Моменты наших снов

На следующий день, когда они пересекали болотистую низину, Тавия заметила их первой. Гурты. Небольшой отряд, человек десять, вооруженные серебряными кинжалами и арбалетами с осиновыми болтами. Они шли молча, быстро, явно кого-то выслеживая. Тав жестом остановила отряд. Они спрятались за валунами, пропуская охотников мимо. Те не заметили их, или же сделали вид. Выяснять последнее ни у кого не было желания. — Это уже третьи за последние две седмицы, — прошептал Гейл, когда гурты скрылись за поворотом. — Ищут кого-то конкретного. Кого-то очень конкретного. Наверняка Гандрел сообщил им, где искать. Астарион молчал. Его лицо было бледнее обычного, а руки, сжимавшие кинжалы, чуть дрожали. Тав не стала спрашивать. Она и так знала их шаткое положение. Лагерь готовился ко сну. Костер догорал, отбрасывая длинные тени. Астарион сидел на свернутом спальнике, делая вид, что чистит ногти. Когда Тавия проходила мимо, он поднял голову и улыбнулся той самой улыбкой, которую она уже научилась распознавать. — Ты сегодня какая-то задумчивая, дорогая, — протянул он. — Я же вижу, как ты смотришь на меня. Волшебница остановилась. — Астарион… — Не нужно ничего говорить, — он поднялся, подошел ближе. — Я все понимаю. Тяжелые времена, давление, страх… Всем иногда нужно отвлечься. Он коснулся ее плеча, легко, почти невесомо. Но Тав заметила, как напряглись его пальцы, как дернулся уголок губ, когда он улыбался. — Я мог бы помочь тебе расслабиться, — продолжил он, и в голосе появилась та самая наигранная томность. — Никаких обязательств. Только то, что нужно. Тав смотрела на него. Она не ожидала подобного предложения, не сейчас, не после всего, что случилось. И все же он предлагал. Профессионально, отточено, как актер, который репетировал свою роль сотни раз. Улыбка, голос, жест - все работало на нужный эффект. Но она видела: напряженные плечи, слишком прямая, словно натянутая стрела, осанка, левая рука, чуть зажатая в кулак. Он не хотел этого. Он просто хотел, чтобы она согласилась. Чтобы у него появилась страховка. Чтобы быть уверенным, что она не бросит его. — Астарион, — сказала она тихо. — Что? — Не нужно. Он замер. — Я уже говорила, мне все равно, вампир ты или нет. И я не собираюсь сдавать тебя гуртам. Но не нужно использовать мое тело, чтобы обезопасить себя. На мгновение его лицо дрогнуло. Он хотел возразить, уже открыл рот, явно приготовив очередную остроту. Но Тав покачала головой. — Не надо. Я же вижу. Он замолчал. Убрал руку с ее плеча. Отвернулся. — Прости, — добавила Тав. — Но точно не сегодня. Астарион кивнул, не глядя на нее. Она отошла к своей палатке. И подумала про себя: «Скорее всего, никогда».

***

Ночью она сидела в астральной беседке, поджав ноги и глядела на звезды. Но видела не их. Перед глазами все еще стоял Астарион. Правильно ли она поступила отказав ему настолько резко? Может, стоило сказать иначе? Может, он обиделся? Или, наоборот, почувствовал облегчение? Мысли крутились, застревали, возвращались. Отвлекшись слишком надолго, Тав даже не заметила, как рядом появилась знакомая высокая фигура. Хранитель сел рядом бесшумно, долго наблюдая за ней, прежде чем заговорить. — Ты сейчас не здесь, — сказал он наконец. — Где ты? Тав вздрогнула, провела рукой по лицу. — Прости. Задумалась. — О чем? Она не ответила. Говорить о подобном не было желания. Но мысли полезли сами, одна за другой. И среди них одна, самая нелепая и стыдная. «А вдруг его поцелуй тоже был частью плана?» Она тут же попыталась спрятать эту мысль, но Хранитель чуть склонил голову, и в его глазах мелькнула знакомая насмешка. — Ты думаешь слишком громко, — сказал он. Тавия замерла. Хотела возразить, но не нашла слов. — Ты что читаешь мои мысли? — нахмурилась она наконец. — Нет. — Он покачал головой. — Но твое выражение лица говорит само за себя. Волшебница отвела взгляд. Щеки горели. — Прости, — сказала она тихо. — Я знаю, что неэтично сравнивать тебя с Астарионом. Просто… — Ты думаешь, что я использовал тебя, чтобы добиться твоего расположения, — закончил он за нее. Она промолчала. Не могла ни подтвердить, ни опровергнуть. Было итак слишком стыдно. Хранитель смотрел на нее долго, а потом покачал головой. — Астарион боится. Боится, что ты отвернешься, что он останется один, что его снова продадут. Поэтому он пытается закрепить связь любым способом. Даже таким. Я не осуждаю его, но это не мой способ. Тав не ответила, а эльф добавил: — Если бы я хотел просто манипулировать тобой, мне не нужно было бы притворяться. Личинки в ваших головах дают мне много возможностей. Но я никогда ими не пользовался. И не собираюсь. Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями, затем продолжив уже более мягко. — Но дело вовсе не в возможностях, Тав. — сказал он тише. — Дело в том, что я знаю, как ты пьешь вино, когда никто не видит. Знаю, что кусаешь губу, когда злишься. Знаю, что улыбаешься во сне, если тебе снится что-то хорошее. И я все равно здесь. Ты думаешь, я стал бы тратить на это время, если бы мне нужна была только твоя лояльность? Тав опустила взгляд. Ей стало одновременно тепло и неловко от того, что он запомнил все это. Она сама о себе столько не знала. — Я никогда не сделал бы того, чего ты сама не хотела. Даже если бы это было выгодно. Потому что если придется притворяться, рано или поздно ты устанешь и отвернешься. А я хочу, чтобы ты осталась. По-настоящему. Без иллюзий. Тав молчала долго, раздумывая над тем, что он только что ей открыл. — Прости, — сказала она наконец. — Я просто… не знаю, кому верить. Иногда даже себе. — Знаю, — ответил он. — Поэтому я и не ушел. Она кивнула. И долго еще сидела рядом, глядя на звезды, чувствуя его присутствие и отпуская напряжение. — Тав, — сказал он, когда сон уже начал забирать ее. Она повернула голову. Он смотрел на нее, не отводя взгляд. — В следующий раз, когда будешь сомневаться, спроси меня. Не мучайся в одиночку. — Ты и так все слышишь, — пробормотала она. — Слышу, — согласился он. — Но иногда лучше, чтобы ты сказала вслух. Чтобы я мог ответить. Она не ответила. Только прикрыла глаза. И когда сон окончательно забрал ее, последнее, что она почувствовала, его присутствие рядом. Это стало привычкой.

