Недопетая баллада о рыжем шуте

      Весь день прошел в каком-то лихорадочном тумане. Я пыталась чистить подсвечники, перебирала сушеные травы, но все валилось из рук. Мысли то и дело соскальзывали к тому странному, невозможному теплу, что я ощущала от мертвого Фреда.       К вечеру я поняла: если не поговорю с кем-то, кто понимает в механике Нави больше, чем среднестатистический волшебник с палочкой, я просто сойду с ума.       Выбор был невелик. Банник — старый хрен, который делает вид, что не понимает ничего, кроме старославянского, хотя я точно знаю, что он подслушивает мои разговоры. Запечник — тот вообще просто «радио», ретранслирует сплетни и щелкает суставами. Оставался Прохор. Вредный, жуткий, пахнущий сырым подвалом, но хотя бы способный к диалогу.       — Ладно, — выдохнула я, доставая из холодильника жирные сливки. — Давай по-хорошему.       Я налила полную плошку и поставила ее в темный угол за буфетом.       — Прохор, выходи. Угощайся и давай поговорим. Мне нужны ответы.       Тень в углу шевельнулась, стала гуще, и сливки исчезли за секунду, будто их и не было. Плошка чисто вылизана, а из темноты донеслось довольное, но сухое чавканье.       — Ответы… — проскрежетал Прохор. Его голос был похож на звук перетираемых камней. — Ягге хочет знать. Но знания из-за кромки стоят дорого. Сливки — это так, за беспокойство.       — И чего ты хочешь? — я скрестила руки на груди.       — Кровь. Свежую. Петушиную, — отрывисто бросил он. — Черный как ночь, крикливый как рассвет. Принесешь — скажу, что за огонь ты в руках держала. Не принесешь — гадай сама, пока Навь тебя не дожует.       Я смачно выругалась по-русски, поминая всех чертей и лихо одноглазое.       — Петуха ему… Ты издеваешься? Где я тебе в центре Лондона найду живого петуха?       Прохор промолчал, лишь сверкнул из темноты желтым глазом и растворился. Аудиенция окончена.       Пришлось собираться. Трансгрессировать я не могла — блокираторы внутри меня при попытке рывка сквозь пространство превратились бы в мясорубку. Перспектива собраться в конечной точке по частям, оставив часть себя где-нибудь над Темзой, меня не прельщала. Поэтому оставался только путь «пешком и на перекладных».       Я натянула плащ, покрепче перехватила трость и вышла в Лондон. В магических лавках Косого переулка можно было купить когти дракона или сушеных жаб, но живыми, наглыми петухами там не торговали. Слишком приземленно для высокого искусства.       Пришлось тащиться к маглам, на окраинный фермерский рынок. В обычном городском автобусе я чувствовала себя как шпион под прикрытием. Трость стучала по полу, нога ныла, а Печать на ключице жглась через ткань, словно напоминая: «Поторопись, время дорого».       На рынке воняло сеном, навозом и свежим хлебом. Моя трость и бледное лицо привлекали внимание, поэтому пришлось накинуть слабенькое заклятье «отвода глаз» — невидимой я не стала, но для окружающих превратилась в скучную, серую деталь пейзажа, на которой не задерживается взгляд.       Продавец — тучный магл в заляпанном фартуке — посмотрел на меня с подозрением, когда я ткнула пальцем в самую дальнюю клетку.       — Мне вот этого. Черного.       — Девушка, это же боевой, он вам руки по локоть откусит! — хмыкнул он. — Возьмите лучше белого, он спокойный, на суп — самое то.       — Мне не на суп, — отрезала я, выкладывая фунты на прилавок. — Мне для… декораций. Он фотогеничный.       Магл пожал плечами и полез в клетку. Следующие десять минут были похожи на дешевую комедию. Петух, видимо, почувствовал мою ауру и решил продать свою жизнь подороже. Он орал так, будто его уже резали, хлопал крыльями, выбивая пыль, и в какой-то момент умудрился клюнуть продавца за палец.       — Твою ж… — взревел магл.       Я вздохнула, незаметно щелкнула пальцами в кармане, направляя крохотный импульс холода. Птица мгновенно притихла, обмякнув в руках ошарашенного торговца.       — О, присмирел, — удивился он, запихивая это исчадие ада в картонную коробку с дырками.       Дорога назад была испытанием для моих нервов. Я сидела в кэбе, прижимая коробку к коленям. Петух внутри периодически приходил в себя и начинал издавать звуки, подозрительно похожие на приглушенные проклятия на древнем языке. Таксист то и дело поглядывал в зеркало заднего вида.       — У вас там… кошка? — спросил он наконец.       — Редкий вид попугая, — не моргнув глазом, ответила я. — Из России. Очень нервный.       — А-а, — понимающе кивнул водитель. — Звучит как мой тесть после пинты эля.       Когда я наконец ввалилась в лавку, нога буквально отнималась. Я бросила коробку на пол в кухне, и из нее тут же высунулась злая, черная голова с красным гребнем.       — На, подавись, — выдохнула я, опускаясь на жесткий стул. — Твой «крикливый рассвет» прибыл. А теперь говори, Прохор. Живо.       Петух, осознав, что он больше не в кэбе, а в месте, где пахнет зельями, жженой серой и пылью столетий, выдал серию оглушительных хлопков крыльями. Картонная коробка разлетелась, и черное чудовище, больше похожее на мелкого дементора в перьях, взлетело на кухонный стол, расшвыривая лапами мои записи и пучки сушеной лаванды.       — К-ку-ка-ре-ку-у-у! — взревел он, целясь клювом мне в глаз.       — Тише ты, порождение подворотни! — я замахнулась тростью. — Прохор, забирай свою еду!       Из густой тени под дубовым столом высунулась костлявая серая лапа. Петух, моментально растеряв задор, присел на хвост и попытался изобразить из себя чучело.       — Режь, — проскрежетал Прохор. — Кровь должна быть пролита рукой Ягге. Иначе не будет правды в слове.       Я посмотрела на птицу. В ее желтом глазу читалось четкое пожелание мне встретиться с Авадой Кедаврой в ближайшее полнолуние.       — Ладно, — прошипела я, выуживая из подставки тяжелый разделочный нож. — Только без обид, Петр. Ничего личного, просто магия крови.       Процесс был далек от пафосных ритуалов из «Тайн темнейшего искусства». Вместо алтаря — заляпанная мойка, вместо девственниц в белых одеждах — хромая я в растянутой магловской футболке с надписью «I don't do mornings» и сочными русскими ругательствами на губах.       — Держи его за ноги, паразит подкроватный! — командовала я, когда петух решил устроить финальный забег по моей кухне.       Прохор, подвывая от предвкушения, материализовался из углов целой охапкой теневых жгутов. Они обвили шпоры птицы, растягивая ее над серебряной миской.       Я занесла нож, чувствуя себя героиней сомнительного рассказа из «Ежедневного Пророка».       Чик.       Петух выдал последний, самый возмущенный «к-хык», и в миску закапала густая, темная жидкость. В ту же секунду на кухне стало невыносимо холодно — так бывает, когда мимо пролетает дементор, только без этого сосущего чувства безнадежности.       — Пей, чтоб ты лопнул, — пробормотала я, отодвигая миску в темноту под буфет.       Птичью тушку я брезгливо отложила на край раковины.        Тень под столом зашевелилась. Раздался звук, похожий на то, как сухая земля жадно впитывает воду. С хлюпаньем и довольным урчанием, от которого волоски на затылке встали дыбом.       Спустя минуту из темноты показалась морда Прохора. Теперь он словно наелся самой ночи, обретая очертания чего-то среднего между очень старым дедом-домовым и хтоническим ужасом из Запретного леса.       — Всё, наелся? — я устало опустилась на табурет, вытирая нож об ветошь. — Теперь отвечай. Почему он был теплым?       Домовой начал расти. Его тень поползла по стенам, превращаясь в нечто бесформенное и многоглазое. Голос зазвучал прямо у меня в черепе, минуя уши — вязкий, витиеватый, как болотная жижа.       — Молодая Ягге приоткрыла сердце слишком широко… — прогудел он. — Почуяло ту щель то, что за пеленою сокрыто. Неясное томление волею обернулось, воля же плоть призрачную обрела. Отныне тот, кто во прахе почиет, к тебе сердцем привязан крепко-накрепко. Суженый он тебе теперь, коль слово сие слуху твоему любезно.       — Какой еще суженый?! — я едва не поперхнулась воздухом. — Мне это категорически не любо! Он мертв, Прохор!       — Мертв… — эхом отозвался дух. — Искони был путь ведо́м, дабы из Нави мертвеца извлечь и дыханием живым преисполнить. Однако же за всякое деяние цена положена великая. Коль желаешь ведать тайну сию — взыщи Старую Ягу. Спрашивай ту, что костями праведными да грешными промышляет. А что до «неугодности»… Не дерзай обманывать меня, Ягге. Себя в прелесть вводи, коли духа хватит, а предо мною кривдой не балуй.       Тень стремительно сжалась и буквально всосалась в щели между половицами, оставив после себя запах озона и пустую плошку.       Я замахнулась чашкой, чтобы с размаху впечатать её в стену, но в последний момент замерла. За стенкой был Джордж. Слишком чуткий, слишком заботливый сосед, который прибежит на любой шум.       Странно что не прибежал на битву с петухом, но вероятно не услышал за шумом магазина.       Я медленно опустила руку и поставила чашку на стол. Пальцы мелко дрожали. «Суженый». Это слово жглось. Я закрыла глаза.       Обмануть Прохора было невозможно. Но признаться самой себе в том, что этот рыжий мертвец стал для меня чем-то большим, чем просто «клиентским случаем», было выше моих сил.       Я накинула полог тишины на весь этаж — теперь хоть пушки пали, Джордж внизу ничего не услышит. Трость мерно стучала по половицам: три шага к окну, разворот, три шага к двери.       — Суженый… — я выплюнула это слово, как горькое лекарство. — Слышишь, Прохор? Ты там совсем в своих подвалах перегрелся? Какой из него жених? Он — горсть пепла в красивой обертке! А я? Я просто…       Я запнулась, поймав свое отражение в темном стекле. Вид был так себе. Бледная, с лихорадочным блеском в глазах, которые всё отчетливее отливали желтизной. Образ Фреда — его смех, стоял перед глазами, как прибитый. Это было неправильно. Это нарушало всё, чему меня учили.       Я замерла посреди кухни, задумавшись.       Вот за стеной Джордж. Что я чувствую к Джорджу?       Неловкость. Сочувствие. Желание как-то помочь и облегчить боль.       Вот диаметрально в Нави — Фред. Мертвый, веселый парень.       Мертвый, дура. Мер-твый.       Но живой ведь? Живее всех живых.       Я ударила кулаком по столешнице — не больно, но звонко. Чашка подскочила, жалобно звякнув о блюдце.       — Живее всех живых, — передразнила я саму себя, кривясь в пустоту кухни. — Скажи еще «вечно молодой», Ягге. Совсем мозги поплыли от астрального отката.       Я снова подошла к окну.       «Суженый», — проскрипел в голове голос Прохора.       В русской традиции это слово — приговор. Это не про любовь из магловских романов в мягкой обложке. Суженый — это тот, кто тебе сужден. Тот, чья нить переплелась с твоей так туго, что зубами не разгрызть.       — Ну уж нет, — прошептала я, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Я не буду частью этого безумия. Уизли и так слишком много в моей жизни. Один плачет в прихожей, второй толкается локтем в Нави.       