Я выбираю тебя

Угольно-вороной жеребец на полной скорости влетел в ворота, чуть не сбив дозорных, и встал как вкопанный, позволив наезднику одним слитным движением соскользнуть на землю. Со двора всех как ветром сдуло — красные с желтыми кончиками волосы отпугивали людей вернее, чем Сэцубун демонов. Хотя в схватке демона с Такииши большинство поставило бы на Такииши. Сугишита сглотнул и шагнул вперед, глядя на заляпанную кровью одежду и обмирая от страха. От альфы ничем не пахло. Совсем. — Где Хадзиме? Золотые глаза казались мертвыми. — Умемия-сан с Хиираги-саном вчера вернулись под утро, и… — Я здесь, Чика! Чика бросил в Сугишиту поводья и мгновенно забыл о нем, переключившись на спускающегося по ступенькам Умемию, на ходу завязывающего оби. Из-за его плеча нервно выглядывал Хиираги. — Если бы я знал, что ты собираешься к нам, то встретил бы тебя в более подобающем… — улыбка сползла с лица Умемии, когда он разглядел гостя внимательней. — Боги, что… Где твоя охрана? Где Эндо? — Я один. — Почему на тебе кровь? — Умемия отдал распоряжение, и Хиираги метнулся обратно в дом, одеваться и собирать людей. — Чика, что произошло? Чья эта кровь? — Напали возле реки. Умемия медленно кивнул. Похоже, с пришлой бандой разбойников проблема решилась сама собой. В том, что это та самая банда, про которую вчера доложили патрульные, сомнений не было — в этой части страны герб Нороши и их бешеного главу знали все. — Ты никогда не покидаешь земель клана один. Что случилось? — Наедине. — Да, конечно. Прости.

***

Цубаки не подвел, им никто не встретился по пути. У купели ждали чистая одежда, горячая вода и отрезы грубого шелка. Умемия усадил Чику и начал осторожно раздевать, стараясь не касаться тела. Тянущее чувство за грудиной немного отпустило, по крайней мере физически Чика был цел. А вот одежду его как в кровь окунули. И ножны оказались пустыми. Умемия не знал, что и думать: десять разбойников или сто — Чика положил бы их играючи, не запачкавшись. Он не умел и никогда не пытался учиться контролировать запах. А еще никогда бы не бросил меч. Да что же у Нороши такого произошло, во имя всех богов?! Чика не реагировал ни на что и казался бессловесной куклой. Окунув в горячую воду кусок шелка, Умемия начал осторожно вытирать с его лица брызги крови. По-хорошему, конечно, это было не дело главы, но Чика на полном серьезе считал род Такииши божественным и слуг, имевших право к нему прикасаться, не рискуя остаться без руки, можно было пересчитать по пальцам. И уж точно Умемия не собирался подпускать к Чике ни омег, ни женщин, в каком бы состоянии тот ни был! Будь он с Эндо, проблемы бы не было, Эндо был Чике и нянькой, и личным слугой, и по сути управлял за него Нороши, не имея собственной воли. Но Эндо здесь не было, так что пришлось приводить Чику в порядок самостоятельно. — Чика? Никакой реакции. Умемия бросил окрасившийся красным шелк в корзину и взял в руки новый. — Послушай, тебе нужно отпустить запах. Твое тело сейчас отключится. Никакой реакции. — Боги, подай хоть знак, что ты меня слышишь! Или я пошлю кого-нибудь к Нороши. Мне нужно знать, что произошло, ты же понимаешь. Долгая тишина. Умемия уже и вправду решил отправлять гонца, когда Чика закрыл глаза и прошептал: — Не отправляй. Значит, что-то произошло в клане. В корзину полетел второй кусок шелка. — Рад, что ты снова со мной. На вас напали? — Нет. Логично. Предположение в принципе глупое, но спросить он был должен. Умемия закончил оттирать от крови ладони и помог Чике подняться. — Встань, хакама тоже нужно снять, — он опустился на колени, размышляя. Что могло настолько подкосить Чику? — Эндо в порядке? Харука? Чика застыл. Умемия на мгновение тоже перестал дышать. Боги! Только не говорите, что… Боль и вина разлились по предбаннику раскаленным ржавым металлом. Тело Чики, наконец, не выдержало. Он вцепился в плечи Умемии, покачнулся, и упал ему в руки.