***

Она знала, что этот разговор будет тяжелым. Знала, когда Лаэзель встала утром и сказала: «Я не доверяю этому эльфу из снов. Он говорит, что защищает нас, но откуда мы знаем, что не передумает?» Знала, когда остальные промолчали. Когда Гейл отвел взгляд. Когда Карлах пожала плечами. Когда Астарион сказал: «Ну, гиты - это тоже вариант. Не самый худший, могу заметить». План был идти к Лунным Башням. Туда, где, как обещал Хранитель, можно было найти лекарство. Но теперь Лаэзель тянула в другую сторону — в ясли, к гитам, к Зайтиску. Два пути. Две надежды. И ни одной уверенности, что у них вообще что-то получится. Тавия не верила гитам. Не могла забыть горный перевал, где патруль гитьянок по приказу Восса едва не перебил их всех. И все же Лаэзель была частью отряда. Лаэзель сражалась с ними плечом к плечу, а ее меч не раз вытаскивал их из почти что невозможных сражений по пути. Лаэзель верила, что Зайтиск поможет. И Тав не могла отпустить ее одну в это безумие. И теперь ее словно разрывало надвое. Она металась между обещанием, данным Лаэзель, и Хранителем, которому она начала верить. Между «мы идем вместе» и «я не хочу терять тебя». Между голосом разума и тем, что шептало, если она отпустит ее, то не простит себя до конца жизни. — Мы идем в ясли, — наконец-то вынесла окончательный вердикт Тав, понимая, что в этой ситуации все уже решено за нее. — Ты уверена? — спросил Гейл. — Нет, — сказала она. — Но мы идем.

***

Они шли к обители Розиморн уже второй день. Земля была каменистой, воздух сухим, и даже тени здесь казались чужими. Тавия шла первой, как всегда, чувствуя, как где-то на границе сознания пульсирует его присутствие. К ее удивлению он не говорил, не спрашивал, не требовал. Но она знала, что он здесь. И знала, что он обеспокоен. Это началось не сразу. На подходе к Проклятым землям Хранитель был спокоен, или хотя бы казался таким. Но едва они свернули с пути к Лунным Башням и направились к месту обитания гитов, его волнение стало ощутимым. Сначала легкое, почти незаметное. Но с каждым часом оно усиливалось, пульсируя на границе ее разума, как далекий, но настойчивый сигнал тревоги. Поэтому, когда отряд остановился на привал, она услышала его настойчивый и тихий шепот. «В месте, куда вы направляетесь, полно гитьянки. Я не могу защитить тебя там. Пожалуйста, не ходи». Тавия замерла, оглядываясь. Но никто из отряда не слышал Хранителя. Только она. — Тав? — позвал Уилл. — Ты в порядке? — Да, — сказала она. — Просто… показалось. Ставим лагерь, а утром продолжим. Она не могла повернуть назад. Не сейчас, не когда они уже были так близко и все ждали невозможного чуда. Ночью, когда лагерь уснул, Тавия почувствовала странное притяжение, которого не замечала раньше. Будто кто-то мягко, но настойчиво тянул ее сознание в сон. Хранителю было нужно с ней поговорить. Так нужно, что он не стал ждать, пока она уснет сама. Она не сопротивлялась. Знала, что этот разговор неизбежен, и все равно не была готова. Он ждал ее на привычном месте, но в этот раз все было иначе. Он не сидел на траве, не приветствовал ее мягкой улыбкой. Он стоял на скале, глядя на звезды, и в его позе читалось напряжение, которого волшебница раньше не замечала. Не просто беспокойство, а что-то более острое, почти болезненное. Он повернулся лишь тогда, когда волшебница подошла ближе. Его лицо было спокойным, слишком спокойным, но в глазах она видела то, что он не пытался скрыть. Это была тревога, близкая к почти панике. — Ты не послушала меня, — сказал он. Голос звучал ровно, но в нем появилась та настойчивость, которую Тав раньше не слышала. Она не ожидала такого напора. Он всегда был терпеливым, всегда давал ей время, всегда позволял выбирать самой. Но сейчас… Тав хотела сказать ему правду. Что Лаэзель ждала этого момента как никогда. Что обещание, данное ей, нельзя было нарушить. Что если бы она отказалась, гитьянки пошла бы одна и, скорее всего, погибла бы. Но вместо этого она сказала только: — Я не могла. — Могла. Ты выбрала не слушать. — Хранитель сделал паузу, и его голос стал тише. — Я знаю, что ты чувствуешь себя обязанной. Знаю, что ты не можешь бросить их. Но если с тобой что-то случится в этих яслях, я не смогу тебя защитить. Я не смогу до тебя добраться. Ты понимаешь это? Она подошла ближе. Остановилась напротив. — Лаэзель верит, что гиты помогут. — Боюсь, что Лаэзель ошибается. — Откуда ты знаешь? Он повернулся к ней. В его глазах она увидела то, чего не замечала раньше. Усталость, раздражение. И страх, несвойственный ему страх. — Помнишь горный перевал? — спросил он. — Кит’рак Восс. Его приказ убить вас. В яслях гитов будет в десять раз больше. Если что-то пойдет не так, вы не сможете уйти оттуда живыми. Она помнила. Помнила, как Лаэзель стояла перед ними с мечом. Как Астарион ругался, а Гейл просчитывал шансы. Как она сама заслоняла собой Шэдоухарт с астральной призмой в сумке и не знала, кому верить. — Я не верю гитам, — сказала она. — Но я верю Лаэзель. Он смотрел на нее. Долго. Очень долго. Потом спросил: — А мне? Ты веришь мне? Она замерла, оставляя его вопрос без ответа. Потому что ответ был сложным. Потому что она не знала. Потому что верить ему, значит отказаться от обещания, которое дала Лаэзель. — Я дала ей свое слово, — сказала она. — И я не могу нарушить его. — Я знаю. Я знаю, что ты не можешь. Я знаю, что ты… — он замолчал, и в его голосе появилось то, чего она не слышала раньше. Горечь. — Ты беспокоишься за нас, — добавила Тав. — За всех… — В большей степени за тебя, — перебил он. Голос был тихим, ровным, почти спокойным. Но она слышала в нем почти уже не скрываемое беспокойство. — Прости, — ответила Тав. — Я не хотела… — Не извиняйся, — перебил он ее снова. — Ты хотела помочь. Ты хотела поддержать ее. Ты хотела быть лидером, который слушает. — Я хотела быть лидером, который все делает правильно. — И это мне тоже известно. Но я прошу тебя, не ходи туда. — Я