Я вспомнила, как Фред смеялся. Искренне, до жемчужного неба. В этом смехе не было ни грамма той затхлой тяжести, которой пропитана вся моя жизнь. А тут — бац! — и живой восторг посреди кладбища.       Это и было самым страшным. Навь питается эмоциями, а Фред был ими переполнен. И я, как дура, открыла заслонку.       — Ищи Старую Ягу… — буркнула я, вспоминая слова Прохора. — Легко сказать. Где я её найду? В справочнике Министерства магии между «Ядовитыми тентаккулами» и «Ястребиными наездниками»?       Старая Яга — это не личность. Это должность. Это та, что стоит на самом пороге, там, где даже Навь заканчивается и начинается чистое Ничто. Если Прохор прав, и есть способ…       Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна.       О чем я думаю? Вытащить его? Сюда? В этот мир, где его близнецу уже за двадцать, где война окончена, где его магазин наполовину принадлежит не ему, а горечи утраты? Он же рассыплется пеплом в первую же секунду, осознав, сколько всего пропустил. Или сойдет с ума, увидев седину в волосах матери.       — Нельзя, — отрезала я, отходя от окна. — Слышишь, Ягге? Нельзя.

***

      Я проснулась утром с ощущением будто меня всю ночь била стая кикимор.       Хмуро налила себе кофе, повернулась к углу, где шевельнулась тень домового.       — И как, по-твоему, я должна спрашивать Ягу? Она мертва, Прохор! Её кости уже десять лет гниют в домовине посреди уральской тайги. Она ушла, понимаешь? С концами!       Тень шевельнулась. Голос Прохора прозвучал глухо, будто из глубокого колодца:       — В Навь возвращается всё и всегда. Та, что была там хозяйкой, нашла там свой покой. Она не ушла.       Я замерла посреди комнаты. По спине пробежал озноб, не имеющий отношения к сквознякам.       — Ты хочешь, чтобы я пошла к ней? К этой старой суке, которая выпила мою жизнь и оставила мне кость вместо ноги? Она последний собеседник на свете, с которым я бы хотела иметь дело. После всего, что она со мной сделала…       — Тогда продолжай мучить себя, — равнодушно отозвался Прохор. — Жди покуда нить, что на сердце твоём повязана, удавкою тугой затянется. Коль кликнет он тебя — можешь и вовсе назад не воротиться. Станешь на том крыльце вековечно сидеть. Двое мертвых, в любовь играющих.       Я бессильно зарычала, едва сдерживая порыв пнуть комод.       — Ненавижу тебя. Ненавижу это место. Ненавижу то, что она была права.       Прохор не ответил. Он втянулся в тень, оставляя меня одну в тишине, которую нарушал только мой собственный прерывистый вдох. Я знала, что он прав. Либо я иду к Яге и узнаю, как разорвать эту связь — или как довести её до конца, — либо Навь просто переварит меня, превратив в еще одно бледное воспоминание на той поляне.       Я накинула плащ и выскочила на улицу, даже не глянув в зеркало. Полог тишины остался висеть в пустой квартире, отсекая ворчание Прохора. Мне нужно было человеческое многоголосье, шум машин, запах чужого парфюма и кофе — всё, что угодно, лишь бы заглушить этот могильный холод в мыслях.       Я шла по Пикадилли, впитывая хаос толпы. Маглы сновали туда-сюда, раскрывая на ходу бесплатные газеты и гремя кассетными плеерами, и их обыденность казалась благословением. И тут, среди сотен лиц, я зацепилась взглядом за одного парня. Высокий, плечи развернуты так, что одежда едва не трещит на бицепсах. Непослушные темные кудри, широковатый нос картошкой и ямочка на подбородке.       — Тимур? — вырвалось у меня прежде, чем я успела сообразить, когда он проходил мимо, погруженный в свои мысли.       Парень обернулся. Его серо-зеленые глаза с характерной темной каймой расширились.       Верхняя губа, изогнутая луком, дрогнула в «кошачьей» улыбке, за которую в Колдовстворце его прозвали Баюном.       — Вера? Веруня?! — взревел он на пол-улицы, перекрывая гул машин.       В следующую секунду он уже сгреб меня в охапку. Объятия Тимура были как медвежья ловушка — крепкие, надежные и совершенно бесцеремонные. От него пахло дорогим табаком и каким-то свежим мужским парфюмом, и, боги, как же это было по-живому.       Тим был одним из немногих, кто в школе не крестился при виде моей хромоты. Ему было глубоко плевать на мои блокираторы, на Ягу и на то, что от меня за версту несло Навью. Он просто улыбался своей невозможной улыбкой, пудрил мозги очередной отличнице и выходил сухим из любых драм, умудряясь оставаться лучшим другом для всех своих бывших.       — Ты как тут? Какими судьбами в этом туманном Альбионе? — он отстранил меня, продолжая держать за плечи и сканируя взглядом. — Выглядишь… ну, как обычно, как будто только что с кладбища сбежала. Но я чертовски рад тебя видеть!       — Я тут живу, Тим, — я невольно улыбнулась, чувствуя, как внутри наконец-то немного теплеет. — Работаю. А ты? Каким ветром кота-баюна занесло в Лондон?       — О, это долгая и крайне запутанная история, полная международного шпионажа и разбитых сердец, — он подмигнул, и я поняла, что он ни капли не изменился. — Слушай, ты не занята? Пойдем куда-нибудь, выпьем чего-нибудь нормального. Я тут три дня, и мне уже не хватает родной речи и адекватного собеседника.       Я посмотрела на его сильные руки, на живой блеск в глазах и подумала, что именно такой «громоотвод» мне сейчас и нужен. Подальше от Прохора, мертвых братьев и проклятых суженых.       — Пойдем в «Дырявый котел», — предложила я, перехватывая трость поудобнее. — Далековато, но там маги, и Том, хозяин, ко мне привык. Там хотя бы не будут коситься на наш акцент.       — Да хоть в подземелье к упырям, — хохотнул Тим, подстраиваясь под мой шаг. — Лишь бы там наливали что-то крепче этого их пресного чая с молоком. У меня от местной вежливости уже зубы сводит.       С Тимуром мы были знакомы с самого детства. Несмотря на то что мы учились на разных отделениях — он на Яриле, я — на Свароге, на нашу дружбу это не повлияло никак, а когда со мной в пятнадцать случилось то, что случилось — Воронцов защищал меня со всей яростью от насмешек остальных студентов. Не сказать, что меня не задирали вообще, но когда Воронцов был рядом (а это было почти всегда, даже если он миловался с очередной своей увлеченностью), я могла спокойно жить и заниматься уроками.              До бара мы дошли не быстро, все же моя нога не позволяла мне развивать большую скорость. Мы наперебой вспоминали, как Сашка с Хорса пытался приручить лешака и чуть не остался без скальпа, и как декан гонял нас по заснеженным полигонам.             Старина Том, завидев меня, расплылся в беззубой, но вполне добродушной улыбке.       — О, мисс Северная! Рад видеть. Всё так же воюете с проклятиями за деньги?       — Почти победила, Том, — отозвалась я, присаживаясь за столик в самом темном углу. — Нам бутылку огневиски. Самого лучшего, для дорогого гостя.       Тим огляделся, оценив закопченные балки и щербатые кружки.       — Слушай, а тут атмосферно. Гнильцой почти не пахнет, но уютно, по-нашему.       — Я тут кантовалась пару дней, пока лицензию выбивала и с бюрократией возилась, — пояснила я, разливая янтарную жидкость по стаканам. — Том — мировой мужик, лишних вопросов не задает.       Тимур подался вперед, и в его серо-зеленых глазах проступило мягкое, не поддельное беспокойство, за которое его обожали все девчонки в школе.       Да и я, чего греха таить.       — А если серьезно, Верунь… Как ты тут вообще? Одна, в чужой стране. Как нога? Блокираторы не сильно жмут?       Я отпила виски. Напиток оказался на удивление мягким и тягучим — видимо, Том и правда ко мне проникся, раз не подсунул разбавленную дешевку.       — Дела идут, Тим. Клиенты есть, на аренду в Косом переулке хватает, даже на шпильки остается, — я криво усмехнулась. — Нога… ну, нога болит к дождю. А блокираторы — к смерти.       Мы оба синхронно прыснули. Тим откинулся на спинку стула и открыто, во весь голос рассмеялся, демонстрируя идеально белые зубы. Глядя на него, я невольно подумала, что в родословной Воронцовых точно отметился какой-нибудь дух весны или Лель собственной персоной. Ну нельзя быть настолько обезоруживающе очаровательным, чтобы даже у меня, пропитанной Навью насквозь, на душе стало как-то подозрительно светло.       — Ты неисправима, Северная, — отсмеявшись, выдохнул он. — Всё та же колючка. Но я рад, что ты не растеряла свой паршивый юмор.       Я смотрела на его живое, веселое лицо и на мгновение забыла и про холодного Фреда, и про ворчливого Прохора. С Тимом всё было просто. С ним не нужно было выбирать слова или бояться, что твой смех приманит теней.       — Скорее я потеряю вторую ногу, чем чувство юмора, — хмыкнула я, чувствуя, как виски приятно согревает изнутри. Мы снова рассмеялись, и в этом смехе была нормальная, человеческая дурость.       — Что за работа-то? — Тимур не забывал обновлять нам стаканы, поглядывая на меня.       — Да по факту «Ликвидация проклятий» — махнула я рукой — как ты помнишь, моя ВКР — Механика расплетания: Деструкция застарелых заклятий с помощью обрядов и заговоров, вот решила не пропадать же профилю.       Тим кивнул, соглашаясь.       Я подперла подбородок ладонью и посмотрела на Тима.       — Ладно, Баюн, колись. Каким ветром тебя на самом деле занесло в наши туманы? Не верю, что ты приехал просто поглазеть на Музей магических происшествий.       Тим легкомысленно повел плечом, прихлебывая из стакана.       — Да я, в общем-то, в отпуске. Но, знаешь деда своего… Александр Викторович всучил доверенность. Сказал, раз уж я всё равно в Лондоне буду хвостом крутить, надо забрать какие-то международные бумаги, которые тут в министерских архивах осели еще с прошлого века.       Я замерла, и стакан в руке на мгновение показался неподъемным.       — Как он там? — тихо спросила я. — Дед.       Тимур развел руками, и его широкая улыбка стала чуть мягче.       — Да как он… не меняется. Всё так же дымит своей жуткой трубкой, от которой у молодых опричников слезятся глаза. Ворчит, строит всех на плацу и шутит ваши фирменные шуточки Северных. Только, сама понимаешь, на казарменный лад. Матерок там в качестве знаков препинания.       — И как тебе на него работается? — я невольно улыбнулась, представляя деда в его кабинете, заваленном картами и древними свитками.       — Слушай, Верунь, лучшего начальника и придумать сложно, — с искренним восторгом выдал Тим. — Глава опричников — это тебе не кабинетная моль. Терпелив, справедлив, всегда всё по делу и никакой суеты. Ну и юмор, опять же. Если он тебя приложит словцом — считай, медаль получил.       Я тяжело вздохнула, глядя на игру света в янтарной жидкости.       — Соскучилась я по нему. По старому ворчуну.       Тимур сочувственно накрыл мою ладонь своей. Его рука была горячей, почти обжигающей, но он, как и в школьные годы, совершенно не заметил моего мертвенного холода. Даже не вздрогнул.       — Хочешь, я передам Александру Викторовичу весточку? Лично в руки отдам, когда вернусь. Он будет рад, хоть и сделает вид, что ему некогда всякие нежности читать.       