После фильма

Цифровая тишина Мир Удивительного Цифрового Цирка жил своей обычной жизнью. Коридоры переливались неоном, комнаты меняли форму по настроению их обитателей, а в воздухе постоянно пахло чем-то сладким — фирменным ароматом этого странного места, где реальность переплеталась с пикселями. Кейн устроил сегодня нечто особенное. В одном из залов, которые редко использовались, он развернул старый пленочный проектор — настоящий, аналоговый, который гудел и пах нагретой лампой. Экран был полотняным, с бахромой по краям. Кейн нашел этот раритет в глубинах цирковых архивов и отреставрировал лично, потому что хотел создать настоящую атмосферу. Не голограмму, не цифровую имитацию, а что-то живое, дышащее, старое. В зале собрались все. Гэнгл сидела в первом ряду, поджав под себя ноги. Ее светлые, почти льняные волосы мягкими волнами спадали на плечи, обрамляя нежное, светлокожее лицо с крупными, по-детски распахнутыми глазами. Она вертелась на месте, как непоседливый ребенок, которому обещали сладости, а привели в музей. В руках она крутила край своего светло-голубого свитера, то и дело поглядывая на экран с легким недоумением. Помни заняла место у стены, подальше от всех, свернувшись в кресле калачиком. Ее черные волосы были аккуратно подстрижены в каре, гладкая челка почти доходила до бровей, подчеркивая бледную, почти фарфоровую кожу. Она смотрела на экран с отрешенным видом, время от времени поправляя пряди за уши — жест, который выдавал ее внутреннее беспокойство. Джекс развалился на двух креслах сразу, задрав ноги на спинку впереди стоящего. Его волосы — что-то среднее между светлым и темным, не слишком длинные, но и не короткие — были взлохмачены с нарочитой небрежностью. На лице застыло привычное выражение ленивого превосходства. Он жевал резинку, время от времени выдувая пузыри, которые лопались с громким хлопком, заставляя Гэнгл вздрагивать. Зубл сидела рядом с Гэнгл, обхватив колени руками. Короткая стрижка открывала ее светлую кожу, а на лице застыло выражение вечной отстраненности, словно она присутствовала здесь лишь физически, а мыслями витала где-то далеко. А Королер… Королер сел в центре второго ряда, прямо напротив экрана. Ему было около двадцати пяти, и он выглядел так, будто сошел со страниц старого романа. Светлые пшеничные волосы мягкими волнистыми прядями спадали на лоб и слегка прикрывали уши — идеальная длина, ни слишком длинная, ни слишком короткая. На носу сидели очки в тонкой металлической оправе, которые он то и дело поправлял указательным пальцем. Высокий, даже сидя он казался выше большинства присутствующих. Кейн специально пришел пораньше, чтобы занять место рядом с ним, но в последний момент решил устроиться с краю, оставив между ними пустое кресло. Сам Кейн был тоже высоким — почти под стать Королеру. Его коричневые вьющиеся волосы были щедро перемешаны с яркими красными прядями, которые вспыхивали в свете проектора, как языки пламени. Светлая кожа, живые глаза, в которых читалась смесь уверенности и какой-то детской уязвимости. Он думал, что Королер позовет его, но Королер не позвал. Кейн выбрал этот фильм не случайно. Три ночи он просидел в архивах, пересматривая старые черно-белые ленты, пока не нашел идеальную: медленный нуар с тягучим сюжетом, длинными тенями и эстетикой одиночества. Он знал, что Королер любит такое. Знал, что остальным будет скучно. Знал, что в итоге они останутся вдвоем. План был идеальным. Но план начал рушиться, едва только погас свет и на экране появились первые