Недопетая баллада о рыжем шуте

      Я вернулась в квартиру, когда за окнами уже окончательно стемнело. Сил не было даже на то, чтобы снять пальто, но зуд под кожей гнал меня на кухню.       Я выставила на стол всё: мешок с пыльной, горькой мукой, сверток с железной стружкой и флакон с серой, тяжелой влагой. Разложила щепы висельного дуба. Сидела и просто смотрела на старую газовую духовку, пытаясь сообразить, как совместить обычный быт и хтоническую кулинарию.       Дверь в прихожую хлопнула так, что подпрыгнули ложки в стакане. Дед влетел на кухню, на ходу расстегивая воротник. Явно не в духе.       Он замер у стола, втянул носом воздух и побагровел.       — Это еще что за гербарий? — он ткнул пальцем в сторону висельных щепок. — Вера, ты в своем уме? Я тебе что сказал? Ждать!       — Я просто подготовилась, дед. Время идет, а Фред там...       — Фред подождет! А вот я не намерен превращать свою квартиру в филиал избушки на курьих ножках! — он сорвался на крик, но тут же взял себя в руки, хотя ноздри его всё еще гневно раздувались. — Ты собралась ЭТО совать в мою духовку? Да она расплавится к чертям после первого же круга! Чтобы испечь железный хлеб, нужен жар Нави или хотя бы министерский горн, а не конфорка. Убирай. Живо. Эту погань я на своей кухне готовить не дам.       Я молча начала смахивать муку обратно в мешок. Спорить с ним, когда он в таком состоянии, было бесполезно — за сорок лет в Министерстве он научился подавлять волю одним взглядом.       — Ладно, — выдохнула я. — Не кипятись. И что мне делать? Если твоя духовка не тянет, а в Министерство мне вход заказан? Как я их испеку?       Дед откусил хлеб, прожевал и посмотрел на меня тяжело, по-стариковски хмуро.       — Как и раньше, Вера. Сидеть ровно и ждать официального ответа. ММ РФ — это не лавочка в Ист-Энде. Пока бумаги не пройдут через все отделы, пока печать не шлепнут — ты просто гражданская с девиациями.       — А если откажут? — тихо спросила я.       — Значит, откажут. И тогда будешь думать, как жить дальше без своего рыжего покойника. А пока — спать.       Он допил чай в два глотка и ушел.       Я убрала продукты в холодильник. Дед был прав в одном — на этой кухне хлеб не испечь. Но ждать «официального ответа» от Министерства я не могла. У них там свои весы, на которых жизнь одного рыжего британца не весит ровным счетом ничего. А у меня под ребрами — холод от блокаторов и ярость Яги, которая требует действия.       Я заперлась в своей комнате, щелкнув старым замком. В ногах гудела тяжесть.       На тумбочке стоял пузатый пузырек из темного стекла. Настойка на сон-траве. Выпила залпом. Горло обожгло холодом, а не теплом, и я повалилась на кровать прямо в одежде, натянув одеяло до самого подбородка.       В тишине комнаты отсутствие Тима ощущалось как сквозняк из разбитого окна. Обычно в это время в стекло обязательно ткнулся бы самолетный листок — его личный почтовый вестник, сложенный из гербовой бумаги опричного приказа. Этот бумажный журавлик, развернулся бы прямо в воздухе, зачитывая голосом Воронцова очередной похабный анекдот про министерских дьяков или пересказывая свежую сплетню о том, кого из бояр снова прижали за незаконный оборот «живой воды». Тим умел превращать суровые опричные донесения в карикатуры: буквы на бумаге под его заговором принимались плясать, выстраиваясь в рожицы заплывших жиром чиновников.       А теперь Тимур Воронцов в Смоленске. Вместо того чтобы травить байки и пить со мной горький чай, он, наверное, хлещет "Живую воду" в оцеплении у смоленских лесов, где по ту сторону границы проснулось нечто, не знающее ни чинов, ни страха. Опричная доля — вечно лезть туда, где смердит мертвечиной. Ему там не до моих яггских истерик. Ему там выжить бы.       — Ну и катись ты в свой Смоленск, Тим, — прошептала я в подушку, чувствуя, как веки наливаются свинцом. — И дед пусть катится со своей духовкой...       