священная грязь

серый мир не знал заката, лишь вечное, изматывающее мерцание стального неба. здесь снег не таял, а рассыпался сухой пылью под босыми ногами. амарин стоял на краю обрыва, вглядываясь в темную гладь незамерзающей реки роуг. его тонкие пальцы, подсвеченные голубым у самых кончиков, судорожно сжимали края черного одеяния. пятьдесят уровней. пятьдесят ступеней к тому, что коалиция называла «величием», а он ощущал как медленное стирание самого себя. — ты снова здесь, — голос лололошки раздался за спиной, теплый и плотный, как шерсть его синего шарфа. амарин вздрогнул. он не обернулся, боясь, что если посмотрит в эти глаза, то его «стены», возведенные вокруг сердца ради защиты от голоса, рухнут раньше времени. — здравствуй, лололошка. я жду, когда река заговорит со мной, — тихо ответил русал, придерживаясь этикета, который казался ему последним якорем в этом сером хаосе. — илиар говорит, что перед исчезновением наступает абсолютная тишина. но я слышу только... твое дыхание. лололошка подошел ближе. его присутствие всегда ощущалось как физическое давление — жаркое, живое, неправильное для этого стерильного мира. он положил руку на плечо амарина, прямо над золотым браслетом, и русал почувствовал, как по коже пробежала волна колючего, постыдного удовольствия. — это не тишина, амарин, — прошептал лололошка. — это жизнь. и я не дам тебе ее просто так отдать. вечер в гроте начался с тишины, которая резала слух. магические лампы лололошки отбрасывали длинные, дрожащие тени на каменные своды. амарин сидел на расстеленном плаще, чувствуя себя загнанным зверем, хотя его никто не преследовал. лололошка стоял напротив, медленно развязывая свой синий шарф. этот жест показался амарину интимнее любого признания. — я... я должен подготовиться к медитации, — выдавил из себя амарин, опуская взгляд на свои колени. — илиар требует чистоты разума. — к черту илиар, — лололошка сократил расстояние между ними одним шагом. он опустился на колени прямо перед русалом. — посмотри на меня. не как на героя или странника. как на человека. амарин поднял глаза. светло-голубые зрачки расширились. он видел перед собой другого парня — с растрепанными волосами, со шрамами на руках, с губами, которые были так близко. его собственное тело предательски отозвалось: внизу живота потянуло тяжестью, а кожа на бедрах начала едва заметно мерцать перламутром. — это... это против правил, — прошептал амарин, но его руки уже сами потянулись к завязкам своего одеяния. когда ткань соскользнула с его плеч, обнажая бледную, почти светящуюся кожу, амарин почувствовал себя оскверненным. и это осквернение было самым сладким, что он когда-либо пробовал. он сидел перед лололошкой полностью обнаженным, прикрываясь лишь длинными белыми волосами. его мужская природа, всегда скрытая под слоями этикета, теперь была выставлена напоказ, и эрекция, возникшая от одного лишь взгляда лололошки, заставила его вспыхнуть от невыносимого стыда. — мне так... жаль, — пробормотал он, пытаясь прикрыться руками. — я не должен... это так странно. лололошка тихо, по-доброму усмехнулся. его забавляла эта вежливость в момент полного краха всех барьеров. он протянул руку и мягко отвел ладони амарина в стороны. — это не странно, маленький русал. это то, из чего сделаны миры. лололошка поднял свой шарф. амарин замер, не понимая, что происходит. когда синяя ткань коснулась его лица, закрывая глаза, его мир схлопнулся. — лололошка? — его голос дрогнул, в нем смешались паника и надежда. — доверься мне. просто чувствуй. узел затянулся на затылке. амарин оказался в абсолютной темноте. лишенный зрения, он начал чувствовать всё в десять раз острее. холодный воздух пещеры на его сосках. запах кожи лололошки. и, наконец, его руки. лололошка обхватил запястья амарина и властно завел их ему за голову, прижимая к полу. золотые браслеты звякнули о камень — резкий, металлический звук в тишине грота. амарин выгнулся, чувствуя себя полностью подчиненным. он был парнем, привязанным к полу другим парнем, лишенным возможности видеть и защищаться. это было унизительно. это было неправильно. и это приносило ему такой кайф, что он невольно застонал, кусая губу. — я слышу, как ты дрожишь, — прошептал лололошка. — тебе страшно или... приятно? — мне.. я... я не имею права на такие чувства, — выдавил амарин сквозь зубы. — я должен был быть выше этого... ах! лололошка прижался губами к его