должна. — Ты не должна. Ты делаешь выбор. Тавия промолчала. Ей хотелось сказать «я выбираю Лаэзель», но слова застряли в горле. Это звучало слишком резко, слишком окончательно. Как будто она ставила их на разные чаши весов, прикидывая кто из них окажется ценнее. — Я не выбираю никого из вас, — сказала она наконец. — Я просто не могу нарушить обещание, данное товарищу. Он не ответил, лишь не сводил с нее взгляда. Потом его лицо, идеальное, прекрасное, такое знакомое вдруг стало спокойным. Слишком спокойным по сравнению с тем, что было миг назад. — Дело ведь не только в обещании, верно? — сказал он. — Твое любопытство начинает брать верх. Ты идешь туда, потому что хочешь знать. Потому что надеешься найти ответы. Потому что не можешь остановиться. Он помолчал, и в его голосе появилось то, чего она не слышала раньше. Признание. — И это отчасти моя вина. Я не рассказывал многого из того, что ты хотела знать. Оставил слишком много вопросов, на которые ты ищешь ответы сама. И теперь ты идешь туда, потому что я не смог убедить тебя остаться. Тав замерла. Она не ожидала этого. Не ожидала, что он признает свою неправоту. — Я защищаю вас, — добавил он отчаянно. — Неужели тебе этого мало? Она не знала, как объяснить ему, как найти еще аргументы. Знала только, что когда он говорит это, его голос становится другим. Тихим, почти неслышным. — Мне этого достаточно, — сказала она. Слова прозвучали тверже, чем она чувствовала.— Но я не могу оставить их. Он промолчал, будто смиряясь с ее решением окончательно. И только тогда Тав почувствовала, как сон начал отпускать. Звезды меркли, туманности таяли. Хранитель отвернулся, глядя куда-то в небо, и только тогда сказал: — Тогда я не буду останавливать тебя. Я лишь прошу, будь предельно осторожна. Она хотела сказать что-то еще. Хотела объяснить, хотела, чтобы он понял. Но его фигура уже исчезала. — Я вернусь, — ответила она уже в пустое пространство. — И я обещаю, что не предам тебя.

***

Она проснулась в предрассветных сумерках, отводя взглядом пробуждающийся лагерь. Тав сидела в спальнике, чувствуя, как слова его все еще звучат в голове и его скрытую обиду. Почему то от этого становилось еще более паршиво. Она знала, Хранитель согласился лишь потому, что у него не было выбора. — Тав, — раздался голос Лаэзель. — Пора. Она подняла голову. Гитьянки стояла у края поляны, готовая идти. Остальные уже собирались. — Идем, — сказала Тав, сворачивая спальник. Они прошли не больше мили, когда из-за скал выступили трое. Гиты. В легких доспехах, выдающих в них разведчиков, с мечами на поясах. Опытные, осторожные. Один из них поднял руку, приказывая остановиться. Их взгляды скользнули по отряду и задержались на Лаэзель. Тав сжала призму в сумке, но не заговорила. Вместо этого она сделала полшага назад и чуть качнула головой в сторону воительницы. Жест был почти незаметным, но ее поняли без слов. — Ш’кат заи, — произнесла Лаэзель на тир’су. Коротко, почти по-военному. Патрульные чуть склонили головы. Это был не поклон, но знак уважения к своей. — У меня срочное донесение для кит’рака Восса, — продолжила Лаэзель, не дожидаясь ответа. — Проводите нас в ясли. Тав не знала, правильно ли они поступали. Знала только, что не могла нарушить обещание. Даже если это значило идти туда, куда Хранитель просил не ходить. Даже если это значило оставить его одного. Даже если это значило рисковать всем. Она думала, что ясли будут похожи на военный лагерь. Палатки, костры, стража. Вместо этого их встретил храм. Закатное солнце окрашивало его стены в густой багрянец, словно само небо оплакивало то, что здесь произошло. Высокие своды, каменные стены, узкие окна-бойницы, когда-то пропускавшие внутрь первые лучи рассвета. Тишина. Но тишина была не той, что бывает в святых местах, наполненной, живой, где каждый камень дышит молитвой. Другой. Той, что бывает там, где боги замолчали навсегда. Фасад когда-то украшали барельефы с восходящим солнцем - символом Латандера. Теперь они были иссечены мечами, кое-где обрушены, кое-где наспех замазаны чужеродными рунами. Витражи, помнившие свет утренней зари, были выбиты. Сквозь пустые проемы тянуло холодом и запахом крови. Тав смотрела на храм, и где-то глубоко внутри нее шевельнулось нехорошее предчувствие. Как и в любом святом месте, здесь должны были жить монахи. Те, кто молится богу Зари, кто зажигает первые свечи на рассвете и поет гимны, провожая солнце. Она не знала их, но знала, что они должны быть здесь. Их не было. У массивных входных дверей, некогда резных, с изображением Латандера, поднимающего солнце над горами, теперь валялись тела. Полурослики. Двое. Может, трое, она не стала всматриваться. Кровь уже высохла, впиталась в камень, оставив после себя только темные пятна и запах, от которого у нее свело скулы. Над массивными дверьми, там, где раньше висела священная эмблема Латандера - восходящее солнце, - теперь алел искаженный символ. То же солнце, но пронзенное мечом. Знак королевы гитов, которую ее народ почитает как божество. Чужой, холодный. Намалеванный поверх святыни, как клеймо на теле убитого. Волшебница смотрела на этот символ и думала о том, что даже здесь, в обители бога Зари, гитьянки не смогли отказаться от образа светила. Они просто сделали его своим. Убили и присвоили. Тав медленно повернулась к Лаэзель, не спрашивая. Та встретила ее взгляд. Поняла. И чуть качнула головой. В ее взгляде не было оправдания, или сожаления, лишь выражение: должно быть так надо было. Где-то на задворках сознания за ней следовало тихое, незримое, неотступное присутствие. Тав чувствовала его, даже когда Хранитель не говорил. Но она знала: он здесь, оставался рядом. Даже сейчас, когда она его подводила. Волшебница не знала, что это, прощение или просто необходимость. Но от этого присутствия стало чуть легче. Она отвернулась. Сжала призму в сумке. И шагнула вперед - туда, где бог Зари замолчал навсегда.