Сон-трава начала выключать мир, слой за слоем. Звуки Питера за окном — редкий гул проезжающих машин и дребезжание трамваев на Лиговке — стали ватными. Но перед тем, как окончательно провалиться в бездну, перед глазами всплыло лицо, которое я не видела пару лет.       Васька-кузнец с Обводного.       У него была мастерская в таком подвале, куда даже крысы заходить стеснялись, боясь опалить усы. Васька не читал министерских уложений и плевать хотел на запреты опричного приказа касательно артефактов категории «Б». В его горнах гудело пламя, замешанное на сырой нефти и заговоренном угле — такой жар мог переплавить даже проклятую сталь, не то что мой железный хлеб. Васька не брезгливый, он и не такое в работу брал. Главное, чтобы платили звонко или помогали по-соседски.       «К Ваське... — мелькнула последняя четкая мысль. — Завтра. На Обводный. К черту деда и его опричные страхи».       И тьма, плотная и безвкусная, наконец-то поглотила меня целиком. На этот раз — без сновидений.       Утро ворвалось в комнату серой питерской хмурью, но сон-трава сработала чисто: в голове не было ни тяжести, ни отголосков вчерашнего кошмара из Нави. Только костяная нога привычно ныла к перемене погоды, напоминая, что я всё еще здесь, в Яви, и у меня есть план.       Я встала раньше деда. Тихо просочилась на кухню. На плите уже фыркала старая медная турка, наполняя воздух ароматом пережженных зерен — единственный легальный способ заставить это тело функционировать.       На кухонном столе, прямо поверх вчерашних крошек, лежал свежий номер «Петровского Кликуна» — главной газеты магического Петербурга, которую почтовые воробьи сбрасывали в форточку ровно в семь утра. Газета мелко дрожала и изредка взвизгивала, если заголовки были слишком горячими.       Я прихлебывала горький кофе и лениво листала страницы.

      «Смоленский заслон: Опричный приказ рапортует об усилении дозоров».

      «По сообщениям наших источников, на западных рубежах зафиксирована аномальная активность лесных духов. Опричники под командованием боярина Мстиславского выставили заградительные вехи. Гражданским лицам настоятельно рекомендуется воздержаться от трансгрессии в сторону западных губерний до особого распоряжения...»       Я поморщилась. Значит, Тим сейчас в самом пекле. Если опричники пишут об «аномальной активности», значит, на деле там кровавая баня.       Вторая заметка на полосе происшествий была куда более «питерской»:

      «На Обводном канале выловлен водяной-шатун».

      «Магическая инспекция предупреждает: не пытайтесь прикармливать сущностей из сточных вод булочками с корицей. Водяной, привыкший к мазуту и тяжелым металлам, едва не утащил под лед инспектора рыбнадзора. Пострадавшему оказана помощь в больнице имени святого Касьяна...»       Скрипнула дверь прихожей. Дед, уже в свежей сорочке, но еще без парадного сюртука, вошел на кухню, щурясь от света. Он подозрительно посмотрел на мой совершенно невинный вид и дымящуюся чашку.       — Рано ты сегодня, — буркнул он, подходя к плите. — Сон-трава, видать, отпустила быстро. Кошмары не мучили?       — Ни единого, — я лучезарно улыбнулась, не отрываясь от «Кликуна». — Видимо, вчерашняя прогулка на свежем воздухе пошла на пользу. Решила вот, что надо больше отдыхать.       Дед замер с ложкой в руке. Его министерское чутье, отточенное десятилетиями охоты на таких, как я, явно дало сбой, наткнувшись на мою безмятежность.       — И какие планы? — он прищурился. — Опять по лесам шастать будешь или делом займешься?       — Сегодня — никаких лесов, — я перевернула страницу, наткнувшись на объявление о продаже сушеных глаз василиска (явная подделка, судя по цене). — Посижу дома. Почитаю, может, подлатаю пальто... Вчера совсем его в кустах изорвала. Погода дрянь, из дома носа совать не хочется.       Это было почти правдой. Днем я действительно не собиралась никуда выходить. Мое время наступит, когда сумерки сожрут Обводный канал.       