титры. — Операторская работа здесь просто невероятная, — услышал Кейн голос Королера. Тот сидел через кресло от него, но говорил с Гэнгл, которая оказалась ближе. — Смотри, как падает свет на эту шляпу. Это же классика. Гэнгл, которая уже успела достать телефон и уставиться в экран, подняла голову. Ее нежное лицо выражало вежливое недоумение. — Ага, — сонно отозвалась она, пряча телефон в карман джинсов. — Очень… атмосферно. Кейн сжал подлокотники. «Почему он с ней? Почему не со мной? Я здесь. Я сижу прямо здесь». Через десять минут Королер уже обсуждал с Джексом типаж детектива. Джекс, которого фильм откровенно бесил, тем не менее хохотал над шутками Королера, громко и нарочито, привлекая внимание всего зала. — У этого парня даже пистолета нормального нет, — ржал Джекс, откидывая со лба свои волосы среднего тона. — Как он вообще собирается ловить преступников? Своим обаянием? — А ты думаешь, обаяние не оружие? — парировал Королер, поправляя очки привычным жестом. В его голосе звучала улыбка, и Кейн заметил, как Королер провел рукой по своим пшеничным волосам, слегка откидывая их назад. Кейн сидел неподвижно. Он смотрел на экран, но не видел ни одного кадра. Перед глазами стояло только то, как Королер поворачивается к Джаксу, как его губы трогает усмешка, как пальцы касаются оправы очков. «О чем он с ними говорит? — пульсировало в висках. — О чем можно говорить так увлеченно, когда я рядом? У него же есть я. Я здесь. Я рядом». Внутри Кейна поднималась тяжелая, темная волна. Его пальцы впились в подлокотники так сильно, что костяшки побелели. Красные пряди в его волосах, казалось, стали ярче на фоне общего полумрака. Он специально выбрал этот фильм. Специально пригласил всех, чтобы потом, когда компания разойдется, остаться с Королером наедине. Но Королер, казалось, воспринимал вечер как обычную встречу. К середине фильма атмосфера в зале стала ощутимо прохладной. Фильм никому не нравился. Гэнгл, которая и так едва держалась на месте, громко провозгласила, теребя край своего голубого свитера: — Кейн, ну серьезно? Я, конечно, ценю эстетику, но если этот детектив сейчас еще раз скажет про «сломанный город», я пойду в игровую. Там даже цвета нет! — Поддерживаю, — лениво бросил Джекс, выдувая очередной пузырь из жвачки. — Скука смертная. Зубл, ты как? Зубл, которая почти не проявляла признаков жизни, подняла голову. Ее короткая стрижка чуть взлохматилась, когда она пожала плечами. — Мне все равно, — тихо сказала она, — Но, наверное, пойду с вами. — А мне пора… — начала Помни, поправляя черную челку, но никто ее не слушал. Кейн слушал их с удовлетворением, которое тщательно скрывал. План работал. — Да, вы правы, — мягко сказал он, впервые за весь вечер поворачиваясь к остальным. Его голос звучал ровно, почти равнодушно. — Наверное, это слишком специфично. Не буду вас мучить. Ребята начали подниматься. Гэнгл первой выпорхнула в проход, легко и грациозно, ее светлые волосы качнулись за спиной. За ней потянулись остальные: Джекс, лениво перекидывая ноги через кресло, Зубл, бесшумно скользнувшая следом, и Помни, поправившая на прощание свою идеальную челку. Королер тоже начал вставать, поправив очки, но Кейн быстро обернулся и посмотрел на него. — А ты останься, — сказал он, глядя Королеру прямо в глаза. — Фильм же почти закончился. Интересно же, кто убийца. В его голосе не было вопроса. Это было утверждение, приправленное едва уловимой ноткой надежды. Королер посмотрел на дверь, где уже скрывалась шумная компания, потом на