***

Гитьянки сновали туда-сюда, не глядя на них, не останавливаясь, не задавая вопросов. В воздухе пахло металлом и чужой магией. И чем-то еще. Тем, что Тавия не могла назвать. Запахом готовящейся битвы, которая возможно скоро начнется. — Чужаки, — сказал гит, который вел их. — Вам оказана великая честь присутствовать здесь. Лаэзель кивнула. Тав кивнула следом. Остальные промолчали. Они уже знали: здесь они не герои, не искатели. Не те, кто спас Рощу. Они - тени. Те, кого не замечают. Гиты демонстративно не смотрели в их сторону: чужаки не заслуживали внимания. В их глазах читалось презрение, но никто не сказал ни слова. Может, потому что отряд все еще выглядел внушительно. А может, потому что Лаэзель, шла в первых рядах с гордо поднятой головой. Тав не знала правды и предпочитала не проверять. — Местные слишком беспечны, — тихо заметила Лаэзель, оглядываясь. — В моих яслях нас бы разоружили еще на входе. Уилл резко напрягся. — Тш-ш-ш. Не подкидывай им идей. Лаэзель фыркнула, но замолчала. Тав огляделась. Храм, где когда-то молились Латандеру, изменился до неузнаваемости. Алтари были снесены, на их месте возвышались платформы из грубого камня, покрытые непонятными рунами. Священные знамена с восходящим солнцем сожжены, вместо них возвышались штандарты Влаакит, темные, угловатые, чужие. Пол был выщерблен сапогами и мечами, кое-где виднелись темные пятна. Вдоль стен, там, где раньше стояли скамьи для молящихся, теперь было пусто. Лишь кое-где валялись обрывки ткани, осколки дерева, раздавленные свечи. Все, что напоминало о боге Зари, было выброшено или уничтожено. Тав отвела взгляд, чувствуя как на поясе внутри сумки артефакт пульсировал энергией. И одновременно с этим Хранитель присутствовал на границе сознания, напряженный как натянутая тетива. — Мы должны найти лекарство, — сказала Лаэзель. — Я пойду к Зайтиску. Остальные — ждите. — Я с тобой, — тут же ответила Тав. — Нет. — Воительница покачала головой. — Мои сородичи не любят чужаков. Если они увидят тебя раньше, чем я объясню, зачем мы здесь… это может создать проблемы. Жди здесь. Тав не стала спорить. Лаэзель ушла. Остальные разошлись в ожидании, кто-то сел, кто-то прислонился к стене. Волшебница осталась одна. Или почти одна. Она чувствовала Хранителя каждую секунду. Она ждала, считала шаги. Слушала, как стихают голоса гитов в соседних коридорах. И вдруг ее блуждающий взгляд упал куда-то вниз. На полу, у входа в боковой коридор, валялся клочок ткани. Розовый, мягкий. Явно не гитский. Чужой среди этой серой грубой выделки, железа и камня. Волшебница нахмурилась. Что-то здесь было не так. — Тав? — окликнул Гейл. — Я сейчас, — бросила она через плечо. — Проверю кое-что. Она свернула в коридор. Никто не пошел за ней. Лаэзель велела ждать. А остальным, наверное, казалось, что она просто проверяет безопасность. Коридор сужался, оставляя все меньше света. Запах металла сменился запахом крови. Старой, въевшейся в камень. Она шла, ощущая как сердце в груди бьется все быстрее. Она догадывалась, что может найти там. Знала, что не хочет видеть. Но не могла остановиться. Тюрьма была маленькой с тесными камерами. В некоторых уже никого не было. В других же были те, кто уже не ждал. Тавия узнала их не сразу. Сначала взгляд выцепил лишь детали. Эмблема Огненных Кулаков на груди одного из мертвых. Странные металлические подвески в виде черепа на шеях полуросликов в темных мантиях. Незнакомые лица, много лиц. Она не знала их имен, не знала, как они оказались здесь. Но знала, что они тоже могли быть теми, кого не спасли. В одной из камер, прижавшись спиной к стене, сидел монах в желтых одеждах Латандера. Его глаза были открыты, но он не видел. На шее красовался след от веревки. Повесили? Или задушили? Волшебница не стала всматриваться. Рядом лежал на животе другой со связанными за спиной руками и выжженным клеймом на лбу. Не гитским. Чужим. Знак того, что его пытали не для получения информации, а для забавы. А потом она увидела ее. Эллику. Ту самую тифлингшу с горного перевала, которая предупредила их о засаде гитов, а потом отказалась идти с ними. Женщина лежала на боку, скрючившись, лицом к стене. Тав узнала бы ее и без лица, по розовой ткани пояса. Клочок которой показался ей жутко знакомым. Волшебница опустилась на колени. Коснулась плеча. Кожа мертвой была холодной и твердой. Она увидела руки с вырванными на них ногтями, потом хвост с отрезанным кончиком, отсутствующее ухо. Тав закрыла глаза. Сжала зубы. — Прости, — прошептала она. — Мне нужно знать. Она начала говорить. Слова лились сами. Тело Эллики оторвалось от земли открыв светящиеся зеленым глаза. — Кто убил тебя? — спросила Тав. — Гитьянки, — голос был чужим, скрипучим, как старая дверь. — Они пытали тебя? — Да. Когда поняли, что я не знаю. — Чего не знаешь? — Местонахождения оружия. Тавия нахмурилась. Оружия. Восс тоже говорил об оружии. Тогда, на