Дед облегченно вздохнул, его плечи заметно расслабились.       — Вот и правильно. Посиди. На рожон лезть — дурное дело, Вера. От министерства ответ скоро придет, я похлопочу. А пока — спокойствие. Самое главное — это спокойствие.       Он отвернулся к окну, а я спрятала улыбку в чашке с кофе.       День тянулся томительно-медленно, как капля густого березового дегтя. Чтобы не вызывать подозрений у деда и не волновать Анфису Петровну, мне пришлось разыгрывать роль «домашней девочки», хотя внутри всё дрожало от предвкушения визита на Обводный.       После того как дед, ворча под нос про «затыки в опричном приказе», наконец ушел на службу, квартира перешла во владение Анфисы Петровны.       — Ну вот и славно, — провозгласила она, решительно закатывая рукава фланелевого платья. — Дед твой ускакал мир спасать, а мы тут красоту наводить будем. Верочка, деточка, ты бы хоть пыль со своих фолиантов смахнула, а то они уже чихают, как подхватившие простуду лешие.       Она не спрашивала, она ставила перед фактом.       Мой «день дома» начался с того, что Анфиса Петровна вручила мне охапку заговоренных тряпиц, которые сами липли к грязи. Пока я делала вид, что протираю полки со старыми рецептами, домохозяйка развернула полномасштабную кухонную операцию.       Она хлопотала между плитой и столом, и казалось, что у неё не две руки, а как минимум шесть. В воздухе летала мука, в мойке сама собой терлась посуда, а в духовке уже начинали томиться пироги.       — Ты ешь, ешь, — ворчала она, подпихивая мне тарелку. — А то кожа прозрачная стала, скоро сквозь тебя очертания Петропавловки рассматривать можно будет.       Михалыч, черный и невозмутимый, материализовался на кухонном столе ровно в тот момент, когда Анфиса отвернулась за сметаной. Кот сидел неподвижно, его желтые глаза следили за каждым движением домохозяйки с каким-то потусторонним осуждением.       — Брысь, морда некротическая! — беззлобно прикрикнула на него Анфиса Петровна, даже не глядя. — Ишь, уставился. Глаза как плошки, а души — ни на копейку. Верочка, забери своего спутника, он мне все сливки сглазит.       Я поманила кота. Михалыч издал свой фирменный скрипучий звук и, мягко спрыгнул. Навь во мне привычно отозвалась холодком, но Анфиса Петровна, вооруженная половником, была сильнее любого потустороннего влияния. Она просто перешагнула через кота, продолжая свою бесконечную лекцию:       — Вот ты говоришь — Тим в Смоленске... А я тебе скажу: парень он надежный. Опричник, конечно, характер колючий, но зато за ним как за стеной Каменного острова. Не чета этому твоему англичанину.       Я вздрогнула, услышав упоминание о Фреде, но промолчала, сильнее сжав в руке чашку. Анфиса Петровна обладала пугающим талантом бить в самое больное, маскируя это под житейскую мудрость.       После обеда наступила «большая стирка». Анфиса Петровна зарядила старую медную лохань заговоренной щелочью, и по квартире поплыл запах лаванды и свежескошенной травы.       — Верочка, не сиди сиднем, — бросила она мне, выжимая полотенце так, словно это была шея предателя. — Пойди, рассортируй травы в кладовке. А то там у тебя и полынь, и чистотел, и корень мандрагоры — всё в одну кучу свалено. Так и до беды недалеко, перепутаешь чего, вместо чая приворот на понос заваришь.       Я послушно ушла в кладовку, радуясь возможности скрыться от её васильковых проницательных глаз. Там, среди запахов сушеной хвои и пыли, я провела остаток дня. Руки машинально перебирали пучки трав, а мысли были на Обводном канале.       Вечер опустился на город внезапно, густым сиреневым туманом. Анфиса Петровна закончила со всеми делами, переоделась в выходную шаль и теперь стояла в прихожей, поправляя спицу в прическе.       — Ну, всё вроде. Деду голубцы в духовке оставила. А ты, Верочка... — она посмотрела на меня внимательно, и на секунду её привычное ворчание исчезло, сменившись странной, почти материнской тревогой. — Ты шаль надень, если вдруг вздумаешь к окну подходить. С Невы тянет сыростью нехорошей.       — Надену, Анфиса Петровна. Обязательно надену.       Она ушла, оставив после себя запах сдобы и ощущение зыбкого, домашнего покоя. Я стояла в темном коридоре, прислушиваясь к тишине. Михалыч сидел у моих ног, его глаза светились во тьме, как два магических маяка.       — Ну что, Михалыч? — прошептала я. — Пора.       Я достала из шкафа старое пальто, рюкзак с «ингредиентами» для железного хлеба и, начала собираться на встречу с тем, кто не боится незаконных артефактов.       Пора было идти на Обводный.       В парадном пахло сыростью и старой краской. На улице город дышал мне в лицо туманом, тяжелым и липким, как кисель.       Я дошла до угла и подняла руку, ловя частника. Старая «Лада» затормозила у поребрика, обдав мои ноги облаком выхлопных газов.       — На Обводный, к газовым заводам, — бросила я водителю, садясь на переднее сиденье. Машина тронулась, дребезжа всем корпусом. Я смотрела в окно на темные фасады домов. В рюкзаке у меня лежала смерть — в виде железной стружки и слез. И мне нужно было превратить её в еду.       Если я вытащу Фреда, я как-нибудь переживу его гнев. А если нет — то и злиться ему будет не на кого.       Обводный канал выглядел так, будто жизнь из него выкачали давным-давно, оставив только остов из красного кирпича и мазутные пятна на воде. Фонари горели через один, и туман здесь был гуще, чем в центре — он пах мокрым углем и старым металлом. Я шла, стараясь не слишком громко стучать тростью. .       Нужное место я нашла по запаху. Среди заброшенных цехов один всё еще отдавал живым теплом и кислым дымом. Над тяжелой железной дверью не было вывески, только приваренная корявая шестеренка.       Я постучала тростью по металлу. Раз, другой. Тишина. Потом за дверью что-то грузно грохнуло, заскрежетал засов, и в щель высунулась заспанная, перепачканная в саже физиономия Васьки.       — Вера? — он протер глаза, оставив на лбу черную полосу. — Северная? Ты чего тут? Время видела?       — Привет, Вась. Извини за визит, но у меня подгорает. В прямом смысле. Пустишь?       Он отступил, давая мне пройти.       Внутри было жарко.       Посреди помещения стоял самодельный горн, обложенный огнеупорным кирпичом, а рядом — наковальня, которая, судя по виду, помнила еще первую пятилетку.       — Чаю нет, есть "Живая вода" и вода из-под крана, — буркнул он, усаживаясь на ящик. — Рассказывай. Ты же вроде в Лондоне должна быть.       Я прислонила трость к верстаку и начала выкладывать из рюкзака свои сокровища. Пыльный мешок, флакон с серой жижей, обломки кавалерийской сабли.       — Мне нужно испечь хлеб, Васька. Но не тот, что в булочных продают.       Он подошел ближе, заглянул в мешок, понюхал флакон и тут же отшатнулся, сморщившись.       — Фу, ну и дрянь. Это что, слезы? И рожь... она ж мертвая. Вера, ты во что вляпалась? Это же хтоническая кухня, чистая Навь. Если дед узнает, он меня просто на атомы распылит.       — Дед не узнает. А если узнает — это будет моя проблема. Вась, мне нужна твоя печь. Моя домашняя духовка этот рецепт не переварит, она просто сложится. Нужен настоящий жар и твоя вытяжка.       Васька посмотрел на меня, потом на мою правую ногу, на которой я поддерживала иллюзию живой плоти. Он всегда был догадливым.       Он долго молчал, потирая затылок. Потом сплюнул под ноги и подошел к горну.       — Ладно. Грех не помочь, когда такая дичь творится. Но месить будешь сама. Я к этой муке прикасаться боюсь — у меня пальцы потом неделю звенеть будут. Раскочегаривайся, Северная. Висельные щепки есть?       — Есть, — я вытащила сверток из кармана.       — Тогда начинай. Только если из горна полезет что-то, у чего больше двух глаз — чур, ты первая в него тростью тычешь.       Жар в подвале Васьки был тяжелым, маслянистым маревом, которое оседало в легких привкусом окалины. Кузнец молча отошел к стене, скрестив на груди мощные, татуированные рунами руки. Он выключил верхний свет, оставив только багровое пульсирующее сияние горна.       