экран, где детектив как раз подносил спичку к сигарете. — Да, наверное, глупо уходить за десять минут до развязки, — пожал он плечами и снова опустился в кресло. Пшеничные волосы мягко упали на лоб, и он привычным движением откинул их назад. Зал опустел. Шаги затихли, и тишина стала другой — плотной, вязкой, принадлежащей только им двоим. Кейн пересел. Он занял кресло рядом с Королером, на расстоянии вытянутой руки, и почувствовал, как напряжение в плечах начало понемногу отпускать. Они досмотрели фильм молча. Кейн больше не чувствовал скуки. Каждый кадр теперь имел смысл, потому что они смотрели его вместе. Он то и дело ловил себя на том, что смотрит не на экран, а на профиль Королера — острые скулы, тонкие черты, очки, в которых отражались блики черно-белого детектива. Убийцей оказалась та самая женщина в шляпе, что было предсказуемо, но Королер удовлетворенно хмыкнул, и для Кейна это стало лучшей наградой. Когда пошли финальные титры, Кейн выключил проектор. В зале стало темно, только слабый свет от аварийных ламп падал на старые кресла. — Спасибо, — неожиданно сказал Королер, поворачиваясь к Кейну. В полумраке его глаза за очками казались двумя темными, бездонными озерами. Светлые волосы мягко мерцали в тусклом свете. — Я давно хотел посмотреть что-то в таком стиле. Ты… угадал. Эти слова разлились по телу Кейна горячей волной. Угадал. Он понял. Он знает, что это было для него. — Не за что, — ответил Кейн, чувствуя, как пересыхает в горле. Его вьющиеся волосы слегка взлохматились, когда он провел рукой по затылку. — Я знал, что тебе понравится. Повисла пауза. Кейн понимал, что сейчас самое главное — не упустить момент. — Слушай, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — А ты не хочешь… ну, знаешь… Я тут понял, что давно никуда не выбирался. В смысле, в нормальные заведения. Всё работа, работа. Цирк этот. А сегодня такой вечер, такой настрой… У меня есть одно место. Там тихо. Можно просто посидеть. Королер смотрел на него с тем же внимательным, изучающим выражением, которое сводило Кейна с ума. — Ты предлагаешь пойти куда-то? — уточнил он, слегка склонив голову. Пшеничные волосы качнулись, и он поправил очки. — Да. Там недалеко. Внутри цирка, просто… сектор, который я редко открываю. Уютно. Пойдем? Кейн затаил дыхание. — Пойдем, — просто ответил Королер.

***

Сектор, в который Кейн привел Королера, находился глубоко в служебных уровнях Цирка. Это был его личный «бар» — место, которое он создал для себя, но редко кого сюда приглашал. Здесь не было кричащих неоновых вывесок и дурацких аттракционов. Здесь были стены из необработанного камня, деревянные балки на потолке, приглушенный свет от ламп с абажурами из цветного стекла и тихая музыка, похожая на старый джаз. В воздухе пахло деревом, воском и чем-то сладким. — Это… неожиданно, — сказал Королер, оглядываясь. Он снял очки, протер стекла краем свитера и снова надел. — Не похоже на твой обычный стиль. — Иногда хочется тишины, — ответил Кейн, проводя рукой по стойке. Его красные пряди блеснули в свете ламп. — Садись. Он достал из-под стойки бутылку и два бокала. Вино было настоящим — Кейн специально хранил несколько бутылок в прохладном отсеке, под нужной температурой. — Красное. Сухое. Итальянское, — сказал он, наполняя бокалы. — Должно тебе понравиться. Королер взял бокал, поднес к носу, принюхиваясь, и сделал глоток. Его глаза слегка расширились. — Неплохо. Откуда у тебя это? — Храню для особых случаев, — ответил Кейн, делая глоток. Жидкость обожгла горло, и