горном перевале. Гитьянки что-то ищут. Что-то важное. — Какого оружия? — спросила она. Пауза. Эллика смотрела в потолок пустыми глазами. — Астральной… призмы. Волшебница замерла. Холодный пот прошиб ее мгновенно. Призма. Та, что лежала в ее сумке. Та, что защищала их от цереморфоза. Та, из-за которой Влаакит послала своих воинов. Она почувствовала, как сердце ухнуло вниз. «Уходи отсюда», — прозвучал в сознании холодный и четкий голос Хранителя. —«Быстро. Я сделаю так, чтобы ты не привлекла внимание». Тав замерла. — А ты можешь? Ответа не было. Но она почувствовала, как его присутствие стало плотнее, тяжелее, как стена, которая вот-вот опустится между ней и остальным миром. — Я не могу. Остальные… «Если гиты найдут призму, они убьют всех. Не только тебя. Уходи». Тав закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. — Тав? — раздался вдруг голос Гейла где-то вдали. — Ты где? Она открыла глаза. Посмотрела на тело Эллики. На вырванные ногти. На отрезанный хвост. На пустые глаза, которые уже никогда не увидят солнце. — Нет, — сказала она. — Я не оставлю их. Хранитель не ответил, но его присутствие стало холоднее. Она встала. Эллика снова закрыла глаза. Ее тело обмякло, став просто мертвой плотью. Тавия повернулась к выходу и вдруг замерла. В дверях стояли трое гитов, держа мечи. С лицами, которые ничего не выражали. — И’стик, ты не должна быть здесь, — сказал тот, что шел первым. — чужакам сюда нельзя. — Я заблудилась, — сказала Тав. — Ты была в запретной зоне. — Я искала выход. Они смотрели на нее, выжидая, но волшебница не отводила взгляд. «Соври им. Быстро», — мысленно сказал Хранитель. — Моя госпожа послала меня проверить, нет ли здесь пленников, которых можно допросить, — сказала Тав. Голос был ровным. Слишком ровным. — Она не сказала, что это запретная зона. Гиты переглянулись. — Кто твоя госпожа? — Лаэзель из К’лиира. Имя сработало. Гитьянки чуть расслабились, явно узнавая имя. — Мы проводим тебя к ней, — сказал первый. — Идем. Тав кивнула. И шагнула вперед, чувствуя, как призма тяжелеет в сумке с каждым шагом. Они вышли в главный зал. Гейл, Астарион, Шэдоухарт, Уилл, Карлах все еще были на месте. — Где Лаэзель? — спросила Тав. — Пока не вернулась, — ответил Гейл. Тав посмотрела на коридор, где скрылась гитьянки. — Мы идем к ней. Сейчас. — Но она сказала ждать… — Я знаю, — перебила Тав. — Мы идем. Она шагнула вперед. Отряд за ней. Они нашли Лаэзель в лазарете. Не в том, где лечили раненых. В том, куда вела узкая каменная лестница, где свет был тусклым, а воздух спертым. Воительница стояла у устройства, которому Тавия никак не могла дать названия. Оно пульсировало, как живое, дышало, как зверь, ждало, как смерть. Металлические хитиновые мандибулы, сочлененные с острыми зубцами на внутренней стороне, раскрывались и смыкались в медленном, ритмичном движении, похожем на дыхание. Внутри, между створками, пульсировал холодный белый свет, то вспыхивая ярче, то затухая почти до темноты. От устройства исходил низкий гул, который Тав чувствовала не столько ушами, сколько костями. Казалось, оно само было живым существом: голодным, терпеливым, опасным. А еще там были волны. Тав не сразу поняла, что именно ее беспокоит. А потом осознала: от Зайтиска исходили слабые псионические колебания. Тягучие, вязкие, они проходили сквозь нее, оставляя после себя неприятное ощущение, как будто кто-то осторожно, но настойчиво проводил пальцем по ее сознанию. Личинка в голове шевельнулась, коротко, тревожно, и снова затихла. Тав поежилась. — Это Зайтиск, — сказала Лаэзель, не оборачиваясь. — Густиль сказала, он убьет паразита. Наконец-то исцеление близко. Тав смотрела на мандибулы. Они раскрылись шире. Свет внутри стал ярче. — Значит, гиты излечивают цереморфоз с помощью этого? — спросила она, переводя взгляд на стоящую рядом ученую с моноклем. В голосе звучало недоверие. Густиль улыбнулась. Слишком широко, Слишком воодушевленно. Ее глаза блестели в свете янтарных вспышек, и в этом блеске было что-то, чего Тав не могла объяснить. Восхищение? Благоговение? Или что-то другое, то, что ученая старательно прятала за маской профессионального спокойствия. — Устройство всегда служит своей цели, — ответила Густиль. Голос был ровным, но в нем звучала уверенность, граничащая с фанатизмом. — Вы должны быть благодарны, что имейте честь узреть подобное чудо. Лаэзель шагнула вперед. — Я сяду в Зайтиск, — сказала она. — Влаакит дарует мне исцеление. — Подожди, — Гейл выступил вперед, нахмурившись. — Ты уверена? Мы ничего не знаем об этом устройстве. Как оно работает? Откуда нам знать, что оно не причинит вреда? — Влаакит не оставила бы своих воинов без защиты, — отрезала Лаэзель, даже не взглянув на него. — А если все же оставила? — тихо спросил Астарион откуда-то сбоку. В его голосе звучала обычная ленивая насмешка, но Тав заметила, как он напряжен. — Ты готова доверить