Я скинула пальто, оставшись в тонкой майке, и сразу почувствовала, как по спине потек пот.       Я высыпала прогорклую рожь в старую чугунную лохань. Мука не ложилась мягко, она взметнулась серым, едким облаком, от которого защипало в глазах. Васька привалился плечом к косяку, наблюдая, как я осторожно вскрываю флакон со слезами.       — И как там, у англичан? — спросил он, почесывая закопченное предплечье. — Говорят, у них там пару лет назад знатный махач был? Кто-то с кем-то не поделил министерские кресла, палочками махали так, что у нас на Урале эхо слышно было.       — Было дело, Вась, — я плеснула серую, тяжелую влагу в муку. — Местный темный лорд решил, что он тут главный режиссер, ну и устроил постановку с кучей трупов. Глупо всё это было. Масштабно, пафосно и совершенно бессмысленно.       Месить это тесто руками было всё равно что погружать пальцы в битое стекло, смешанное с ледяной крошкой.       — Внѧ́ми же, Я́гге... — шептала я.       Каждый вдох давался с трудом. Магия Нави — это физическая боль, это пот и кровь.       — А народ там какой? — Васька подошел ближе, с интересом глядя, как я борюсь с массой. — Небось, сплошные аристократы в цилиндрах? Чай пьют по расписанию и мизинчик оттопыривают?       — Разные там люди, — я навалилась всем весом на тесто, чувствуя, как «Игла Водяного» в позвоночнике начинает вибрировать, удерживая мою душу на месте. — Есть и те, кто мизинчик оттопыривает, а есть те, кто в гаражах артефакты крутит не хуже тебя. Просто у них там всё... вежливее, что ли. Даже когда тебя проклясть хотят, сначала поздороваются.       Когда я всыпала в массу железную стружку с сабли братоубийцы, тесто отозвалось глухим, утробным гулом. Оно стало тяжелым, как свинец, и начало буквально кусаться — острые края обломков сабли резали кожу на ладонях. Кровь смешивалась с серой рожью, и только тогда масса начала поддаваться, становясь пластичной и темной. Но я не останавливалась. Я вминала в эту серую массу свою тоску, свою ярость и каждую секунду того дня, когда Фред пал в той проклятой битве.       Это был акт некромантического соития с самой смертью       — И че, этот твой... как его... Фёдор? Он тоже из этих, с мизинчиком? — Васька сплюнул в угол. Пока я месила массу, я успела рассказать Васе про то, зачем мне это все вообще сдалось.       — Фред, — поправила я, вытирая пот со лба окровавленным запястьем. — Нет, Вась. Он из тех, кто превратил бы твою кузницу в магазин приколов за пять минут. Он... он живой был. Понимаешь? По-настоящему.       Тесто под руками начало гудеть. Это был низкий, утробный звук, похожий на стон земли.       Я чувствовала, как железо внутри каравая впитывает мои слова, мою память о рыжих волосах и дурацких шутках.       — Щепу давай! — скомандовал Васька, видя, что я начинаю бледнеть.       Я бросила куски висельного дуба в зев горна. Пламя мгновенно сменило цвет с оранжевого на мертвенно-фиолетовый. Запахло озоном и старой петлей. Воздух в подвале стал настолько густым, что его можно было резать ножом.       — Ну, раз такой крутой чел, значит, надо вытаскивать, — Васька решительно взял кочергу и поворошил угли в горне. — Давай свой кирпич сюда, Северная. Сейчас мы его так припечем, что Навь подавится.       Я сформировала три тяжелых, невзрачных шара. Они не были похожи на еду. Скорее на ядра для старой пушки. Но когда я выложила их на лопату, в воздухе отчетливо запахло грозой и старым, очень злым лесом.       Когда я подошла к горну, пламя метнулось мне навстречу, словно пытаясь лизнуть лицо.       — Пецы́ его́ въ пещи́... — выдохнула я прямо в огонь.       Я затолкнула противень с хлебом в самую глубь, туда, где горели кости висельного дуба.       В ту же секунду из горна вырвался стон — не человеческий, а скрип сотен деревьев, на которых когда-то обрывались жизни. Васька перекрестился по-старому, двумя перстами, и отвернулся.       