Я медленно кивнула, чувствуя, как комок в горле начинает понемногу таять.       — Напишу. Обязательно напишу письмо, чуть позже. А пока… пока я просто хочу насладиться вечером. С другом. Настоящим, живым другом.       Тим понимающе сжал мои пальцы и снова наполнил стаканы.       — Тогда за встречу, Северная.       Мы брели по Косому переулку, вцепившись друг в друга, чтобы не слишком вихлять по мостовой. После огневиски мир стал каким-то уютным, мягким, а нога почти не ныла. Тим шел размашисто, уверенно, и я с удовольствием опиралась на его крепкое плечо.       — Слушай, Верунь, — Тим внезапно замедлился, заглядывая мне в лицо. — А на сердце-то у тебя как? Неужели в этом туманном городе не нашлось ни одного джентльмена, способного оценить такую сокровищницу?       Меня будто иголкой под ребра кольнуло. В голове всплыл рыжий затылок, каменная пыль на плечах. «Нашлось», — подумала я мрачно. — «Само прицепилось, не спросив».       — Какие ухажеры, Тим? — я постаралась, чтобы голос звучал просто грустно, а не затравленно. — Ты же помнишь, как на меня в школе смотрели. С моей-то «спецификой». Мои единственные кавалеры — это призраки, духи да хтонические сущности. Им на внешность плевать, лишь бы подношение было свежим.       Тимур остановился. Его ладонь накрыла мои пальцы на его предплечье и сжала их — крепко, почти до боли. Его лицо стало непривычно серьезным, даже суровым.       — Знаю я, какие мужики уроды, Вера. Слепые придурки, которые за оберткой не видят… — он запнулся и махнул рукой. — Короче, их проблемы.       Я не выдержала и фыркнула, чувствуя, как пафос момента рассыпается.       — Ой, посмотрите на него! Защитник нашелся. А сам-то? Кто-нибудь уже заарканил великого Баюна? Чью голову ты сейчас пудришь своими сказками?       Тим карикатурно вздрогнул, изображая ледяной озноб и первобытный ужас.       — Чур меня! Какое арканить? Моя единственная дама сердца, верная и неподкупная — это служба в опричнине. С ней хотя бы понятно, когда она хочет тебя прикончить, а когда просто требует отчет.       — Не зарекайся, — я шутливо толкнула его плечом. — Найдется еще та, что утянет тебя в свой омут. И глазом моргнуть не успеешь, как будешь стихи под окнами читать и цветочки в горшках дарить.       Тимур вдруг ловко обогнул меня и встал прямо на пути, преградив дорогу. Он склонил голову набок.       — Ну, раз уж ты пророчишь мне такую судьбу… — он театрально прижал руку к груди. — Готов вверить свое сердце тебе, Северная. Ибо единственное место, куда я согласен сдать его на пожизненное хранение — это пламень льда твоего рода. Бери, пока я добрый!       — Дурак ты, Тим, — я несильно съездила ему тростью по щиколотке. — И шутки у тебя дурацкие. Идем уже, а то нас патруль за нарушение общественного порядка примет.       — Осторожнее, Верунь, не зашиби ненароком, — Тим ловко увернулся от моей трости, картинно пригибаясь. — А то еще конфискуешь мою «зубочистку» в пользу государства.       Он выудил из внутреннего кармана свою палочку — тонкую, светлую, из ясеня. Покрутил её между пальцами, как фокусник на ярмарке.       — Смотри, какая прелесть. Изящная, легкая. Британцы знают толк в дизайне, согласись.       — Изящная? — я фыркнула. — Тим, это же буквально ветка. Ты ею в зубах ковыряться собрался или серьезно колдовать? Я каждый раз боюсь, что Джордж свою случайно переломит, когда слишком активно жестикулирует.       — Ну, положим, не ветка, а тонкий инструмент настройки магического потока! — Тим нравоучительно поднял палец вверх, но тут же не выдержал и расплылся в улыбке. — Хотя да, после наших-то перстней…       Тим непроизвольно крутанул на указательном пальце массивный золотой обод с крупным, каплевидным сердоликом. Камень в свете тусклых лондонских фонарей полыхнул глубоким алым цветом, словно внутри него билось живое сердце.       — Вот это я понимаю — вещь, — кивнула я, чувствуя, как в груди шевельнулась привычная гордость. — Но, зато британцы не мучаются с адаптацией, — я кивнула на его руку. — Помнишь, как тебя лихорадило, когда ты его только получил? Ты же три дня орал песни, потому что сердолик решил, что тебе не хватает «творческого самовыражения».       Тим расхохохотался, и его кольцо отозвалось мягким золотистым мерцанием, подчеркивая его настроение.       — Было дело! Зато теперь я и в огне не горю, и в воде не тону. А эта ветка… — он с сомнением посмотрел на ясенёвую палочку. — Ну, зато ей удобно указывать дорогу таксистам.       — То-то и оно, — я вздохнула, снова опираясь на трость. — Кольцо — это воля.       — Ну, — Тим снова подхватил меня под локоть, — тогда пошли, «волевая» ты моя. А то твоя воля сейчас заставит меня продолжить с тобой пить, а мне завтра еще дедовы бумажки по архивам собирать. И боюсь, там моим кольцом двери не откроешь — только вежливостью.       Мы уже почти дошли до моего дома, когда я, поддавшись минутному порыву и не желая отпускать этот вечер, сказала:       — Заходи, Тим. Прохор точно тебе обрадуется.       Тимур задумался буквально на секунду, поправил воротник и решительно кивнул.       — Ладно, Северная, убедила. Только с тебя кофе. Настоящий, а не ту жижу, которую тут за него выдают. И учти, — он состряпал картинно-грозную мину, — только в бане меня не мой, пирогами не корми и в печку потом не суй. Я еще слишком молод и красив для классического сказочного финала.       — Ну вот, — я сокрушенно вздохнула, прижимая ладонь к сердцу. — А я уже прикидывала, как бы такую сладость на зуб попробовать. Столько добра пропадает.       Тим хохотнул и снова порывисто приобнял меня за плечи. Так, привалившись друг к другу и тихо хихикая над старыми шутками, мы дошли до дома. Но стоило нам приблизиться к витрине магазина, как я увидела Джорджа. Он стоял у входа, привалившись к косяку, и медленно курил, не сводя с нас взгляда.       Джордж не шевелился. Он стоял, выпустив изо рта тонкую струйку дыма, которая тут же растворилась в сыром лондонском воздухе. Свет из окна лавки падал на его лицо под острым углом, подчеркивая глубокие тени под глазами и упрямую складку у рта, которая появлялась у него в моменты крайнего напряжения.       Тим, почувствовав мою заминку, мгновенно подобрался. Его рука на моем плече перестала быть просто дружеской опорой — я ощутила, как напряглись его мышцы, как он чуть сместил центр тяжести, закрывая меня собой наполовину. Инстинкт опричника сработал быстрее, чем алкоголь в его крови.       — Вера? — голос Джорджа был ровным, почти бесцветным. Он не смотрел на Тима. Он смотрел только на меня, точнее — на пальцы Тима, лежащие на моем плече.       — Всё хорошо, Джордж, — я постаралась, чтобы мой голос звучал максимально трезво и обыденно, хотя в голове всё еще приятно шумело. — Это Тимур. Мой старый друг из школы. Тим, это Джордж Уизли. Мой… арендодатель и деловой партнер.       Тим сделал шаг вперед, не убирая руки. Его кошачья улыбка вернулась, но теперь в ней было что-то хищное, территориальное.       — Рад знакомству, Джордж, — Тим произнес его имя с легким, тягучим акцентом, от которого оно прозвучало почти как вызов. — Вера много о вас рассказывала.       Врун. Ничего я не рассказывала.       Джордж медленно затушил сигарету о подошву ботинка и наконец перевел взгляд на Тимура. Контраст был убийственным. Тим — воплощение бьющей через край жизни, широкоплечий, загорелый, пахнущий хорошим табаком и свободой. И Джордж — осунувшийся, в мятой рубашке, с темным отчаянием в глазах.       — Не сомневаюсь, — коротко бросил Джордж. Он оттолкнулся от стены и встал прямо, засунув руки в карманы брюк. — Поздновато для прогулок, не нафходите? В Косом переулке сейчас неспокойно.       — Ну, с Баюном под боком мне никакие дементоры не страшны, — вклинилась я, чувствуя, как между ними начинает искрить воздух. — Мы уже заходим. Тим обещал заглянуть на чашку кофе.       Джордж кивнул, но с дороги не ушел. Он смотрел на Тима так, будто проводил инвентаризацию угроз. В его взгляде не было ревности в привычном понимании — скорее, это была глухая, болезненная настороженность человека, который охраняет свою последнюю тайну.       — Приятного кофепития, — сказал он, отступая на шаг и освобождая проход к моей двери. — Удивительное дело, — глухо продолжил он — я думал что Вера не умеет улыбаться в принципе. Удивительные открытия.       Это было как удар под дых.       Джордж не сводил с меня глаз, и в этом взгляде было столько горечи, смешанной с внезапным прозрением, что мне захотелось немедленно наколдовать себе плотный кокон из тумана. Он смотрел на мои приоткрытые губы, на расслабленные плечи, на то, как я всё еще машинально прижималась к Тиму, и, кажется, впервые осознал, насколько мертвой я была всё это время рядом с ним.       Тим почувствовал это изменение в воздухе раньше, чем я успела открыть рот. Его ладонь на моем плече чуть напряглась, пальцы собственнически прижали меня к своему боку. Он не был дураком.       — Ну, Вера умеет многое, что не входит в стандартный контракт на аренду, — Тимур ответил за меня, и его голос был мягким, как бархат, но с отчетливым стальным подшерстком.       Джордж дернул углом рта — не то усмешка, не то судорога. Он медленно перевел взгляд на Тима, и я увидела, как в его зрачках отразился свет уличного фонаря. В этот момент он не выглядел как торговец шутками. Он выглядел как человек, который прошел через войну и потерял всё, кроме своего упрямства.       — Рад за нее, — бросил Джордж. Он отступил в тень, окончательно освобождая проход, но напряжение никуда не делось.       Мы с Тимом прошли мимо него.       Стоило нам оказаться внутри и захлопнуть дверь, как Тим тут же выпустил мое плечо и обернулся, прислонившись спиной к косяку. Его лицо в полумраке моей прихожей стало непривычно серьезным.       — Ого, — выдохнул он. — Северная, ты во что вляпалась? Этот парень… он на меня смотрел так, будто я пришел забрать его последний кусок хлеба. Или последнюю надежду не сойти с ума.       Я устало опустилась на банкетку, отставляя трость в сторону. Из угла донеслось знакомое сухое шуршание — Прохор уже почуял гостя.       — Бизнес, Тим, и ничего лишнего, — я со вздохом встала и направилась на кухню. — Снимаю у него площадь, иногда помогаю с заказами.       Тим хмыкнул, идя следом за мной.       — «Бизнес», ага. Рассказывай сказки кому-нибудь другому. Так на меня смотрят только новые кавалеры моих бывших. С таким характерным желанием проверить, насколько быстро у меня заживают переломы.       Я остановилась у плиты и обернулась.       — Во-первых, Джордж мне не кавалер. Он арендодатель, сосед и — ладно, признаю — немного друг. А во-вторых, Тим, у нас с тобой никогда ничего не было, чтобы он на тебя так смотрел в «любом случае». Остынь.       — Мне вот показалось иначе, — он присел на край стола, не сводя с меня глаз. — Воздух между вами можно было ножом резать.       — Тим, посмотри на меня, — я раздраженно стукнула тростью по полу. — И вспомни про ногу. Какой из меня объект для ревности? Очнись.       Тимур закатил глаза так выразительно, что я почти услышала этот звук.       — Боги, Вера, опять ты за своё. Эта твоя костяшка — мелочь, антураж. Ты красавица, каких поискать, и умница, каких вообще в природе не существует. Любой нормальный мужик это видит.       Я сухо усмехнулась, насыпая зерна в кофемолку.       — Если я такое «счастье», что же ты сам им не воспользовался, раз так сладко поешь? На шестом курсе у тебя была отличная возможность, если память мне не изменяет.       Тим на секунду замолчал. Звук кофемолки заполнил кухню — резкий, сухой, перемалывающий зерна в пыль, как время перемалывает старые надежды. Он перестал болтать ногой и как-то странно замер, разглядывая свои пальцы с тяжелым золотым перстнем.       — Память тебе не изменяет, Северная, — негромко произнес он, и в его голосе не осталось ни капли «баюнского» лукавства. — Возможность была. И желание было. Такое, что я спать не мог, всё придумывал, как к тебе подкатить, чтобы ты меня своей тростью по хребту не перетягла.       Я замерла с кофейником в руках. Обернулась. Тим смотрел на меня в упор, и его серо-зеленые глаза сейчас казались почти темными.       — А потом, — он криво усмехнулся, — Решил, что лучше быть твоим лучшим другом и живым, чем всё испортить.       Он спрыгнул со стола и подошел ближе, мягко забирая у меня кофейник.       — Но этот рыжий... — Тим кивнул в сторону стены, за которой остался Джордж. — Он не струсил. Или он уже сгорел, и ему терять нечего. У него на лице написано, что он готов в твою Навь нырнуть без страховки, лишь бы ты на него вот так же посмотрела, как на меня сегодня. С огоньком.       Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что Джордж страдает по брату, что он просто измучен горем, но Тим приложил палец к моим губам. Его кожа была горячей, пахнущей солью и ветром.       — Не ври себе, Сварожич. Твой дар — видеть суть вещей. Посмотри на него не как на «Арендодателя», а как на мужика. Ты его держишь на расстоянии вытянутой трости, потому что боишься. Не его — себя. Боишься, что если впустишь это тепло, твоя ледяная броня треснет.       Из-под буфета раздалось отчетливое, издевательское чавканье. Прохор, видимо, допивал остатки сливок и явно наслаждался моим замешательством.       — Кофе, Тим, — выдавила я, высвобождаясь из-под его взгляда. — Садись. Будет тебе кофе.       Я чувствовала спиной его присутствие — массивное, уверенное. Тимур был прав и неправ одновременно. Он не знал про Фреда. Не знал, что «тепло», которого я так боюсь, исходит не от живого Джорджа, а от его мертвого отражения.       — Кстати, — Тим снова уселся на стул, возвращая себе привычный легкий тон, — твой арендодатель... он ведь из этих? Из местных героев войны? Уизли, кажется? Большая семья, рыжие, бесстрашные до идиотизма.       — Да, — я поставила перед ним чашку с густой черной пеной. — Те самые Уизли.       — Тяжелые они люди, — Тим отпил кофе и довольно зажмурился. — У них свет такой яркий, что рядом с ними все тени кажутся чернее черного. Тебе с ним непросто будет, Верунь. Если решишься.       — Тим, хватит сводничества, — отрезала я, присаживаясь напротив.       В этот момент из угла, бесшумно и тягуче, вытек Прохор. Он замер у табурета Тимура, поводя невидимым носом.       — Здорово, старый ворчун, — Тим кивнул ему как старому знакомому. — Всё так же скрипишь?       Прохор в ответ издал сухой, почти одобрительный звук, похожий на треск ломающейся ветки, и, не задерживаясь, просочился сквозь стену — прямиком в магазин к Уизли. Тим проводил его взглядом и приподнял бровь.       — Он теперь на два фронта работает? Как твой сосед такое соседство терпит?       — Прохор теперь домовой на два дома, — я поморщилась, отпивая обжигающий кофе. — Это плата за услугу. Джордж меня прикрыл перед министерской проверкой. Если бы не он, меня бы депортировали, а духов развоплотили к чертям. Пришлось делиться «охраной». Тимур медленно кивнул, обдумывая услышанное.       — Значит, Уизли — мужик нормальный. Рисковать шкурой ради соседки-иностранки… — он замолчал, глядя в свою чашку. — А что за работа у вас была? Ты сказала — проект.       Я замялась. Можно было наплести про артефакты или редкие ингредиенты, но мы с Тимом никогда не врали друг другу. В Колдовстворце это было единственным правилом, которое нас держало.       Я потерла лицо ладонями.       — У него брат погиб. И он… он не справляется.       Тим прищурился, его пальцы начали непроизвольно вращать кольцо-перстень на указательном пальце. — Ты ходила к нему? — он не уточнил, к кому именно, но мы оба понимали. — В его Навь? Вера, ты же знаешь правила. Нельзя лезть в чужую скорбь со своим уставом. Это как пытаться потушить пожар чистым спиртом.       — Я не лезла, — я все же соврала. — Оно само пришло. Меня не спрашивали, Тим. Граница здесь тонкая, как папиросная бумага. Я просто дверь, помнишь? Дверь, у которой сорвали петли.       Тимур отпил кофе.       — Прохор погнал тебя к Яге? — он попал в точку, как всегда.       — Я не хочу к ней идти, Тим. Я её ненавижу.       — Ненавидишь, — согласился Баюн, и в его голосе прорезалась непривычная нежность. — Но пойдешь.       Я посмотрела на свои руки — бледные, почти прозрачные в свете кухонной лампы.       — А как мне её спросить? Она же мертва.       Тим усмехнулся, и на его подбородке снова проступила та самая ямочка.       — Для кого мертва, а для кого — в долгосрочном отпуске. Ты ж спать ложишься и в Навь попадаешь. Так же и к старухе.       Я приподняла бровь.       — И это мне сейчас говорит опричник. Тим. Ваши мне и ставили клейма, чтобы я туда не шлялась. И я не хочу — с нажимом выделила я — туда шляться.       Воронцов посмотрел на меня с выражением лица «Глупенький ты котёночек». Умильное у него лицо было.       — Вер, варианты какие? — поинтересовался он, насыпая и размешивая сахар, и облизывая потом ложку так, что у меня ёкнуло в груди.       Вот скотина обаятельная, а.       — Надираться в сопли каждый вечер — хмуро ответила я отводя взгляд — так мне не снится даже сраный леший.       — Тебе и эта дрянь снится — Тимур вздохнул, и на его лбу пролегла тревожная морщинка. Он беспокоился.       — Да как-то за десять лет не меняется ничего — я потерла лицо двумя ладонями — домовина эта треклятая, труп этой суки, и Леший, который оставляет мне кость вместо ноги.       Тимур долго молчал, глядя, как пар над его чашкой закручивается в причудливые спирали.       — «Надираться в сопли», — эхом повторил Тим. — Метод проверенный, не спорю. Половина нашего гарнизона так от посттравматики спасается. Но ты же понимаешь, Северная, что ты не просто «видишь сны».       Тим залез в карман и выудил оттуда маленькую, невзрачную коробочку из бересты.       — Дед просил передать, если встречу. Сказал: «Этой егозе точно понадобится, когда она решит, что самая умная и сможет обмануть Смерть».       Я осторожно взяла коробочку. Внутри лежала щепотка сушеной травы, пахнущей горькой солью и старым костром.       — Сон-трава? — я недоверчиво посмотрела на него. — Серьезно, Тим? Бабушкины рецепты?       — Не просто сон-трава. Собрана на курганах, где опричники присягу принимают. Она не усыпляет, Верунь. Она дает ясность. Позволяет войти в Навь не жертвой, которую жрут, а гостем, у которого есть право голоса. Завари её перед сном.       — Слушай, а ты тут вообще надолго? — спросила я, стараясь перевести тему, пока меня окончательно не накрыло паникой.       — Выгнали в отпуск на месяц, — он снова придвинул к себе чашку с остывшим кофе. — Думал, за неделю разберусь с дедовыми бумажками и рвану куда-нибудь на курорт, кости погреть. Но, видимо, курорт отменяется. Придется задержаться тут, присмотреть за одной непутевой ведьмой.       — Тим, не надо, — я качнула головой, глядя на его решительную физиономию. — Не вздумай гробить свой единственный отпуск из-за моих глюков. Поезжай к морю, погрейся за нас обоих.       — Заткнись, Северная, — лаконично отозвался он, даже не взглянув на меня. — Тебя забыл спросить, где мне кости греть.       Я тяжело вздохнула. Если Баюну что-то втемяшилось в голову, его оттуда никаким экзорцизмом не вытравишь. Проще стену лбом прошибить, чем переубедить Воронцова, когда он включает режим «старшего брата» или опричника — там уже не разберешь.       — Ладно, герой-спасатель. Ты хоть где остановился?       Тим хитро прищурился, и в уголке его рта снова заплясала та самая кошачья усмешка.       — А что, Верунь? Хочешь предложить мне свою перину пуховую да стан девичий? Смотри, я парень впечатлительный, могу и согласиться.       — А что, если и хочу? — я вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза. Вызов получился чуть резче, чем я планировала, виски всё еще гуляло по венам, делая меня непривычно смелой.       Тим на секунду замер, его взгляд потяжелел, но потом он театрально вздохнул и отвел глаза.       — Тогда я буду вынужден отказаться. Как джентльмен.       — Джентльменствуют тут разве что местные, в министерских котелках, — я фыркнула, чувствуя, как внутри ворочается досада. — А ты в подобном поведении замечен никогда не был, Тим. Не придуривайся.       — Времена меняются, — он поднялся, потягиваясь всем своим мощным телом так, что хрустнули суставы. — Я остановился в «Магическом консульстве», в их гостевых комнатах. Там безопасно, скучно и подают отвратительный овсяный кисель на завтрак. Так что не переживай, я под присмотром государственных структур. Ладно, идти мне пора. За кофе спасибо Верунь, как всегда на высоте.       Я пошла провожать его к выходу. У самой двери Тимур вдруг остановился и повернулся ко мне. Не дав мне опомниться, он нежно взял моё лицо в свои широкие ладони. Его пальцы были сухими и горячими. Он коротко, но удивительно мягко поцеловал меня в губы — без напора, просто касание, от которого по спине пробежала волна.       — Дурочка ты, Северная, — прошептал он, глядя мне в глаза. — Но ужасно важный для меня человек. Береги себя. Поняла?       — Поняла, — выдохнула я.       Дверь закрылась, и в прихожей стало непривычно тихо и пусто. Я прикоснулась кончиками пальцев к губам, всё еще чувствуя его тепло. На мгновение в голове мелькнула шальная, отчаянная мысль: я бы всё отдала, чтобы быть такой как все. Чтобы это тепло было законным, чтобы не было этой кости в ноге и Нави за плечом. Чтобы можно было просто… быть с ним.       Но я тут же тряхнула годовой, отгоняя наваждение.       — Глупости, — пробормотала я в темноту коридора. — Мы бы через неделю поубивали друг друга. Я бы его прибила за его манеры, или он меня — за мой характер.       Я постояла еще минуту, прислушиваясь к звукам дома. Где-то за стенкой, в магазине Джорджа, что-то тихо звякнуло.       Прохор вернулся.       — Или не прибила бы? — тихо спросила я саму себя, но ответа, как обычно, не последовало.