Женя и Тэкджу (кодовое имя Анастасия)

Примечание от автора: Я буду писать за Женю от первого лица, как например я и так далее.(Просто так удобнее) Глава 1 Метка Ненависти Теплый, неровный свет от камина отбрасывал длинные, пляшущие тени по комнате, смягчая острые углы мебели и делая воздух густым от тепла и тишины. Я чувствовал вес его взгляда на себе, тяжелый и неотрывный, как физическое давление на затылок. Страница книги под моими пальцами была шероховатой, и я полностью погрузился в текст, делая вид, что не замечаю бурю, назревающую в трех метрах от меня. Притворяться, что его не существует, — это тоже форма власти, возможно, самая раздражающая для него. Тэкджу сидел напротив, застывший в кресле, но все его существо было напряжено до предела. Его смуглая кожа отливала золотом в огненном свете, а карие глаза, обычно такие выразительные, сейчас были сужены до двух угольков, пылающих чистой, неразбавленной ненавистью. Он сжимал и разжимал кулаки на коленях, костяшки побелели от усилия. Резкий, дребезжащий удар о древесину журнального столика разорвал тишину. Я даже не вздрогнул, просто медленно перевернул страницу. Звук его скрипящих зубов был почти слышен. — Ты специально делаешь вид, что меня нет здесь? — его голос сорвался с низкого, хриплого шепота на рычание. — Достал уже твоя игра, Богданов. Отвечай, когда на тебя смотрят. Я наконец поднял взгляд от книги, встретив его горящий взор. Его челюсть была так напряжена, что я почти видел, как двигается мускул на скуле. — Что ты хочешь? — спросил я, и мой голос прозвучал нарочито спокойно, ровно, контрастируя с его бурей. Я не отводил взгляда, давая ему понять, что вижу его, но его ярость — всего лишь фоновый шум. Он резко вскочил на ноги. Весь его корпус вибрировал от сдерживаемой ярости. Его кулак со звоном обрушился на столешницу снова, заставляя дребезжать стекло. — Хочу, чтобы ты наконец оставил меня в покое! — прошипел он, и слова вырывались из него, как пар из перегретого котла. — Когда ты поймешь, что я не твоя собственность, Богданов? Уголок моих губ непроизвольно дрогнул. Я усмехнулся, коротко и тихо, и снова опустил глаза на книгу, демонстративно отстраняясь. Этот звук, эта насмешка, казалось, переломила его последние остатки самообладания. В следующее мгновение он уже был рядом. Тепло его тела влилось в мое личное пространство, а горячее, прерывистое дыхание обожгло мочку моего уха. Он навис над спинкой моего кресла, его грудь едва не касалась моей спины. — Что смешного, а? — его шепот был грубым, полным яда. — Думаешь, это все смешно, когда ты разрушил всю мою жизнь? Ответь, сука. Я полностью оторвался от книги, откинув голову на спинку кресла, чтобы встретиться с его взглядом сверху вниз. Его глаза были дикими. — Очень даже смешно, — произнес я просто, наблюдая, как эти слова добивают его. Он отшатнулся от меня, и с размаху, с криком чистой ярости, его кулак врезался в каменную полку камина. Раздался сухой, отвратительный треск, и осколок камня отлетел в сторону, приземлившись на ковер с глухим стуком. Его губы искривились в беззвучном рыке, лицо исказилось от злобы. — Смешно, да? — он выплюнул слова, вытирая окровавленные костяшки о бедро. — Я вырежу твою поганую ухмылку, Богданов. Ты не смеешь надо мной смеяться. Этого было достаточно. Я медленно закрыл книгу, отложил ее в сторону и поднялся. Он замер, его тело instinctively напряглось для боя, плечи расправились, кулаки сжались. Но он не ожидал скорости. Я двинулся вперед, поймал его за предплечье и плечо, используя его собственный импульс и вес, и резко заломил его на диван. Подушки с мягким стуком упали на пол. Я опустился сверху, коленями зажимая его бедра, одной рукой прижимая его запястье к дивану. Он дернулся изо всех сил, его мускулы напряглись до каменной твердости под моими руками, под кожей ходили желваки. Его борьба была отчаянной, животной. — Отпусти