Хлеб вбирал в себя жар. Постепенно караваи начали чернеть, покрываясь коркой, которая блестела, как вороненая сталь. В воздухе поплыл тяжелый, дурманящий аромат — так пахнет земля после грозы и старый склеп.       Я стояла у огня, чувствуя, как одежда прилипла к телу, как дрожат колени. Навь тянула из меня силы, требуя платы за каждый испеченный дюйм. В какой-то момент мне показалось, что из пламени на меня смотрят пустые глазницы Яги, одобряюще подмигивая.       Горн гудел ровно и мощно, поглощая щепки висельного дуба. В воздухе стояло марево, от которого картинка перед глазами подрагивала, а запах каленого железа и мертвой ржи забивал ноздри. Васька выудил из-под верстака запыленную бутылку без этикетки и два граненых стакана, которые, кажется, не мыли со времен распада Союза.       — Ну, за успех твоего сомнительного предприятия, — буркнул он, плеснув на донышки прозрачную, как слеза, жидкость.       Спирт ударил в нос так, что перехватило дыхание. Я взяла стакан, чувствуя, как пальцы, испачканные в тесте и собственной крови, липнут к стеклу.       — За успех, — выдохнула я и опрокинула стакан.       Горло обожгло расплавленным свинцом. Я замерла, пытаясь не выдохнуть раньше времени, чтобы не опалить слизистую. Внутри сразу полыхнуло, блокатор на позвоночнике на секунду перестал ныть, оглушенный этой атакой. Васька крякнул, занюхал рукавом и довольно зажмурился.       — Хорош, зараза. Своя вытяжка, двойная очистка через уголь и заклятие разделения фракций. Чище, чем совесть младенца.       Я привалилась спиной к стене, чувствуя, как тепло медленно расходится по телу.       Я невольно улыбнулась. В Лондоне всё было как-то мягче, деликатнее. Даже их крепкие напитки имели вкус и историю. А здесь — просто чистая, беспримесная энергия, бьющая наотмашь. Как и всё на этой земле.       — О чем лыбишься? — Васька снова забулькал бутылкой.       — Да так, вспомнила знакомых. Им бы наш сервис не понравился. Слишком... радикально.       — Изнеженные они там, за проливом, — Васька кивнул на горн. — Смотри, затихает. Пора проверять твои кирпичи.       Он взял длинные щипцы. Когда он приоткрыл заслонку, из печи вырвалась какая-то багровая тьма. Запаха печеного хлеба не было.       — Ну, Северная, — Васька стал серьезным, и веселость от спирта из него выветрилась мгновенно. — Доставай свое варево. Только руками не хватай, даже если очень захочется. Оно сейчас злее, чем голодная собака.       Я взяла лопату. Сердце колотилось в ритм с ударами молота в соседнем цеху. Момент истины. Либо я сейчас достану из огня свои пропуска в Навь, либо всё, что я сделала, было просто пьяным бредом отчаявшейся ведьмы.       Я взяла длинную пекарскую лопату. Руки после замеса подрагивали, а кожа на ладонях, исцарапанная железной крошкой, горела от близости горна. Васька отошел чуть в сторону, прикрыв лицо согнутым локтем от невыносимого жара.       — Давай, Северная. Тяни, пока они там в монолит не сплавились.       Я просунула лопату в зев печи. Там, среди белого каления углей, три темных шара казались провалами в пустоту. Они не светились, наоборот — впитывали свет, становясь еще чернее. Когда я вытащила их и опустила на верстак, по мастерской пронесся звук, похожий на коллективный вздох сотни людей. Тяжелый, безнадежный выдох.       Караваи выглядели жутко. Это не была выпечка в привычном понимании. Снаружи они покрылись коркой, которая больше напоминала окалину или старую, спекшуюся кровь. Поверхность была неровной, бугристой, из нее то там, то здесь торчали острые края той сабли, которую я вмяла в тесто. Железо не расплавилось, оно проросло сквозь рожь, скрепив ее мертвой хваткой.       — Мать твою... — прошептал Васька, заглядывая через мое плечо. — Они же светятся. Но как-то... наизнанку.       Он был прав.              