя. Несмотря на то, что тот непробиваем, Норрис знает все точки давления и, разумеется, активно этим пользуется. Знает, что когда-нибудь наступит точка кипения, все маски спадут. И сейчас он близок как никогда. Ландо не глуп. Ничего не скроется от его глаз: ни как Пиастри сжимает бутылку с водой в руке до характерного хруста, когда видит дружеское прикосновение Макса к его плечу, ни вена, выступающая на шее в момент напряжения. Он ощущает это сложное эмоциональное состояние Оскара каждой из миллиона пор своего тела. И, конечно, Норрис помнит, каким невоздержным становится австралиец после такого шоу во время близости. Это срывает крышу действующему чемпиону: крепкая хватка, которая обязательно оставит после себя синяки, грубый тон и иногда откровения о том, как он мечтает оторвать голову Ферстаппену — всё это, на самом деле, чувства, стоптанные и упрятанные от публики. Они вырываются из всегда спокойного Оскара, перекрывая Ландо путь к отступлению. А тот радуется. Прощупав почву и поняв, на какие кнопки да рычаги жать, он непосредственно начал крайне активно этим пользоваться, играть на терпении любимого, как на фортепиано. Ему нравится ревность, которая клокотала в Пиастри, потому что она льстила, давала понять, что его любят бесконечно сильно. Конечно, Ландо знал, что когда-нибудь «чердачок» у парня «свиснет», это было лишь дело времени. Но разве мог британец отказать себе в таком удовольствии? Явно нет. Сегодня ему захотелось устроить очередное шоу. Запах жжёной резины, крики фанатов, обсуждение телеметрии — всё кружило вокруг, создавая отдельный элемент таблицы Менделеева, что-то между кислородом и азотом. Каждый гонщик хоть раз дышал этой смесью, будто наркотиком, от которого уже не получается отказаться. Тесты на сегодня завершены, и паддок кипит в рабочем темпе. Тут-то Норрис и обнаружил удачную минутку для своих деяний. Макс стоял, что-то обсуждая с инженером. Поодаль от него сидел Оскар, усердно копавшийся в своём телефоне. Завидев Ландо, который маячил на горизонте, он напрягся и тут же стал прислушиваться. Первым же делом, подойдя к другу, он потянулся его обнять и, нагло поглядывая на Пиастри, так и оставил руку у него на плече, находясь на опасной границе дружелюбия и чего-то интимного. Норрис знал, что австралиец смотрит, чувствовал, как тот впивается в него взглядом, и ему это определенно нравилось. Они так и стояли с Максом, беседуя обо всем и ни о чем, сразу до тех пор, пока Оскар не сорвался с места, уходя в неизвестном направлении. — Завязывай издеваться над парнем и использовать для этого меня в своих целях, — Ферстаппен хохотнул, уходя от действующего чемпиона, а тот лишь бросил вслед: — Полагаю, я перешел черту. — Удачи выжить. — Спасибо. ☆☆☆☆ Ландо вошёл в тёплый номер практически бесшумно, вслушиваясь в тишину помещения. Вода в душевой шумела. Оскар точно был здесь. Парень усмехнулся своей догадливости и прошёл в комнату. Начал сбрасывать одежду, которая пропахла запахом трассы, пытаясь избавиться от гоночной атмосферы, чтобы войти в новую. Хлопнувшая дверь в тишине прозвенела как выстрел. Норрис развернулся и растянул губы в улыбке. — Здравствуй, дорогой. Ты чего так рано умчался домой? — Не считаешь, что заходишь слишком далеко? Тебе Шарль то руки за Макса не выдернет? — о да, Ландо оказался прав, он на взводе. При чем, вероятно, на последней черте, и британец вот-вот будет готов её пересечь. — А что такого? Мы же друзья. Ты что, ревнуешь? — назад дороги нет. Взгляд Оскара становится пустым, словно его только что окончательно вывели, и сейчас всё скопившееся выльется наружу. И, о боже, как же он был прав. Минутой меньше, минутой больше — и австралиец уже буквально вгрызается в губы Норриса. Он вжимает его в стену и тянет за волосы свободной рукой, зная, что тому это нравится. Ландо плавится под этим напором, растворяется в прикосновениях, словно растекаясь по всем поверхностям. Еще секунда — и он оказывается на кровати под чужим весом. Тяжелым, но приятным. Сладкий запах духов Ландо, смешавшийся с ароматом разогретого тела, дурманит голову, практически вводя в транс. Ощущения становятся совершенно неадекватными. Руки Оскара собственнически исследуют тело под собой. Он