Профессор воспитывает студента

В кабинете старого особняка на окраине Лондона пахло старой кожей, полированным деревом и едва уловимым ароматом дорогого табака. Высокие книжные шкафы из тёмного дуба тянулись до потолка, набитые томами в кожаных переплётах. За большим массивным столом, заваленным бумагами и серебряным письменным прибором, как обычно сидел профессор Генри Эшворт — один из самых строгих и уважаемых преподавателей истории древнего мира в университете. Сегодня стол был почти пуст. Только чашка остывшего кофе, несколько книг и тонкая серебряная ручка дополняли поверхность стола. Профессор стоял слева, в своём любимом коричневом твидовом костюме, с белым платком в нагрудном кармане и тёмно-бордовым галстуком. Ему было сорок семь. Седеющие виски, аккуратная борода, усталый, но проницательный взгляд. В правой руке он держал длинный, гибкий прут из берёзы — тонкий, почти изящный, но отлично знакомый всем, кто когда-либо проходил через его «воспитательные беседы». Вплотную к столу, спиной к профессору и к комнате, стоял Марк Рейнольдс. Марк был студентом последнего курса, капитаном университетской команды по регби, обладателем тела, которое казалось высеченным из мрамора античного атлета. Ростом под метр девяносто пять, с плечами, которые едва помещались в дверной проём, и спиной, покрытой рельефными мышцами. Сейчас его мощные руки были подняты вверх и сцеплены за головой, пальцы переплетены на коротко стриженном затылке. Он стоял абсолютно обнажённый, широко расставив ноги, слегка наклонившись вперёд и опираясь бёдрами о край массивного дубового стола. Кожа блестела от пота, а спина и ягодицы пылали ярко-алым. Свежие, чёткие полосы пересекали мощные мышцы половинок горизонтально и наискосок. Некоторые уже начали набухать, превращаясь в рельефные рубцы. Марк тяжело дышал, грудь вздымалась, но он не издавал ни звука. Только едва слышное, прерывистое сопение вырывалось сквозь стиснутые зубы. — Двадцать семь, — спокойно произнёс профессор Эшворт низким, бархатным голосом. — Ты пропустил двадцать семь лекций за семестр, Рейнольдс. Двадцать семь. И это не считая тех случаев, когда ты являлся, но спал на заднем ряду или откровенно болтал с приятелями. Он сделал шаг ближе. Кончик берёзового прута слегка коснулся горячей, пылающей правой ягодицы студента. Марк невольно напрягся, мышцы на спине и руках вздулись ещё сильнее.— Я лично предупреждал тебя трижды. В устной и письменной форме. Ты подписывался каждый раз под тем, что понимаешь последствия. — Да, сэр… — глухо ответил Марк. Голос у него был низкий, чуть хриплый от напряжения. — И всё равно продолжал вести себя как избалованный мальчишка, который считает, что его мускулы и спортивные заслуги ставят его выше правил. Профессор медленно провёл прутом по левой ягодице, словно выбирая место для следующего удара. Марк вздрогнул всем телом. Красные полосы на его коже казались почти светящимися на фоне бледной кожи спины. — Сегодня мы исправим это раз и навсегда. Профессор Эшворт отошёл на шаг, примериваясь. Он всегда делал это неспешно. Не из садизма — хотя некоторые студенты шептались именно так, — а из принципа. Наказание должно быть осмысленным, должно запомниться и оставить след не только на теле, но и в сознании. Прут свистнул в воздухе. Шшшш-ХЛЁСТ! Звук был резкий, сухой, как щелчок бича. Марк дёрнулся вперёд, но удержался, вцепившись пальцами в затылок ещё сильнее. Новая ярко-красная полоса легла точно параллельно предыдущим, чуть выше, пересекая верхнюю часть обеих ягодиц. — Двадцать восемь, — спокойно сказал профессор. Марк выдохнул сквозь зубы. — Спасибо, сэр… Благодарность была частью ритуала. Он знал правила, знал их уже давно. Знал, что этой встречи было не избежать, но юношеская легкомысленность гнала это понимание, когда он прогуливал лекции. Следующий удар пришёлся чуть ниже. Прут обжёг кожу с такой силой, что Марк невольно привстал на носки. Мощные мышцы ягодиц сжались, пытаясь защититься, но это только сделало боль острее. — Двадцать девять. — Спасибо, сэр… Голос Марка уже начал дрожать. Двадцать девять раз Марк пожалел о своих проступках, двадцать девять обещаний пронеслось у него в голове. Профессор обошёл стол, чтобы лучше видеть лицо студента. Марк был красен, пот стекал по вискам, челюсть была крепко сжата. Но глаза — глаза оставались ясными. В них не было злости. Только стыд и упрямая решимость выдержать всё до конца. — Ты ведь мог просто прийти и поговорить со мной как мужчина, Рейнольдс. Вместо этого ты прятался за своими товарищами по команде, за вечеринками, за тем, что «все так делают». Шшшш-ХЛЁСТ! Тридцатый удар. На этот раз прут задел уже чувствительную нижнюю часть ягодиц, где кожа особенно тонкая. Марк не смог сдержать короткий, сдавленный стон. — Тридцать. Спасибо, сэр… Генри Эшворт остановился. Положил прут на стол и внимательно посмотрел на студента. — Развернись. Марк медленно опустил руки. Мышцы плеч и рук были напряжены до предела. Он повернулся лицом к профессору. Теперь стало видно всё. Широкую грудь, рельефный пресс, мощные бёдра... и то, что Марк, несмотря на боль и