он почувствовал, как смелость начинает пульсировать в венах. Он поставил бокал на стойку и повернулся к Королеру всем корпусом. — Знаешь, — начал он, крутя бокал в руках, наблюдая, как вино оставляет маслянистые следы на стекле. — Я сегодня специально выбрал тот фильм. Королер поднял бровь поверх оправы очков. — Специально? — Да. Потому что знал, что он тебе понравится. Мне… вообще неважно, что думают остальные. Гэнгл, Джекс… они любят шум и цвета. А ты… ты другой. Я заметил это давно. Он поднял глаза. Королер замер, бокал застыл у его губ. Воздух между ними стал плотным, как перед грозой. — Ты много с ними общался сегодня, — продолжил Кейн, и в его голосе вдруг проскользнула та самая нота, которую он так долго скрывал — собственническая, чуть обиженная. — Я сидел и думал: о чем ты с ними говоришь? О чем можно говорить так увлеченно, когда я рядом? Королер медленно опустил бокал. — Кейн… — Нет, дай договорить, — перебил его Кейн. Теперь его было не остановить. Слова лились потоком, который он сдерживал неделями, а может, и месяцами. — Я не просто так собрал всех сегодня. Мне было плевать на компанию. Мне нужно было, чтобы ты пришел. Я постоянно ищу поводы быть рядом с тобой. Я знаю, какие фильмы ты любишь, какую музыку слушаешь. Я заметил, что ты поправляешь очки, когда нервничаешь, и что ты носишь этот свитер, когда хочешь чувствовать себя уютно. Я… я не могу перестать о тебе думать. Кейн говорил, а его пальцы нервно крутили ножку бокала. Вьющиеся волосы с красными прядями слегка завились на лбу от волнения. Он боялся поднять глаза, но когда он все-таки сделал это, то встретил не насмешку или удивление, а пристальный, немигающий взгляд Королера за стеклами очков. В этом взгляде не было испуга. В нем было что-то иное. — Я понимаю, что это выглядит странно, — выдохнул Кейн. — Но сегодня, когда ты улыбался Джаксу, я чуть не разнес этот бар к чертовой матери. Я хочу, чтобы ты улыбался только мне. Ты понимаешь? Тишина затянулась. Кейн уже начал проклинать себя за эту вспышку откровенности, как вдруг Королер медленно, очень медленно, протянул руку и накрыл его ладонь своей. Кожа Королера была прохладной, но от этого прикосновения по телу Кейна пробежал разряд тока. — Я знаю, — тихо сказал Королер. — Я знаю, Кейн. Я заметил твои взгляды еще пару недель назад. И сегодня… я специально много общался с другими. Кейн замер. — Что? Зачем? — Чтобы посмотреть на твою реакцию, — улыбнулся Королер, и в этой улыбке была хитрая, дразнящая нежность. Он снял очки и положил их на стойку, и без стекол его глаза — светлые, с длинными ресницами — стали еще более пронзительными. — Я хотел убедиться. Понять, насколько сильно это тебя задевает. Оказывается, очень сильно. Кейн не знал, злиться ему или смеяться от облегчения. Выходит, это была игра? И он попался? Но сейчас это было неважно. Важно было то, что рука Королера лежала на его руке, и он не убирал её. — Ты издеваешься? — прошептал Кейн. — Немного, — признался Королер. Его пшеничные волосы мягко обрамляли лицо, делая его одновременно нежным и опасным. — Но мне это нравится. Всё это. Фильм, бар, твои слова… Мне это нравится. Они допили вино в молчании, но это было не то неловкое молчание, которое бывает между чужими. Это было молчание, полное электричества. Когда графин опустел, Кейн щелкнул пальцами, и бар начал медленно растворяться, возвращаясь в исходное состояние пустого пространства. — Проводишь меня? — спросил Королер, надевая очки обратно, и этот вопрос прозвучал как приглашение.