***

В состоянии шока организм может заблокировать феромоны, но чем дольше это продлится, тем тяжелее будет откат, когда они вырвутся на свободу. Нужно будет время, чтобы восстановить баланс. Лекарь предположил, что запах Чики выровняется к вечеру, и после этого в течение часа он придет в сознание. Он оказался прав. Умемия поднял голову от свитков, вновь почувствовав в воздухе ржавчину. Чика, отмытый и одетый в чистую хлопковую юкату, безучастно смотрел в потолок. — Лекарь сказал, что когда ты проснешься, тебе обязательно нужно будет поесть. — Я не хочу есть. — Значит, я тебя заставлю, — Умемия вздохнул и уселся рядом с футоном. — Расскажи мне, что случилось. Я не смогу помочь, если ты не расскажешь. Ты ведь за этим приехал? — Я не знаю, зачем приехал. Захотелось умереть — и я вспомнил о тебе. Чика казался безучастным, но ржавчина ползла по стенам, будто разъедая все, чего касалась. Умемия вздрогнул, досчитал про себя до десяти и ободряюще улыбнулся. — Ты приехал, потому что я твой единственный друг. Не считая Эндо. А друзья для того и нужны, чтобы помогать в беде. — Эндо мне не друг. Он моя тень. — Пусть так, — запах железа становился невыносим. Рот будто наполнился кровью и Умемию затошнило. Он сделал над собой усилие, сглотнул, и наклонился, ловя пустой взгляд. — Он жив? Почему ты уехал из поместья один? — Он жив, — помолчав, ответил Чика и Умемия облегченно перевел дух. Если Эндо бросился на защиту Харуки — а он наверняка бросился — Чика вполне мог его убить. — Я уехал один, потому что он не мог встать с футона. — Что ты с ним сделал? Новая вспышка вины вспыхнула и опала. — Я не хочу говорить об этом. Но он жив и он оправится. Значит, с Эндо ничего непоправимого не произошло. Чего бы не сделал Чика, Эндо простит. Воспитанный как религиозный фанатик своего огненного божества, Чике Эндо простит все. И как ни боялся этого Умемия, тогда получалось, что дело не в Эндо. — Харука… — Я взял бы Харуку вчера, если бы Эндо меня не остановил, — ровным голосом ответил Чика но мебель в комнате будто осыпалась ржавыми хлопьями, подняв пыль и от этой пыли можно было задохнуться. — Я перебрал, прижал его к стене и… Не выдержав, Умемия встал и открыл окно. Он привык к раскаленному бешенству Чики или его ледяным по-детски глупым обидам — потерявший отца в двенадцать лет и слишком рано ставший главой, Чика часто напоминал так и не повзрослевшего избалованного ребенка — но эта ржавая вина, казалось, вот-вот разъест ему внутренности, и собственные потроха тоже осыпятся хлопьями, превратившись в труху. Умемия не знал, что Чика в принципе способен чувствовать себя виноватым. Никогда еще он не был так похож на нормального человека. Впрочем, брат был его единственной слабостью. Других у Чики не водилось. Назвать слабостью Эндо не поворачивался язык. — Я никогда больше не буду пить, — донеслось с футона, и Умемия потряс головой. От свежего воздуха