ключице. его язык прошелся по нежной коже, оставляя влажный след. амарин дернулся в его хватке, чувствуя, как его чешуя начинает проступать на бедрах от возбуждения. лололошка спускался ниже. он целовал его живот, втягивал кожу, оставляя метки — красные пятна, которые амарин не видел, но чувствовал как жжение. когда губы лололошки коснулись его самого интимного места, амарин закричал. он не был готов к этому. он никогда не думал, что существо может делать это с другим существом. это было запредельное унижение его статуса и одновременно — пик наслаждения. он чувствовал тепло чужого рта, напор языка, и это выбивало из его головы последние остатки «тайного знания». я чувствую его дыхание на своем животе. он спускается ниже, и я инстинктивно пытаюсь свести бедра, защищая то, что всегда считал скрытым, постыдным. я боюсь, что лололошка увидит мою нужду и осудит её, сочтет меня "грязным" или "неправильным". но лололошка мягко, но властно разводит мои ноги в стороны. я чувствую себя раскрытым, выставленным напоказ в этой темноте. это унизительно — быть так доступным, так отчаянно нуждающимся в нем. я чувствую, как по моей чешуе пробегает дрожь, когда его язык касается моей кожи. это первый удар наслаждения — острый, как лезвие меча, он разрезает мой стыд надвое — пожалуйста... лололошка... это слишком... я... — он задыхался, его таз непроизвольно дергался навстречу ласкам. лололошка на мгновение отстранился. — извинись еще раз за свои стоны, амарин, и я завяжу тебе еще и рот, — в его голосе слышалась добрая насмешка. амарин вспыхнул так сильно, что ему показалось, будто он сейчас сгорит. он замолчал, до крови закусив губу, но его тело продолжало отвечать за него — дрожью, влагой и сиянием чешуи. лололошка не торопился. он использовал свои пальцы, смазывая их в естественном возбуждении амарина и своих собственных жидкостях. русал чувствовал, как в него проникают — медленно, дюйм за дюймом. это было ощущение распирания, давления, которое казалось почти болезненным, но лололошка был теплым. его движения были бережными, он постоянно шептал слова, которые амарин не мог разобрать за гулом крови в ушах. он входит в меня пальцем, и я вскрикиваю, дергаясь в его руках. это ощущается как вторжение, как нечто абсолютно запретное. я чувствую, как растягиваются мои мышцы, как внутри меня рождается жар, который я не могу контролировать. лололошка не торопится. он заставляет меня чувствовать каждый дюйм себя. он находит ту точку внутри, от которой по моему позвоночнику бьет электрический разряд, и я... я стонаю его имя. так громко, так бесстыдно. — расслабься, — лололошка коснулся его бедра. — просто пусти меня внутрь. когда лололошка, наконец, вошел в него полностью, амарин почувствовал, что он умирает. не от боли — от полноты. он был заполнен другим существом до краев. все пятьдесят уровней одиночества были стерты этим одним движением. лололошка навис сверху, его тяжелое, мускулистое тело вдавливало амарина в плащ. мне хочется провалиться сквозь эти холодные камни, исчезнуть в недрах земли от того, насколько я стал податлив ему... хотя, если быть честным с самим собой, я и был таким всегда. я ведь и раньше позволял ему доступ к запрещенным знаниям, нарушал обеты, просто потому что мне до дрожи нравилось видеть его радостным. я говорил, что это нельзя, что это табу, но сам же вел его за руку к краю... а теперь это привело нас сюда. как мне после этого смотреть в глаза илиару? для него я — самый чистый, воплощение дисциплины и веры, но он и представления не имеет, чем я сейчас занимаюсь. но самое ужасное во всем этом — мое собственное желание. мои намерения... что же лололошка подумает обо мне, если узнает? я полностью обнажен перед ним, я позволяю ему всё, наслаждаясь каждым мгновением своего падения. и я понимаю, что на самом деле лололошка не желает этого так мучительно, как я. для него это просто мгновение, часть пути, а для меня — единственный смысл. я всегда восхищался его легкостью; он не задумывается о таких вещах, он просто живет, пока я тону в собственных чувствах. насколько я лишился воли под его руками... я чувствую, как пот и эта постыдная, липкая влага смешиваются на моих бедрах, превращаясь в неопровержимое свидетельство моего краха. и когда он, наконец, заменяет свои пальцы собой... я чувствую, что меня буквально раскалывают надвое. "наконец". о око, это слово жжет мой разум — значит, в действительности