свой мозг этой… хм… штуковине? Она выглядит так, будто ее сконструировал безумный кузнец в приступе вдохновения. И я сейчас не про Даммона… — Ты ничего не понимаешь, и’стик, — холодно ответила Лаэзель. Она сделала ещё шаг к Зайтиску. И вдруг Тав услышала его, не шепот на границе сознания, а голос. Четкий, холодный, сухой. Таким она его никогда не слышала. «Не делай этого», — прозвучал голос Хранителя. Не в голове волшебницы, а внезапно в сознании Лаэзель. Тав не ответила. Она чувствовала, как его присутствие становится плотнее и тяжелее. Лаэзель замерла. Ее рука, уже протянутая к устройству, дрогнула. «Молчи, эльф»! — ответила она ему мысленно, но Тав уловила и это. — «Ты не смеешь приказывать мне». Она шагнула вперед. Схватилась за край кресла. Тавия еще раз посмотрела на Густиль. — Сколько гитов уже прошло через это? — спросила она. — Сколько вылечили? Ученая повернулась к ней. Улыбка стала шире. Глаза блестели с нескрываемой гордостью. — Всех, — сказала она. — Каждого, кто сюда вошел. Тав смотрела на нее, на слишком спокойное лицо, на глаза, нетерпеливо выжидающие. И чувствовала, как внутри нее разрастается холодное, липкое предчувствие. Волшебница не знала, что именно было не так. Но что-то было не так. Давление в сознании стало еще тяжелее. Золотой паладин сделал еще попытку. «Зайтиск не исцелит тебя, Лаэзель, а убьет. Влаакит использует вас, как расходный материал». Кажется Хранителю удалось нащупать что-то в разуме гитьянки отчего та на миг остановилась. Лаэзель вздрогнула. Ее рука, лежавшая на устройстве, сжалась. Тав видела, как плечи воительницы напряглись, как она сдерживает то, что хочет сказать. А потом она мысленно ответила. Так, что Тав слышала каждое слово. «Я не знаю, кто ты, Страж. Я не знаю, что ты. Но ты не смеешь говорить мне о моей королеве. Ты не смеешь говорить о чести. Ты прячешься в снах, как трус. Ты не знаешь меня. Не знаешь моего народа. Не знаешь, что значит быть воином Влаакит». «Я знаю, что значит быть воином. Я знаю, что значит жертвовать. Я знаю, что Влаакит не защитит тебя». «Молчи», — голос Лаэзель стал тверже. — «Тав может и верит тебе. Но не я». Тав чувствовала, как его присутствие дрогнуло. Отступило, став тише. Она никогда не слышала его таким. С ней он был другим. Мягче. Терпеливее. С Лаэзель — формальным. Холодным. И сейчас она поняла, что он проиграл. Что гитьянки не слушает. Что она никогда не слушала. — Ты слышишь его, да? — Лаэзель повернулась. В ее глазах, желтых, острых, чужих Тавия не видела того, что привыкла видеть. Только оставшееся раздражение от того, что ей мешали. — Этот эльф. Он говорит, что это опасно. Что гитам нельзя верить. Что я ошибаюсь. — Он беспокоится. — Он боится. Тав не ответила. Потому что это была правда. — Я сяду в Зайтиск, — сказала Лаэзель. — Влаакит дарует мне исцеление. А этот Страж пусть ищет других, кто будет слушать его страхи. Она повернулась к устройству, сделав последний шаг. Тав смотрела на нее. На ее спину, прямую, твердую, как сталь. На ее руки, которые не дрожали. На ее веру, которая была сильнее страха. — Лаэзель, — сказала Тав. — Что? — Мы здесь. Если что-то пойдет не так… — Ничего не пойдет не так. Лаэзель села в устройство. Мандибулы сомкнулись вокруг ее головы. Густиль подошла к панели управления, ее пальцы забегали по светящимся рунам. — Начинаю, — сказала ученая. Устройство загудело. Сначала тихо, потом все громче с каждой секундой. Мандибулы сжались сильнее. Лаэзель вздрогнула, но не издала ни звука. Ее лицо оставалось спокойным, контролируемо спокойным. Тав стояла и смотрела, чувствуя, как присутствие Хранителя стало еще напряженнее. Он ждал. — Процесс идет, — оповестила их Густиль, корректируя параметры машины. — Скоро личинка погибнет. Лаэзель замерла. А через миг резко и сдавленно вскрикнула, словно пытаясь сдержать боль, но не смогла. Ее пальцы вцепились в подлокотники, костяшки побелели. — Что-то не так, — сказала Тав. — Остановите. — Нет! — голос Лаэзель был резким, почти злым. — Не смей! Влаакит испытывает меня. Я выдержу. Густиль не остановилась. Наоборот, усилила поток. Мандибулы сжались еще сильнее. Свет внутри стал ярче, почти ослепительным. Лаэзель закричала, на этот раз громко, не сдерживаясь. — Мы так и будем смотреть? — спросил Гейл. В его голосе звучало напряжение. — Похоже на пытку, — тихо сказал Астарион. Даже его обычная насмешка исчезла. В этот момент Лаэзель заговорила. — Влаакит… — прошептала она. — Влаакит’ка свим храт краш’хт… Влаакит не оставит меня… Даже не находясь в устройстве Тавия чувствовала, как телепатическое давление проникало в сознание, сквозь защиту, сквозь все. И судя по реакции остальных, ее спутники испытывали те же самые ощущения, едва ли держась на ногах. Она не знала, как Лаэзель выносила эту боль. «Ты должна вытащить ее оттуда», — прозвучал в сознании голос Хранителя. Четкий. Без привычной мягкости. — «Немедленно». Тав