***

Личное пространство Королера находилось в восточном крыле цирка. Они шли по бесконечным коридорам, стены которых переливались абстрактными узорами, подчиняясь настроению Кейна. Сейчас они были темными, глубокими, с редкими всполохами света. Они шли почти вплотную, иногда касаясь плечами. Кейн сжимал и разжимал кулаки, борясь с желанием взять Королера за руку. Он сделал это только когда они подошли к двери. Их пальцы переплелись, и Кейн почувствовал, как Королер слегка сжал его ладонь в ответ. Дверь открылась без звука. Комната Королера была минималистичной. Ничего лишнего. Большая кровать с серым постельным бельем, стены спокойного, песочного оттенка, и единственное окно, выходящее в никуда — в бесконечную цифровую пустоту, которая сейчас была залита искусственным лунным светом. Королер шагнул внутрь, потянув Кейна за собой. В тусклом свете его черты казались еще более острыми, а пшеничные волосы отливали серебром. Он повернулся к Кейну, оказавшись с ним лицом к лицу. Кейн был выше на пару сантиметров, но сейчас это не имело значения. — Ты так долго ждал, — прошептал Королер, поднимая руку и снимая очки, чтобы положить их на тумбочку. Затем он коснулся пальцами щеки Кейна, проводя линию от скулы до подбородка. Его глаза, теперь ничем не прикрытые, смотрели прямо, открыто. — Не заставляй меня ждать больше. Это было разрешением. Это было началом. Кейн обхватил ладонями лицо Королера, чувствуя под пальцами гладкую, теплую кожу, и притянул его к себе. Их первый поцелуй был нежным, почти невесомым. Губы Королера пахли вином и чем-то родным, теплым. Кейн боялся дышать, боялся спугнуть этот момент. Но Королер, словно чувствуя его неуверенность, приоткрыл губы, углубляя поцелуй, и запустил пальцы в его вьющиеся волосы, слегка потянув за красные пряди. Это был сигнал. Сдерживающие механизмы внутри Кейна, которые он так долго и мучительно укреплял, дали трещину. Он прижал Королера к стене, нависая сверху, но не грубо, а скорее собственнически, очерчивая границы своей территории. Поцелуй стал глубже, требовательнее. Кейн чувствовал, как руки Королера скользят под его свитер, касаясь голой спины, и от этих прикосновений его кожа покрывалась мурашками. — Пойдем, — выдохнул Королер, отрываясь от его губ, но не отпуская. Он взял Кейна за руку и повел к кровати. В лунном свете, льющемся из окна, его пшеничные волосы казались почти белыми, а очки, оставленные на тумбочке, поблескивали стеклами. Королер сел на край кровати, глядя на Кейна снизу вверх. Он медленно, с нарочитой неспешностью, потянул за ворот своего свитера и стянул его через голову. Пшеничные волосы растрепались, упав на лоб, и он привычным движением откинул их назад. Кейн сглотнул. Он чувствовал себя так, будто стоит на краю пропасти, готовясь к прыжку. — Иди сюда, — позвал Королер. Кейн опустился на колени перед ним, обхватывая его лицо руками и целуя уже не нежно, а глубоко, чувственно, вкладывая в этот поцелуй всю накопившуюся за месяцы тоску. Королер отвечал, его руки скользили по плечам Кейна, стаскивая с него рубашку. Комната наполнилась звуками тихих вздохов, шорохом ткани и тяжелым, прерывистым дыханием. Кейн осыпал поцелуями шею Королера, спускаясь к ключицам, вдыхая его запах, чувствуя, как бьется пульс под его губами. Каждый сантиметр обнажающейся кожи казался ему драгоценностью, которую он имел право исследовать. Он помог Королеру избавиться от остатков одежды, и теперь лунный свет ласкал его тело, отбрасывая глубокие тени. Кейн замер на мгновение, просто глядя, и в его взгляде было столько обожания и желания, что Королер смущенно отвел взгляд, но Кейн мягко вернул его лицо обратно. — Не прячься, — попросил он хрипло. Его волосы растрепались, падали на лоб, и он не пытался их убрать. — Дай мне на тебя смотреть. Он поднялся с колен и плавно опрокинул Королера на постель, нависая сверху. Теперь их тела соприкасались полностью — грудь к груди, бедра к бедрам. Кейн чувствовал, как колотится сердце Королера, и знал, что