в мозгах прояснилось, а кровь больше не ощущалась на языке. — Но ты ведь этого не сделал, — отдышавшись, Умемия вытащил из слов Чики самое главное. Он вернулся к футону, оставив окно открытым и снова сел рядом. — Ты сорвался, но самого непоправимого не произошло. — Он боялся меня, Хадзиме. Его ужас тек у меня между пальцами, заливался мне в рот с одуряюще пахнущей кожи, лихорадочно бился пульсом под моими ладонями. Трепыхающаяся птаха, которой так сладко и легко сломать шею. Его страх так вкусно пах. Он никогда не забудет этого страха. И я тоже никогда не забуду. И я ничего так не хочу, как почувствовать его снова. Умемия не знал, что сказать. Боги бывают чудовищно несправедливы: обычно братья и сестры пахнут друг для друга нейтрально. Что и когда повернулось в божественном наследнике божественного рода, спрятано в сумраке истории, но став главой, Чика попрал все традиции, взявшись воспитывать из маленького брата-омеги бету. И у него хорошо получалось до той поры, пока Харука не расцвел. Бывает, очень редко бывает, что омега пахнет для альфы так, что сознание отключается полностью, оставляя вместо себя одну похоть. Но никогда прежде Умемия не слышал о том, чтобы подобное случалось между родными братьями. — Ты был прав, Хадзиме. Я должен его отпустить. Иначе я сорвусь, и боги проклянут Такииши. Но он не сможет жить омегой. Жить бесправным куском мяса для утех — он не сможет. А я не смогу смотреть на это — даже издалека. Он наложит на себя руки, и я убью его альфу, а его дом и всех в доме сожгу дотла. И тогда император решит, что ему не нужны клинки, оборачивающиеся против своих, и боги все равно проклянут… — Остановись. Выносить это дальше было выше сил человеческих. Чика не терпел, когда перекрывали его запах, и в нормальное время еще вопрос, кто бы из них кого стер, но сейчас Чика был слаб, а Умемии нужна была ясная голова. Над залитой кровью пустыней зашумел лес. Чика не сопротивлялся, и это пугало сильнее первоначального шока и долгого обморока. Умемия собрался с духом. В принципе, они с Цубаки давно обсудили такую возможность. — Подари его мне. — Что? Железо попыталось пробиться сквозь древесину, но Умемия надавил, и Чика снова подчинился. Он приподнялся на локтях, глядя на Умемию широко раскрытыми изумленными глазами. — У тебя не так много вариантов, подходящих по чистоте крови. И нет времени искать другие. Один раз ты сорвался, значит, рано или поздно, сорвешься еще раз, и скорее рано, чем поздно. Харуку нужно убрать из твоего дома как можно скорее, пока не произошло непоправимое. Омега без альфы умрет, бетой ему не жить. Я с самого начала говорил, что твоя затея обречена на провал, что даже кровь Такииши не сможет противиться природе, но ты не слушал меня. Ты знаешь, что я никогда не считал омег вещами. Подари Харуку мне. Я сумею заново научить его жить в этом мире и примирить с самим собой. Чика молчал, и что плескалось