не стала спорить. Рванулась вперед, однако Густиль оказалась быстрее. Ученая шагнула между ней и устройством, вскинула руку. В пальцах блеснул длинный кинжал. — Даже не думай, — прошипела она. — Это работа всей моей жизни. — Она умрет! — крикнула Тав. — Значит она умрет во славу Влаакит. Это честь для любого из нас. Лаэзель закричала снова. Громче, чем прежде. Ее тело выгнулось в кресле, пальцы судорожно сжались. Свет от Зайтиска стал невыносимо ярким. И вдруг тишина. Устройство взорвалось. Ослепительная вспышка разорвала воздух, отбросив Густиль к стене. Мандибулы разжались. Лаэзель рухнула на пол, тяжело дыша, ее лицо было бледным, руки дрожали. Зайтиск замер. Пульсация прекратилась, гул стих. Устройство, которое секунду назад было живым, теперь казалось просто грудой металла и плоти. В ушах волшебницы высоко и противно звенело, как будто кто-то ударил в колокол прямо над головой. Она моргнула, прогоняя цветные пятна перед глазами. Тав стояла над Лаэзель, тяжело дыша. Она чувствовала его присутствие: усталое, напряженное, но спокойное. Он спас их. Снова. Густиль зарычала в ужасе, глядя на останки разрушенной машины. Ученая ругалась на незнакомом Тавии языке, крича на них что-то о «работе всей жизни», но волшебница не слушала ее. — Лаэзель, — сказала Тав, опускаясь рядом с поднимающейся на ноги воительницей. — Ты в порядке? — Что… что случилось? — Зайтиск… он не сработал. Лаэзель смотрела на устройство, от которого осталась лишь груда металла. Ее глаза были пустыми. Она не понимала, не хотела понимать. — Влаакит… — прошептала она. — Влаакит не оставила бы меня… — Лаэзель… — Не оставила бы. Тав хотела сказать что-то еще. Хотела объяснить так чтобы она поняла. Но слова застряли в горле. Она видела боль Лаэзель, такую непохожую на ту воительницу, которая рубила головы врагам не моргнув глазом. Где-то сзади Гейл вдруг тихо выдохнул: — У нас проблемы. Тавия обернулась. В проходе стояло пятеро гитов. — Инквизитор ждет вас, — сказал один. — Следуйте за нами. Их броня отличалась от той, что носила Лаэзель. Более роскошная, с золотистыми вставками и камнями: темно-красными, как запекшаяся кровь, и тускло-зелеными, похожими на гнилой болотный мох. Камни были впаяны в металл, вплавлены в плечи, в нагрудники, в пояса. Тав вспомнила. Лаэзель рассказывала ей об этом, еще в самом начале их пути. Сидела у костра, чистила меч и говорила о традициях своего народа так спокойно, как будто описывала погоду. «Мы забираем камни у павших. Чем больше камней в броне, тем больше врагов повержено. Это честь». Тогда Тав передернуло. Сейчас, глядя на через чур пеструю броню она не чувствовала ничего, лишь тихую ярость. Хранитель предупреждал. Говорил, что устройство гитов это ловушка. Что Влаакит не собиралась спасать Лаэзель. Что они идут не к союзникам, а к своей гибели. Тав слышала его. Знала, что он не станет предупреждать просто так. И все равно надеялась, что на этот раз он ошибается. Он не ошибся. И сейчас, стоя среди обломков Зайтиска, глядя на разбитую Лаэзель и чувствуя, как стены вражеского лагеря смыкаются вокруг, Тав поняла: он видел это все заранее. Он знал. И все равно отпустил их сюда… Потому что знал, что она не поверит иначе? Или потому, что это был единственный способ заставить Лаэзель увидеть правду? И если он знал это… то о чем еще умолчал? Сколько правды было спрятано за его спокойным голосом и терпеливыми объяснениями? У нее появилось еще больше вопросов. И теперь, когда они выберутся отсюда, он ответит на каждый. Она этого добьется, любыми способами. Она посмотрела на ничего не выражающие лица воинов, бросила взгляд на все еще напряженно выжидающий отряд. Зайтиск разрушен. Лаэзель стоит на коленях, разбитая, с пустыми глазами, и даже не смотрит на тех, кто мог бы стать ее палачами. Гейл напряжен, его пальцы уже сложены в знак заклинания… на всякий случай. Карлах сжимает топор так, что костяшки побелели. Уилл замер, готовый в любой момент прикрыть их. Астарион в дальнем углу в тени, полуприкрыв глаза, но Тавия видит: он уже выбрал путь к отступлению, если что-то пойдет не так. Они ждут ее. Все они. Волшебница быстро прикинула. Если начнут драться здесь, в сердце вражеского лагеря, где каждый камень пропитан кровью гитов, где за каждой стеной десятки воинов, где подкрепление прибудет быстрее, чем она успеет выкрикнуть заклинание, они не выйдут. Никто. Даже Астарион не убежит. Она вдруг почувствовала тяжесть этого ожидания. Это не было грузом, или бременем. Это было тем, что заставляло ее дышать глубже и держать спину прямее. Она не просила быть лидером, но они выбрали ее. И теперь она должна вести. Пути назад больше не было. А впереди была лишь темнота и каменные ступени, уходящие вниз. Она подняла голову. Посмотрела на гитов. На их роскошную броню с камнями, которые когда-то были чьими-то жизнями. — Ведите, — сказала она. Голос не дрогнул.