свое он тоже слышит. Поцелуи стали медленнее, но не менее страстными. Кейн изучал каждую реакцию своего партнера, каждый выдох, каждое движение бедер навстречу. Он гладил Королера по спине, вырисовывая замысловатые узоры, спускался ниже, притягивая его еще ближе. — Кейн… — прошептал Королер, запрокидывая голову, обнажая длинную шею. Его пшеничные волосы разметались по подушке светлым ореолом. — Пожалуйста… Он провел рукой по животу Королера, спускаясь ниже, и Королер выгнулся навстречу, и это движение было красноречивее любых слов. Кейн действовал осторожно, но уверенно. Каждое его прикосновение было вопросом, и каждый тихий стон Королера был ответом. Он медленно, сантиметр за сантиметром, освобождал его от одежды, не переставая целовать — то в уголок губ, то в шею, то в плечо. Когда они оба остались нагими в лунном свете, Кейн на секунду отстранился, чтобы посмотреть. Королер лежал перед ним, раскинув руки в стороны, его грудь тяжело вздымалась, а в глазах, привыкших к темноте, горел влажный, лихорадочный блеск. Без очков он выглядел моложе, уязвимее, и от этого у Кейна перехватывало дыхание. — Ты невероятный, — выдохнул Кейн, и это было самой искренней правдой в его жизни. Он снова накрыл его тело своим, и теперь уже ничто их не разделяло. Движения Кейна были медленными, почти гипнотическими. Королер обхватил его ногами за талию, прижимая к себе, и вцепился пальцами в плечи, оставляя красные полумесяцы на коже. Он не сдерживал своих звуков — тихих, горловых стонов, которые становились громче, когда Кейн ускорял ритм, и снова стихали до невнятного бормотания, когда тот замедлялся. Кейн был сосредоточен на нем полностью. Он ловил каждое движение ресниц, каждый изгиб тела, каждую дрожь. Он хотел продлить этот момент, но чувство, нарастающее внизу живота, становилось невыносимым, как и ответное, такое же острое желание Королера, которое он чувствовал в том, как напряжены его мышцы, как он бессознательно тянется навстречу. — Смотри на меня, — прошептал Кейн, касаясь лбом лба Королера. Красные пряди смешались с пшеничными волосами на подушке. — Не закрывай глаза. Смотри на меня. Они смотрели друг на друга в упор, когда волна накрыла их обоих. Это было похоже на одновременный выдох после долгой задержки дыхания. Кейн почувствовал, как Королера пронзила крупная дрожь, как он запрокинул голову, обнажая длинную шею, и замер, выгнувшись дугой. А следом за ним сорвался и сам Кейн, теряясь в этом падении, утыкаясь лицом в изгиб шеи Королера и чувствуя, как мир взрывается миллиардом осколков, которые медленно, очень медленно, собираются обратно в тишину.

***

Они лежали в темноте, сплетенные воедино. Кейн все еще тяжело дышал, чувствуя, как под его ладонью медленно успокаивается сердце Королера. Постель была смята, простыня сбилась, а в комнате витал тяжелый, пряный запах их близости. Королер первым пошевелился. Он провел рукой по влажным вьющимся волосам Кейна, перебирая красные пряди, и поцеловал его в кончик носа. — Ты говорил, что хотел стать ближе, — тихо произнес Королер, и в его голосе слышалась усталая, довольная усмешка. — Я думаю, у тебя получилось. Кейн приподнялся на локте, глядя на него. В лунном свете лицо Королера было расслабленным, счастливым, пшеничные волосы разметались по подушке, и очки так и остались лежать на тумбочке, ненужные сейчас. — Я хотел этого с того самого дня, как ты впервые улыбнулся мне, — признался Кейн. — Просто боялся. — Теперь не бойся, — ответил Королер, притягивая его обратно в объятия. Они устроились поудобнее, переплетая ноги под одеялом. Кейн обнимал Королера со спины, уткнувшись носом в его пшеничные волосы, вдыхая их запах, и чувствовал, как медленно засыпает, убаюканный тишиной, теплом и ощущением того, что наконец-то все встало на свои места. Фильм, который так не понравился остальным, закончился именно так, как Кейн и задумывал. Не развязкой детективной истории, а началом его собственной. И это начало было лучше любого черно-белого финала.