унижение, был сильно возбуждён. Его член стоял торчком, головка блестела от предэякулята. Он не пытался прикрыться — знал, что это только ухудшит дело. Профессор посмотрел вниз, потом снова в глаза студенту. — Вижу, ты всё ещё не научился контролировать себя полностью. Марк опустил взгляд. — Извините, сэр… — Не извиняйся. Просто прими это как часть урока. Генри взял со стола тонкую линейку из чёрного дерева — ещё один инструмент из его «коллекции». Подошёл ближе и трижды ударил ею по напряжённому члену Марка. Тот дёрнулся. — Ты думаешь, что боль — это самое страшное, что я могу с тобой сделать? — Нет, сэр… — Правильно. Самое страшное — не боль. Это понимание, что разочаровал не только меня, но и подвёл самого себя. Он вернул линейку на место и снова взял прут. — Развернись обратно. Руки за голову. Ноги шире. Марк послушно выполнил приказ. Теперь его пылающие ягодицы были полностью открыты. Кожа горела так, что казалось, будто по ней провели раскалённым железом. Следующие десять ударов профессор нанёс с особой тщательностью — медленно, точно, давая Марку время прочувствовать каждый. После тридцать пятого студент уже не мог стоять неподвижно. Его мощное тело дрожало, ноги подкашивались, дыхание превратилось в прерывистые всхлипы. — Тридцать шесть… С-спасибо, сэр… — голос Марка сорвался. Профессор Эшворт остановился. Подошёл вплотную, положил ладонь на пылающую правую ягодицу студента. Кожа была невероятно горячей. Марк вздрогнул от прикосновения. — Ты держишься достойно, — тихо сказал профессор. — Но мы ещё не закончили. Надеюсь, ты выдержишь. — Я… выдержу, сэр. — Знаю, что выдержишь. Потому что ты уже не тот мальчишка, который пропускал лекции. Ты уже почти мужчина. Он отошёл и продолжил. Каждый новый удар теперь сопровождался тихим, почти животным стоном Марка. Его ягодицы превратились в сплошное море алого и багрового. Полосы накладывались одна на другую, образуя густую сетку. Несколько раз прут задел верхнюю часть бёдер — особенно чувствительное место. После сорокового удара Марк уже не мог сдерживать слёзы. Они катились по его щекам молча, без всхлипов. Профессор заметил это, но ничего не сказал. Только слегка смягчил силу последних трёх ударов. Когда наконец прозвучало «Сорок семь. Спасибо, сэр…», Марк стоял, тяжело дыша, весь дрожа. Его руки всё ещё были сцеплены за головой. Колени подгибались. Генри положил прут на стол. — Можешь опустить руки. Марк медленно опустил их. Лицо его было мокрым от слёз и пота, но взгляд был ясным и гордым. Профессор достал из ящика стола небольшую баночку с охлаждающим кремом. — Наклонись над столом. Марк послушно лёг грудью на прохладную поверхность стола, широко расставив ноги. Профессор осторожно, почти нежно, начал втирать крем в пылающую кожу. Марк шипел сквозь зубы, но не двигался. — Завтра ты придёшь на лекцию в восемь утра. Сядешь на первый ряд. И будешь записывать каждое слово. После лекции останешься и перепишешь все пропущенные конспекты. Понял?— Да, сэр… — И если я хоть раз услышу, что ты снова начал прогуливать или вести себя как раньше…Генри слегка сжал пальцами одну из самых ярких полос. Марк тихо застонал. — …мы повторим всё это. Только в два раза строже. И без крема в конце. — Я понял, сэр. Больше этого не повторится. Профессор закончил наносить крем, вытер руки о белый платок и отступил. — Можешь одеваться. Или… если хочешь остаться ещё на несколько минут и прийти в себя. Марк выпрямился. Его член всё ещё стоял, хотя и не так агрессивно, как раньше. Он посмотрел на профессора долгим взглядом. — Можно… остаться ненадолго, сэр? Генри Эшворт едва заметно улыбнулся уголком губ — впервые за весь вечер.— Можно. Садись в кресло, только осторожно. Марк осторожно опустился в большое кожаное кресло профессора. Сморщился, когда горящая кожа коснулась прохладной кожи сиденья, но потом расслабился. Профессор сел напротив, на край стола, и налил в две чашки виски из графинчика. Они молчали долго, только тиканье старинных часов и потрескивание дров в камине нарушали тишину. Наконец Марк тихо сказал: — Я действительно… думал, что смогу так продолжать. Что мне всё сойдёт с рук. — Многие так думают. До определённого момента. — Спасибо, что не сдались на мне, сэр. Генри посмотрел на него поверх очков. — Я никогда не сдаюсь на тех, кто стоит того, Рейнольдс. А ты стоишь. Просто иногда тебе нужно… напоминание. Марк кивнул. По его лицу всё ещё текли остатки слёз, но он улыбался — устало, но искренне.— Следующий семестр я буду лучшим студентом на вашем курсе. Обещаю. — Я буду проверять, — спокойно ответил профессор и сделал глоток виски. — И не только на лекциях. Марк покраснел ещё сильнее, чем его собственная задница. — Да, сэр. За окном кабинета уже сгущались сумерки. Старый особняк стоял тихо и величественно, храня свои секреты. А внутри, в тёплом свете зелёной лампы, два мужчины — один строгий, взрослый, другой молодой, только начинающий взрослеть — сидели и молчали. Между ними висело то особенное, почти священное молчание, которое возникает только после чего-то настоящего и честного. И оба знали: завтра всё начнётся уже по-другому.