Долгая ночь

Он должен быть уже очень пьяным и вполне сытым, но Аластор, кажется, не обладает чувством насыщения. Вокс нервничает, в конце концов, он хочет за него заплатить, сам Аластор к деньгам относится легко, но Вокс чувствует себя обязанным. Тонкий палец с острым, легким красным коготком упирается в его экран. - Почему мультипликационное лицо? - спрашивает Аластор. Даже сидя на месте он покачивается. - А! Это мордочка мультяшной акулы, - Вокс старается говорить обо всем об этом, как о забавной истории, хотя его до сих пор глубоко ранит абсурд этих метаморфоз души. - Однажды у нас в студии озвучивали мультик, и актер не смог приехать - у него жена рожала или что-то вроде того, в общем, он улетел в Кентукки, и я вызвался. Ну, знаешь, люблю работать, готов работать в любой момент и над чем угодно. И я люблю акул, еще бы, короче говоря, это была судьба. Вокс не понимает, слушает ли его Аластор, но продолжает говорить на всякий случай. - В общем, особенно известным мультфильм не стал, но мне нравится, что я озвучил акулу. Она была злодеем или вроде того. - Почему? - спрашивает Аластор таким странным тоном, словно вопрос относится к самому Воксу. - Потому что хотела, чтобы другие рыбы ее любили, я думаю. - И теперь тебе нужно носить мультяшную мордочку акулы всегда-всегда-всегда, - говорит Аластор, сначала его голос кажется слегка печальным, но затем он начинает хохотать. - Ну да, - говорит Вокс, натянув улыбку настолько широкую, насколько это возможно, по крайней мере, от пиксельной улыбки не сводит челюсть, да и самой челюсти больше нет. - Да и в целом, я выгляжу так, как будто меня придумал восьмилетний мальчик. Папа, папа, смотри он робот! И телевизор! И акула! Аластор легко подхватывает игру. - Здорово, сынок! И чего же он хочет? - Ну, конечно завоевать мир! - Да, сын, похоже на то. А чем он питается? - Мороженным! Они смеются, с некоторой нездоровой экзальтацией, как это им обоим свойственно. Раньше Вокс (Винсент, раньше он был Винсентом) мог смеяться так сильно и долго, что начинал задыхаться, но теперь эти времена прошли (по большому счету, прошла его жизнь). Зато он может смеяться так долго, как только захочет. Щеки Аластора горят, это не всегда становится заметно сразу, потому что хоть кожа его и мертвецки бледна, это бледность человека смуглого, кожа смуглого мертвеца. Затем румянец проявляется сразу, резко и болезненно, как в лихорадке. Они умеют друг друга смешить, оба при жизни, в конце концов, отчасти занимались тем, что смешили других. Отличное вышло бы антре - у них и типажи друг другу подходят. Аластор облизывает губы, красноватая слюна заставляет его бледные губы стать ярче, у них становится зацелованный вид. - Моя очередь, - говорит Вокс. - Развлекать меня? - Спрашивать! Аластор склоняет голову набок, из-за его бескостной пластики выглядит это жутковато. - Ну-ка подожди. Мне нужно в уборную, кажется, мне не помешает умыться. - Хочешь, я... - О, нет нужды, я думаю, меня стошнит самостоятельно. - Ладно! Извини! Когда он уходит, Вокс осторожно подтягивает его стакан, вываливает язык (мерзкая, плотская штука, это как стояк, который не можешь скрыть) и проводит им по краю стакана, с той стороны, где Аластор, стукаясь зубами о стекло, делал глоток. Вокс еще может различить легчайший кровяной привкус. С ума сойти, просто сойти с ума. Он и сошел. Когда Аластор возвращается, выглядит он чуть менее пьяным, поэтому свой виски допивает сразу - прикасаясь губами там, где Вокс стекло облизал. От этой картины все вокруг становится темнее. - Ладно, - говорит Аластор. - Задавай свой вопрос. - Ты говорил, что был на Первой Мировой. Как это было? - А, да-да-да. На Великой войне я был. - Ты до сих пор называешь ее великой только потому, что не видел Вторую мировую. Но я хотел спросить... - Да-да-да, мне было семнадцать лет, пришлось подделать документы. Но мне надо было срочно покинуть город, а война - такая возможность посмотреть мир. Всегда мечтал побывать в Европе. Сначала я скрывал проблемы со зрением, и меня определили в пехоту, в процессе я передумал, и поэтому все рассказал. Я выглядел очень маленьким, так что командир меня пожалел и отдал в ученики к радисту. - А почему ты передумал? - Я не передумал. Мне просто нужно было уехать побыстрее, и я был готов на пехоту. Но вообще я ведь не глупенький, мне умирать не хотелось. Мне хотелось посмотреть на Париж. Да, в первую очередь. Оно того стоило. У Вокса сжимается сердце. Аластор был ребенком, когда попал в европейскую мясорубку. - Это ужасно. - Отчего такой постный вид? Да, не курорт. Особенное дело - холодно. И тяжело носить все эти вещи. Но я за войну даже подрос - по крайней мере мне не приходилось голодать. - Что? Ты ел трупы падших врагов? Аластор смеется, потом махает рукой, мол, не говори глупостей. - Это редко бывает возможным. Хотя немцы довольно мясные. Но в целом я, конечно, ел американцев. Я все время помогал в полевом госпитале, у меня и медаль за это есть. Но не думай, я патриот - я никогда не уродовал трупы. Кроме того, много чего остается после операций, и... Если бы Вокса могло стошнить, вероятно, его бы стошнило, но к счастью теперь это невозможно. - Ясно. Охренеть. - Но я ответил тебе честно, Винсент. Это много для тебя значит? С трудом Воксу удается кивнуть. Немного помогает (в каком-то извращенном смысле) то, как легко Аластор об этом говорит. Жизнь прожить - словно на пикник сходить. Аластор отпивает еще виски и снова прикасается губами ровно к тому месту, которое Вокс так старательно облизывал. - Наверное, у тебя септическая пасть, - говорит Вокс. - Наверняка. А у тебя мордочка мультяшной акулы. Путь всякой плоти. Ну, что-то я устал. Отвези-ка теперь меня домой. Он так шатается, что Воксу хочется взять его на руки и донести до машины. Было бы быстрее и уж точно приятнее. Всю дорогу Аластор лежит на заднем сиденье его машины, он то спит, то вытягивает и разглядывает свою руку. - Иногда мне кажется, - говорит он вдруг. - Что на мне есть перчатки. Иногда я даже пытаюсь их снять. Воксу хочется увезти его куда угодно и обязательно далеко, но Вокс везет его туда, где Аластор сейчас живет. Вокс не уверен, что у Аластора есть дом или даже понимание того, что такое дом. Вокс провожает его до самой двери, и, когда она захлопывается перед его носом, становится тоскливо до невозможности - как брошенной собаке. Забавно, что Вокс уже начал забывать свое лицо, а вот лицо мультяшной акулы, озвученной им между вторником и четвергом, останется с ним навсегда. По крайней мере, оно выразительное. Вокс садится за руль, уже так поздно, а завтра на работу - рано. Все это выматывает, но после смерти Вокс может, наконец, не спать по трое суток без особенных последствий, особенно, если подключает себя. Уехать не получается даже, когда в окне Аластора, наконец, гаснет свет. Минут через пятнадцать Вокс выходит, открывает дверь и ложится на заднее сиденье, туда, где валялся Аластор. Там он мастурбирует до тех пор, пока в глазах не темнеет - хотя, что удивительно, на самом деле наступает рассвет.