в его золотых глазах, понять было невозможно. — После того, как он примет метку, его запах немного изменится. Мы друзья и, скорее всего, ты перестанешь сходить с ума, когда к запаху Харуки примешается мой. Но даже если нет… Одно дело вожделеть того, кто постоянно рядом и в полной твоей власти, и совсем другое того, кого видишь редко и кто принадлежит другому. Уверен, в любом случае рвать отношения полностью вам не придется. — Я могу отдать его Эндо. Он просил, но… — Но ты отказал. — Кровь Такииши священна. Дети от этого брака были бы запятнаны. — Не так уж и запятнаны. Тень нового главы воспитывается из рода, чью чистоту вы блюдете так же яростно, как собственную. Родословная Эндо нельзя плоха, плохо другое. Эндо женится на том, на кого ты укажешь, и заделает ему ребенка тогда, когда ты скажешь. Будущую тень для твоего старшего сына. Вряд ли ты хочешь такой судьбы для сына Харуки. И второе: Эндо сам под твоей меткой. Что он сделает, если ты прикажешь ему привести Харуку в твою постель, а? Чика лег обратно и задумался. — В твоем клане омеги общие, — наконец ответил он, снова посмотрев на Умемию. — И кому принадлежать, решают сами. Я не позволю… Умемия мысленно скрестил пальцы: — Харука будет только моим, обещаю. Ему я выбора не оставлю. — Ты не знаешь ни как он выглядит, ни как пахнет, ни как себя ведет. Что, если ты его не захочешь? Что тогда? — Его воспитывал Эндо, и я примерно представляю, что получилось, — усмехнулся Умемия. — Что касается остального… Мы не узнаем, пока не попробуем. Чика, пожалуйста, давай попробуем. — А Цубакино? — Ты серьезно? У тебя самого одиннадцать официальных наложников, не считая тех, кто и вовсе без статуса! — И ни на ком из них я не женат. — Потому что еще не выбрал отца своим детям. — Харука наложником не будет. Да что ж такое. — Закон позволяет иметь больше одного супруга. Если Харука подойдет мне, я женюсь на нем. Но Цубаки останется старшим. Чика молчал, нахмурившись. Умемия вздохнул. Говорить об этом не хотелось, но… — Цубаки бесплоден. Я все равно бы взял еще одного супруга со временем. Если он подойдет, Харука станет тем, кто подарит мне детей. Такой расклад тебя устроит? Чика закрыл глаза. — Ты ведь понимаешь, что если он сломается, или с ним что-то случится, я просто тебя убью? — Понимаю. Я готов рискнуть. — Почему? Чика впился в него взглядом и железо прорезало деревья, отрезая их от неба и погребая под собой. И на этот раз подчинился уже Умемия, потому что следов ржавчины в металле больше не было. — Потому что ты мой друг. И потому что Харука не виноват ни в чем. Ты же знаешь, в Бофурин найдется место каждому. Чика фыркнул. — Твоя жертвенность глупа, но сейчас она мне на руку. В моем доме омега вещь, как и в большинстве домов. Примерив эту роль на себя, Харука замкнулся и начал ломаться. Если жить ему омегой… Да, твой дом подходит лучше всего. Хорошо, Хадзиме. Давай попробуем.