***

Однако в этом мире, как и в любом другом, не бывает полной тишины. Где-то всегда есть тот, кто слушает. Рагата не пошла на фильм. Она осталась в своей комнате, в восточном крыле цирка, в том самом коридоре, где стены имели привычку пропускать звуки сквозь себя, если архитектор забывал настроить звукоизоляцию. А Кейн в тот вечер забыл о многом. Она сидела на кровати, поджав под себя ноги, и перебирала в руках старую колоду карт, которую нашла где-то в архивах. Свет в комнате был приглушенным — она любила полумрак. Ее короткая стрижка, светлые волосы, спокойное, всегда немного отстраненное лицо — сейчас в нем не было удивления. Она слышала почти всё. Сначала это были просто голоса в коридоре. Кейн и Королер шли мимо ее двери, и Рагата узнала их шаги — Кейн всегда ступал чуть тяжелее, более уверенно, а Королер — мягко, почти бесшумно. Потом щелкнул замок комнаты Королера, и наступила тишина. Но стены помнили. Рагата не подходила к двери, не прижималась ухом. Она просто сидела, перебирая карты, и слушала тот тихий, едва уловимый фон, который пробивался сквозь перегородки. Голоса, которые становились тише, а потом и вовсе перешли в шепот. Смех Королера — редкость, которую она узнала бы из тысячи. Нервный, срывающийся голос Кейна, который она никогда раньше не слышала таким. Потом наступила тишина. Не та, что бывает, когда люди просто замолкают. А та, плотная, тяжелая тишина, которая бывает только тогда, когда двое забывают обо всем на свете. Рагата отложила карты. Она не злилась. Не испытывала ни отвращения, ни любопытства в том смысле, который заставил бы ее подглядывать. Она просто знала. Как знала о многом в этом цирке — о том, что Помни плачет по ночам, что Джекс злится не потому, что хочет злиться. Рагата всегда знала чуть больше, чем следовало. Это было ее бременем. Она слышала, как они шли по коридору. Слышала, как щелкнул замок. А потом наступила та самая тишина. Рагата закрыла глаза и откинулась на подушки. Она не пыталась не слушать — это было бесполезно. Стены цирка были созданы Кейном, и если он не настроил их в тот вечер, значит, подсознательно хотел, чтобы кто-то знал. Или просто слишком сильно отвлекся. Когда все стихло окончательно — когда голоса сменились ровным дыханием двух человек, уснувших в одной постели, — Рагата открыла глаза. Она посмотрела на потолок своей комнаты, где мягко мерцали искусственные звезды, которые она попросила Кейна сделать для нее месяц назад. — Ну что ж, — тихо сказала она в пустоту. — Хорошо, что хоть кто-то здесь находит счастье. Она знала, что никому ничего не расскажет. Не потому, что боялась. Не потому, что это было не ее дело — хотя и это тоже. А потому, что понимала: некоторые вещи нужно оставлять только для тех, кто в них участвует. Кейн заслужил этот вечер. Королер заслужил право быть счастливым так, как он этого хотел. А остальным — Гэнгл, Джаксу, Помни, Зублу — не нужно было знать. Потому что они бы не поняли. Или поняли бы неправильно. Или начали бы задавать вопросы. Или, что еще хуже, начали бы шутить. Рагата повернулась на бок, подтянула одеяло к подбородку и закрыла глаза. В коридоре за ее дверью было тихо. В комнате Королера, двумя дверями дальше, тоже было тихо. Она улыбнулась краешком губ — той едва заметной, редкой улыбкой, которую никто никогда не видел, потому что Рагата вообще редко улыбалась при других. — Спокойной ночи, — прошептала она в темноту, и звезды на потолке мягко мигнули в ответ. Она никому ничего не расскажет. Это будет их секретом. Тем, который она унесет с собой, как колоду старых карт, в которой каждая карта знает свое место и никогда не выпадает случайно.