меня, мразь! — он вырывался, его голос сорвался на высокую, почти истерическую ноту. — Что ты еще задумал, сволочь?! Не смей ко мне прикасаться! Я просто смотрел на него, наблюдая, как буря бушует в нем, пока он беспомощно бьется подо мной. Затем я свободной рукой взял его за подбородок, крепко, заставляя его прекратить метать головой, и потянул его лицо к своему. — Успокойся, — сказал я, и мой голос прозвучал почти как предупреждение. Он замер на мгновение, его широкие глаза бешено метались по моему лицу, и тогда он яростно вырвал подбородок из моей хватки. — Не трогай меня, ублюдок! — закричал он, слюна брызнула из его уголков губ. — Никогда не прикасайся так ко мне. Я не успокоюсь, пока ты будешь дышать рядом со мной! Его ненависть была почти осязаемой, живым существом, бьющимся между нами. Я покачал головой, ощущая странное, почти отеческое разочарование. — Я-то думал, ты умен, — произнес я тихо, все еще глядя на него сверху вниз, — но ошибся. Дурачок дурачком... Я хмыкнул, и этот звук, должно быть, стал последней каплей. Его глаза сузились до щелочек, и прежде чем я успел среагировать, он резко плюнул мне прямо в лицо. Теплая, влажная масса ударила мне по щеке. Он дрожал всем телом, его зубы были стиснуты до скрипа. — Пошел нахуй, Богданов! — просипел он. — Ты никогда не узнаешь, что у меня в голове — и не заслуживаешь этого знать, русская сволочь! Я закрыл глаза на секунду, ощущая, как мои собственные зубы сжимаются. Гнев, холодный и острый, впервые за вечер кольнул меня под ребра. Я открыл глаза, взгляд был тяжелым. Я дёрнул его за шею, притягивая его лицо к своему, и большим пальцем нажал на его кадык, не перекрывая дыхание полностью, но давая понять, что могу. — Слизывай, — приказал я тихо, ледяным тоном, — пока я тебя не задушил к чертям. Он хрипло задыхался, его шея напряглась под моей рукой, а глаза налились кровью от унижения и негодования. Он попытался вырваться, но моя хватка была железной. — Ты сдохнешь за это, ублюдок... я... я убью тебя... — его голос прерывался, слабея от недостатка воздуха, но в нем все еще тлела неугасимая ненависть. — Слизывай, — повторил я, не меняя интонации. Он дернулся еще раз, отчаянно, чувствуя, как мой палец давит сильнее, и затем сдался. Его тело обмякло подо мной на долю секунды. Он неохотно прикусил свою собственную окровавленную губу, отчего на ней выступила fresh капля. Его взгляд был устремлен куда-то за мою голову, отказываясь встречаться с моим. Затем он наклонился вперед, его движение было резким, грубым, лишенным всякой грации. Шершавый, горячий язык скользнул по моей щеке, убирая его же плевок. Ощущение было отвратительным и интимным одновременно. — Доволен теперь, ты, гребаный ублюдок? — его голос был хриплым, полным сломленной гордости и яда. — Вполне, — я убрал руку с его горла, все еще глядя на него с этой жуткой близости. И именно тогда он двинулся. Молниеносно, как змея. Его голова рванулась вперед, и его зубы впились мне в щеку. Не просто укусили — впились с такой силой, с такой яростью, что боль, острая и жгучая, пронзила меня до самой кости. Я отшатнулся, инстинктивно отпуская его. Он откинулся назад на диван, его подбородок был дерзко вздернут, а на его губах алела моя кровь. Его глаза, наконец встретившие мои, пылали неприкрытой, почти торжествующей ненавистью. — Это тебе за все, Богданов, — выдохнул он, и его грудь тяжело вздымалась. — Запомни этот след — я никогда не стану твоим, сколько бы ты меня не ломал. Боль пульсировала на моей щеке. Я не сводил с него глаз, наблюдая за его диким, окровавленным триумфом. И тогда я сделал то, чего он явно не ожидал. Я наклонился, стирая дистанцию, которую он только что создал, и провел языком по его губам, слизывая его собственную кровь и мою. Соленый, медный вкус заполнил мой рот. Он замер, абсолютно ошеломленный. По всему его телу пробежала дрожь — не только отвращения, но и чего-то еще, какого-то непонятного, животного напряжения, которое заставило его резко отвернуть голову, словно обожженного. — Отвали от меня, сука, — прошипел он, но в его голосе уже не было прежней силы, только смущение и растерянность. — Ненавижу твои прикосновения, ублюдок. Когда ты наконец оставишь меня в покое. Я медленно отступил, затем легонько, почти по-отечески похлопал его по непораненной щеке. — Ты и вправду не особо-то и умен... — произнес я с притворной грустью. — Собственно, я думал, что агенты из Кореи умны.. Он резко, с отвращением, ударил мою руку в сторону. Его костяшки снова побелели. — Не смей трогать меня своими грязными руками, — он выплюнул слова. — Ты просто поганый оккупант, Богданов, и твое мнение меня ебет мало. Я смотрел на него несколько секунд, наблюдая, как его ярость снова поднимается, как щетина на спине у шакала. И тогда я изменил тактику. Я произнес следующую фразу на чистом, беглом корейском, и наблюдал, как его глаза расширились от чистого шока. Он застыл, его гневная маска на мгновение сползла, обнажив растерянность под ней. «Кем бы я ни был, я куда умнее и нужнее тебя, — сказал я спокойно на его родном языке. — Я знаю куда более языков, чем ты, и хотя бы умею держать эмоции под контролем». Он проглотил воздух, его челюсть сжалась так сильно, что я снова услышал тот самый скрип. Шок сменился новой, еще более яростной волной гнева, потому что я задел его на еще более глубоком, личном уровне. — Ты думаешь, это произведет на меня впечатление, мразь? — он перешел обратно на русский, его голос дрожал от злости. — Лучше следи за своей шеей, потому что в следующий раз я не просто укушу, а перегрызу её. Я не стал отвечать. Вместо этого я потянулся к маленькому настенному зеркалу рядом с камином и повернул его, чтобы увидеть свое отражение. На скуле, уже покрасневшей и припухшей, четко виднелся отпечаток его зубов — идеальный, яростный полукруг. Я хмыкнул, оценивая ущерб. Тэкджу скрестил руки на груди, его поза выражала презрение, но его напряженные плечи выдавали его. — След останется навсегда, Богданов, — заявил он, кривя губу. — Как напоминание тому, что ты до сих пор не смог меня сломать. Нравится? — Дурак... — я покачал головой, все еще глядя в зеркало. — Сам подумай, как он выглядит. — Мне плевать, как он выглядит! — он выпалил, его самообладание снова начало трещать. — Главное, что он будет напоминать тебе каждый день, что я не твоя вещь. А если тебе что-то не нравится — убей меня, но не ной. Я наблюдал, как края укуса начали постепенно синеть, приобретая отчетливый оттенок засоса. Глубокий, почти интимный след. Я тяжело вздохнул, опуская зеркало. Тэкджу зло ухмыльнулся, видя мою реакцию. Он подался немного вперед, так что наши лица снова оказались опасно близко. — Теперь все увидят, какой ты «непобедимый» Богданов с отметиной от меня на щеке, — прошипел он, и его дыхание пахло кровью и гневом. — Нравится? Выглядит как настоящий засос, не правда ли? — Ну и что ты этим добился? — спросил я, и в моем голосе впервые за вечер прозвучала искренняя усталость от этой игры. Он расправил плечи, его взгляд стал дерзким, почти ликующим. — Я уже добился того, что хотел, — заявил он. — Теперь ты всегда будешь помнить, что под моей кожей ты все еще оставляешь след. И никто не отнимет этого у меня. Тишина повисла между нами, тяжелая и густая, как дым от камина. Я посмотрел на него — на его разгоряченное, разъяренное лицо, на следы борьбы на его шее, на его глаза, все еще полные непокорности. И я наклонился к нему так близко, что наши лбы почти соприкоснулись. — Я не отмечаю своих игрушек, — прошептал я ему прямо в губы, мой голос был тихим, холодным и абсолютно четким. И затем я спокойно поднялся, намереваясь выйти из комнаты, оставив его одного с моими словами, которые должны были ужалить куда больнее, чем любой укус.