Вокруг хлеба дрожал воздух, но это не было тепловое марево. Это была тонкая серая дымка, та соль невыплаканных слез, которая теперь застыла внутри. Если поднести ухо поближе, можно было услышать, как внутри караваев что-то негромко щелкает и скрежещет — это металл остывал, усаживаясь в хлебном теле.       Я коснулась одного пальцем, зная, что обожгусь. Но вместо жара почувствовала ледяной укол, который прошил руку до самого плеча. Блокатор на ключице отозвался резкой вспышкой боли.       — Готовы, — я обернулась к Ваське. Лицо у меня, должно быть, было еще то, потому что он невольно отшатнулся. — Это они. Хлеб, который не едят, чтобы жить. Хлеб, который едят, чтобы не исчезнуть там, где жизни нет.       Я достала кусок грубой мешковины. Обычная ткань тут же начала тлеть, когда я завернула в нее первый каравай, пришлось использовать старый кожаный фартук, валявшийся на полу. Каждый шар весил килограмма по два, не меньше. Тяжелое наследство.       — Ну и ну, — Васька потянулся к бутылке, чтобы допить остатки. — Если ты это съешь и не превратишься в статую, заходи еще. Я тебе тогда подкову на счастье выкую. Настоящую, не сувенирную.       — Спасибо, Вась. Ты даже не представляешь, как выручил.       Я сложила свертки в рюкзак. Спина сразу отозвалась ноющей болью, а костяная нога под иллюзией словно стала тяжелее. Теперь у меня было всё. Обувь, которую добудет дед, и еда, которую испекла я сама. Осталось только дождаться разрешения.       Я зашла в квартиру, стараясь ступать как можно тише, но рюкзак, набитый железными караваями, весил теперь целую вечность. Он не просто давил на плечи — он гудел. Стоило мне переступить порог, как из глубины коридора показался дед. Он стоял в пижаме, накинув на плечи старый форменный китель, и вид у него был такой, будто он и не ложился.       — В три часа ночи гуляешь, значит? — голос у него был сухой, надтреснутый. — Насквозь ведь вижу, Вера. От тебя за версту несет гарью и сырой землей. Опять в Навь лазила?       Я сбросила рюкзак на пол. Глухой, нечеловечески тяжелый звук удара о паркет сказал всё за меня.       — Не в Навь, дед. К Ваське на Обводный. Испекла я хлеб.       Дед побледнел, а потом его лицо начало медленно наливаться пунцовым цветом. Он зашагал по прихожей, размахивая руками.       — Да ты... ты хоть понимаешь, что ты творишь?! Упрямая девчонка! Я же русским языком сказал: ждать! Ничего еще не согласовано, печати не стоят, архивные справки не подняты. Ты подставляешь и себя, и меня, и своего Ваську под трибунал! Это не булочки с изюмом, это артефакты высшей категории опасности!       — Да плевать мне на ваши печати! — я не выдержала и тоже повысила голос, чувствуя, как в груди ворочается холодная злость. — Пока вы там бумажки перекладываете, от Фреда одни воспоминания останутся. А если твое Министерство будет и дальше тянуть кота за хвост, я пойду в кузницу и выкую сапоги сама. Железа в городе хватит.       Дед замер, глядя на меня с какой-то странной смесью ужаса и уважения. Он открыл рот, чтобы выдать очередную тираду о дисциплине, но вдруг принюхался. Его глаза сузились.       — Ты что... спирт пила? Чистый?       Я вытерла нос тыльной стороной ладони и кивнула.       — Пила. У Васьки другого сервиса не предусмотрено. А после того, как в тесто слезы невыплакавших замешиваешь, знаешь, очень хочется чем-нибудь прижечь рецепторы.       Дед долго молчал, разглядывая меня так, будто видел впервые. Потом он тяжело, по-стариковски вздохнул и приложил руку к виску.       — Ну-ну... — пробормотал он уже без былой ярости. — Выкует она. Спирт она пьет с кузнецами. Яга в юбке, ни дать ни взять.       Он махнул рукой, развернулся и побрел к себе в комнату, шаркая тапками. У самой двери он обернулся.       — Ложись спать, стихийное бедствие. И рюкзак этот... убери в ванную на кафель. Не ровен час, паркет прожжет.       Он скрылся в спальне, а я осталась стоять в темноте прихожей. Костяная нога ныла под иллюзией, голова гудела от васькиного пойла, но внутри было странное спокойствие. Хлеб у меня был.