касается всего, до чего дотягивается, не отказывая себе ни в чем. Британец охает, когда чувствует, как пальцы сквозь тонкую ткань касаются его уже окончательно и неприлично возбужденного органа. — Ты ко всем с такими дарами приходишь, да? К этому «быку» тоже? Как шлюха, ей-богу! Оскар убирает руку. — Сегодня мы будем играть по моим правилам. Ландо скулит, теряя телесный контакт, однако подчиняется. Пиастри отходит на мгновение и возвращается с кожаным ремнем. Не церемонясь, он хватает Ландо за запястья и тут же их перетягивает. Он знает, что любимого «кроет» от такого — Оскар тоже не глупец. Он снова обводит руками чужое тело, окончательно оставляя гонщика нагим. И что же предстает перед ним? — Подготовился? Серьезно? Или тебе Ферстаппен помогал? — Конечно, Пиастри ни на секунду не сомневается в верности парня, но продолжать эту игру ему хочется. Глаза Ландо округляются лишь на мгновение, но сразу после этого он расплывается в улыбке, тут же возвращая себе игривый вид: — Ну что ты такое говоришь? Я только для тебя. — Я заметил. Оскар дразнится, изводит, заставляя Норриса скулить в мольбе о большем. Касается везде, но не там, где нужно; с поцелуями — ровно та же история. Ему хочется помучить парня, как отместка за его бесконечные игры и спектакли. Долго доводить до края не приходится. Британец начинает ныть, требуя разрядки. — Оскар, пожалуйста... — наконец вырывается из груди почти на уровне шепота вместе с судорожным выдохом. — Что тебе нужно? — Пиастри намеренно смещает руку, задевая самый центр возбуждения, отчего Норрис выгибается дугой. Он кладет ладонь сверху, но не двигается, заставляя чемпиона захлебнуться в стоне. Ландо не сразу может выговорить, что ему нужно: в голове стоит глухой туман такой плотности, словно в мозг через уши залили бетон. — Я хочу тебя внутри... — всхлип, и Оскар наконец сдается. Ловкое движение — и Норрис уже лежит лицом в подушку, открытый и совершенно бесзащитный. Белье, которое до этого лишь угнетало возбуждение, нагло отброшено в сторону. Но Пиастри хочется еще немного помучить его. — А волшебное слово? — хриплый смех сквозит в голосе и, отражаясь от стен, ударяет в голову Ландо, который уже буквально шипит от невыносимого ожидания. — Пожалуйста! — еще один всхлип, и долгожданный момент наступает, обещанный «чердак» свистнул, кажется, не только у младшего. У Оскара сорвало все флаги: он входит одним резким движением, выбивая развязный стон из груди партнера. Доставляет ли ему удовольствие такая грубость? Определенно, да. И от этого момент становится только интимнее. Комнату заполняют скрип кровати, стоны, срывающиеся на хрип, и звук шлепков кожи о кожу. Норрис буквально рассыпается в ощущениях, ему чудится, словно Австралиец нигде и везде сразу. Это дезаринтирует, заставляет заметаться на кровати. Терпение Ландо кончается слишком быстро; он даже толком не успевает предупредить о финише, потому что просто заливается стонами, разрывающими грудь. Приятная истома разливается по всему телу. Конечности подкашиваются, но Оскар заботливо держит его за бёдра, не давая рухнуть. Вбиваясь в расслабленное тело, австралиец не перестает повторять лишь одно: «Мой». Это слово удерживает размытое сознание Ландо на поверхности. Кажется, всё вокруг сгорает ярким пламенем ровно в тот момент, когда Пиастри подходит к краю пропасти, а тихое «Оскар» из сладких уст безжалостно сталкивает его вниз. Они лежат на кровати в попытках отдышаться, прижимаясь друг к другу. Тишина не пугает, она греет душу и говорит громче всех слов, которые они могли бы сказать. — Ты полгода доводил меня до нервного тика просто для того, чтобы я был грубее в постели? — Возможно. — Я даже не знаю, как тебя обозвать. — «Шлюхи» было достаточно, я думаю.. Ландо смеется и тянется, чтобы оставить почти целомудренный поцелуй на губах Оскара. — Окей, тут я перегнул. Но не говори, что тебе не понравилось. — Люблю тебя, Оскар. Никакой Ферстаппен не сможет заменить моего любимого, понял? Пиастри хочет ответить, но тишина так блаженна, что спустя считаные секунды собеседник уже проваливается в глубокий сон. Как бы сильно этот моральный урод со слащавым лицом ни бесил его, Оскар знает: он никогда не сможет от него отказаться.