я ждал этого? я, участник коалиции, жаждал этого осквернения? это тяжелое, заполняющее до самого предела чувство... оно подобно шторму, который выметает из моей головы всё: мысли о просветлении, заветы илиара, холодный взор око... всё это рассыпается прахом, стоит мне ощутить его внутри. он горячий, пульсирующий, невыносимо живой — полная противоположность той стерильной пустоте, к которой меня готовили. я задыхаюсь от этого давления, от сокрушительного осознания, что я теперь — лишь сосуд для его страсти, лишь глина в его руках. я прижат к острым камням грота, мои руки бессильно лежат над головой, лишенные всякого желания сопротивляться. и каждый его толчок... он вбивает меня в эту грубую, осязаемую реальность, заставляя забыть о небесах. это кайф, лололошка... это запретный, священный кайф, граничащий с агонией, и я боюсь лишь того, что однажды этот огонь погаснет — ты здесь, — выдохнул лололошка. — ты живой. ты со мной.  ритм был медленным, изматывающим. лололошка двигался так, словно хотел оставить отпечаток на каждой клетке тела амарина. с каждым толчком русал чувствовал, как его « стены» осыпаются прахом. он перестал быть участником коалиции. он стал просто парнем, который хотел, чтобы его любили так сильно, чтобы он забыл свое имя. амарин начал двигаться в ответ. инстинкты русала взяли верх: его бедра начали подстраиваться под ритм лололошки. он чувствовал трение их тел, запах пота и озона, слышал влажные звуки их близости. стыд никуда не делся — он просто трансформировался в топливо для страсти. каждый стон амарина был признанием его поражения и его триумфа. — мне так... неправильно... ах... — шептал он, запрокидывая голову и чувствуя, как затылок касается холодных камней. — лололошка, ты... ты разрушаешь меня... всё, во что я верил... лололошка на мгновение замедлил темп, приподнимаясь на локтях, чтобы заглянуть в лицо амарина, скрытое синим шелком. его голос прозвучал низко, с едва уловимой, теплой забавой и заботой: — тебе не нравится то, что я делаю, амарин? мне остановиться? — нравится! — выпалил русал прежде, чем успел подумать, и тут же задохнулся от собственного бесстыдства. — то есть... это... это нарушает все предписания! это... нет... запретно... подобающим существам не должно... ах! лололошка поймал его губы своими, заглушая слова. это был глубокий, мягкий, но властный поцелуй. в этот момент амарин достиг пика. это было похоже на взрыв сверхновой внутри него. он содрогнулся всем телом, его чешуя вспыхнула ослепительным голубым светом, освещая темные углы грота. он излился на свой собственный живот и на руки лололошки, чувствуя, как его сознание растворяется в этом сиянии. лололошка последовал за ним через мгновение. он глухо зарычал, вжимаясь в амарина всем весом, и русал почувствовал, как внутрь него вливается горячая, пульсирующая жизнь. это было их причастие. их личный обряд перехода. тишина вернулась в гроту, но теперь она была другой. она была уютной. лололошка медленно развязал шарф. амарин зажмурился от света магических ламп, а когда открыл глаза, первое, что он увидел — это лицо лололошки. тот смотрел на него с такой бесконечной нежностью, что амарину захотелось расплакаться. он быстро отвел взгляд, чувствуя, как лицо снова заливает румянец. он лежал под лололошкой, весь в липких следах их страсти, растрепанный и разбитый. — я... я должен попросить прощения за свое поведение, — пробормотал он, прикрывая глаза рукой. — это было... крайне неподобающе для участника коалиции. лололошка не выдержал и рассмеялся — громко, искренне, заполняя этим звуком всю пещеру. он притянул амарина к себе, прижимая его голову к своей груди. — амарин, ты невыносим, — сквозь смех сказал он. — ты только что совершил самое живое действие в этом мертвом мире, и ты извиняешься? амарин спрятал лицо в изгибе его шеи. он чувствовал запах лололошки, чувствовал его тепло и наконец-то позволил себе расслабиться. он больше не был «хранителем тайных знаний». он был просто любимым. «пусть голос кричит, пусть миры рушатся», — думал он, засыпая в кольце этих сильных рук. — «теперь я знаю тайну. и она не в знаниях. она в этой родинке на его плече, которую я чувствую своей кожей. она в этой священной грязи, которая сделала меня человеком». он знал, что завтра может наступить исчезновение. но теперь это не имело значения. ведь он увидел без глаз. он полюбил без страха. и это чудо никогда не закончится.