***

Они шли вниз. Каменные ступени, выбитые в скале, вели под храм, туда, где свет не проникал, где воздух был тяжёлым, спертым, где тишина давила на уши. — Куда мы идем? — спросил Астарион. — Молчи, — сказал один из гитов. — Я просто спросил… — Молчи. Коридор расширился, превращаясь в зал. В центре, на возвышении, стоял он. Тот кого, по реакции остальных волшебница определила как Инквизитора. Высокий, в тяжелых доспехах, с лицом, которое ничего не выражало. Тав огляделась, примечая за его спиной несколько стражников, которые, судя по всему были его личной охраной. Двое магов на возвышенности и еще пятеро в углах. Огромные двери сомкнулись за их спинами, отрезая единственный путь к отступлению. И лишь тогда Инквизитор заговорил. — Наконец-то мы встретились, я буду краток. Вы те, кто ищет лекарство, — сказал он. — И кто носит артефакт. Тав замерла. Она чувствовала, как Лаэзель напряглась рядом. Как остальные: Гейл, Карлах, Астарион, Шэдоухарт, Уилл, собрались за ее спиной. Значит гиты были осведомлены, что призма у нее. По крайней мере верховное командование знало точно. И теперь, когда Инквизитор говорил об этом, как о чем-то, что решит их судьбу, это звучало иначе. Опаснее. — Я не знаю, о чем вы, — предприняла Тав последнюю попытку соврать. — Знаешь. — Инквизитор сделал шаг ей навстречу. — Ты носишь астральную призму. Ту, что принадлежит нашему народу. Тав молчала. Она чувствовала, как многогранник пульсирует в сумке. Как присутствие Хранителя становится тяжелее. Как он хочет сказать что-то, но молчит. — Отдай призму, — сказал Инквизитор. — И мы поможем тебе, избавим от личинок. Дадим то, что ты ищешь. Едва он это произнес, Тав почувствовала несвойственный Хранителю холод и страх. «Не отдавай. Если они заберут призму, я не смогу защищать тебя. Не смогу защищать вас.» Тав смотрела на Инквизитора. На лицо, которое было невозможно прочитать, на руки, лежащие на рукояти меча, на глаза, которые ждали с явным нетерпением. — Призма не твоя, — сказала она. — Призма не принадлежит тебе, ис’тик. Она была украдена у нашей империи. Ты вернешь ее. Сейчас же. — Она защищает нас. — Артефакт не может никого защищать. Это оружие. И оно принадлежит Влаакит. — Без нее мы бы уже превратились в иллитидов. Инквизитор холодно усмехнулся. — Значит, ты случайно наткнулась на артефакт, который тебя спас. Это не повод его оставлять. — Это повод не отдавать его тому, кто отправил Лаэзель умирать. Тав чувствовала, как Лаэзель смотрит на нее. Как ее рука сжимает меч. Она все еще не верила в них. — Тав, — сказала Лаэзель. — Призма… — Я знаю. Воительница замерла. Ее руки, обычно такие уверенные, сжимающие меч без тени сомнения, сейчас дрожали. Пальцы то сжимались в кулак, то разжимались, будто не знали, за что ухватиться. Ее глаза метались между Тав и Инквизитором, между долгом и тем, что она видела своими глазами. — Лаэзель, — позвала Тав ее по имени, стараясь говорить мягко. — Я знаю, что ты веришь им. Я знаю, что ты хотела… но посмотри на себя. Зайтиск чуть не убил тебя. Если бы он… если бы кто-то не вмешался… Лаэзель молчала. Ее лицо было бледным, ладони все еще дрожали. Она не знала, что произошло. Не знала, почему устройство остановилось. Не знала, что он спас ее. Но она знала, что Тав не лжет. Тав никогда ей не лгала. — Я… — начала она. — Лаэзель, — сказал Инквизитор, и его голос был холодным, как сталь. — Ты воин Влаакит. Ты не предашь свой народ. Тав увидела, как Лаэзель вздрогнула. Как ее плечи напряглись. Как она сделала шаг, не вперед, не назад, а просто шаг, будто не знала, куда идти, переступая с ноги на ногу. В ее глазах, желтых, острых, чужих Тав видела то, что не видела раньше. Сомнение, страх. И что-то еще, то, что Тав узнала как начало. — Она не предаст, — сказала Тав. — Она выберет. Воительница перевела взгляд на Инквизитора. Потом на Тав. На ее лицо, которое она смогла узнать за последние недели. На ее глаза, которые не лгали. На ее руку, сжимающую посох. Зажмурилась на миг. А когда открыла глаза, в них горела решимость. — Чтобы ты не решила, я последую за тобой, Тав, — сказала Лаэзель громко и четко. — Веди нас, Матерь гитов. Она вытащила меч. Встала рядом. Остальные сделали то же самое. Гейл, Карлах, Астарион, Шэдоухарт, Уилл. Они стояли плечом к плечу, с оружием в руках, с верой в сердце, с ним в сознании. Руки Инквизитора сжались на мече, гитьянки за его спиной сложили руки, готовя магические формулы. Но, несмотря на их угрожающий вид Тав больше не боялась. — Последний раз, ис’тик. Призма. — Нет. — Нет? Инквизитор смотрел на них. На тех, кто посмел отказать ему. Впервые за его долгую жизнь. — Убейте их, — сказал он. Стража двинулась вперед. Тавия подняла посох, и вдруг почувствовала его. Хранителя. Его спокойствие, его силу, разлившуюся по сознанию бушующей волной. И потом не слова, просто ощущение. Теплое, как его дыхание на ее шее. Как его присутствие, которое стало частью нее. — Я не предам тебя, — прошептала она. — Я не нарушу обещания. В ответ к ней пришла тишина. Но не пустая, а наполненная и многогранная. Как будто он выдохнул, долго, облегченно, и это облегчение разлилось по ее венам, согревая изнутри. Он не сказал «спасибо». Но ей и не нужно было его слов. Она подняла руку для атаки. Гейл начал плести заклинание. Карлах подняла топор. Астарион исчез в тенях. Шэдоухарт приготовила кинжалы. Уилл выхватил рапиру. Лаэзель встала плечом к плечу с Тав. — За Влаакит! — крикнул Инквизитор. — За нас, — негромко сказала Тав. И выпустила первый заряд магии.