***

За Чикой закрылись ворота. Цубаки подошел со спины, попытался обнять, но Умемия перехватил его руку, целуя ладонь и вслушиваясь в шепот камелий. — Никогда не думал, что увижу, как Чика падает в обморок. Пошли в онсен? Сегодня я не хочу ни о чем больше думать. — Ты ходишь по тонкому льду. — У меня отличный слух и хорошая координация. Я услышу, когда пойдут трещины, — Умемия потянул его за собой и Цубаки хмыкнул, послушавшись. — Тебе напомнить, как ты однажды провалился в озеро? — Мне было десять! — возмутился Умемия и Цубаки рассмеялся. — С тех пор мое искусство ходить по льду значительно улучшилось, знаешь ли! — Я серьезно. Ты ему соврал, — Цубаки вздохнул и переплел их пальцы. Камелии поникли, мазнув землю. — Я боюсь того, чем это может закончиться, Уме. Гнев Такииши страшен. — Он мой друг, — пожал плечами Умемия. — Я знаю его дольше, чем тебя. Уверен, я выкручусь. — Сколько бы лет не прошло, не понимаю, как ты можешь дружить с ним. Это все равно, что дружить с ядовитой змеей! — У меня изначально был выбор — стать его другом или стать врагом. Нейтралитета бы не вышло. Наши земли рядом, и я решил, что лучше пусть у меня будет еще один друг, чем еще один враг. — И ты единственный человек, который так решил. — И разве плохо получилось? — Да в общем, нет, — вынужден был признать Цубаки. Между Бофурин и Нороши был крепкий союз, делавший сильнее оба клана. — Но я все равно не могу простить ему его жестокость. Ты видел спину Нирея. Я никогда его не прощу! — Если бы мы с Чикой не были друзьями, Нирей давно уже был бы мертв. Как и многие другие. Я решил быть ближе к нему еще и поэтому. Чтобы сглаживать эту жестокость. И у меня получается, согласись. Сейчас Чика не оставляет у себя тех, кто не может получать удовольствие от боли. — Он просто позволяет тебе пристраивать свои сломанные игрушки, — Цубаки стиснул зубы и камелиевый сад накрыла гроза. — Ему на все и на всех плевать! — Это лучше, чем если бы они оставались в гареме, а то и вовсе были отданы воинам. Хвала богам, что сейчас дарить Чике омег перестали, а его самого вполне устраивают те, что есть. — Просто он помешался на Харуке, и остальные стали неинтересны. Не думал, что можно презирать кого-то еще больше, но вожделеть собственного брата! Иногда я сомневаюсь в том, что он вообще человек! — Тихо, тихо… успокойся, родной… — они остановились. Цубаки стоял раскрасневшийся, зло сверкая синими глазами, и Умемия снова поднес его руку к губам, целуя дрожащие пальцы. — Я много с чем согласен, но здесь, как раз, вины Чики нет. Это злая шутка богов, таким образом отнять у него единственного, кого он любит по настоящему. — Это не шутка, а наказание ему за все то, что он творил с другими! — Возможно, что и так. Умемия притянул Цубаки ближе и прижал носом к своей шее, поглаживая по волосам и успокаивающе урча… Тот жадно вдохнул и прильнул всем телом. Побитые дождем камелии дрожали на ветру. — Я все равно боюсь, Уме. — прошептал он еле слышно. — Ты соврал ему. Сегодня я понял, что и в этом демоне все же есть что-то человеческое, но то единственное, что делает его человеком, ты обманом у него забираешь! Да он никогда бы не согласился… — Согласился. Просто времени на уговоры не осталось совсем. Да если бы и не согласился, что бы это изменило? — Рука Уме замерла и Цубаки вопросительно поднял голову. — Ты сам сказал, Харука не виноват в том, какая кровь в нем течет. Разве ты передумал бы тогда? — Боги с тобой! — Цубики отпрянул и Умемию хлестнуло обидой. — Разумеется нет! Мальчик не виноват ни в чем, и я приму его в свое сердце так же, как принял Нирея! Расти вместе с полоумным Чикой и помешанном на своем хозяине Эндо… Да его теперь только заботой да любовью укутывать и ждать, пока перестанет кричать по ночам от кошмаров! — Харуку никто и пальцем не касался. Никогда. — Кроме Чики, напугавшего его до смерти! — Я же просил тебя не подслушивать, — в голосе Умемии не было упрека, и Цубаки сделал вид, что не услышал. — Иди сюда, Цубаки. Мы с тобой справимся, вместе. Как и всегда. Все будет хорошо.

***

— Ямато! — Харука, нервно нарезавший круги по своим покоям, радостно вскинулся, почувствовав себя босиком посреди только что вспаханной пашни, — Ты жив, боги! Никогда еще так не жалел о том, что мы не связаны напрямую! Я чуть не рехнулся, когда ты не пришел утром, но побоялся идти к тебе сам. А все, кого я за тобой посылал, вернулись с ответом, что не знают, где ты! — Да что со мной будет-то? Я живучий, как кошка, знаешь же. В первый раз, что ли? — Ямато доковылял до одного из сундуков и осторожно сел, скривившись. Земля под ногами потрескалась и заколола ступни. — Блядь, менять положение хуже всего. Лучше б стоять остался. Давно мне так не доставалось, конечно. Хотя, вру. Так мне вообще никогда не доставалось. Забавные ощущения, скажу я тебе. — В смысле, так? Что он с тобой сделал? — Харуке не понравилось, как прозвучали слова Ямато. — Пытался убить, чего же еще? — Ямато почесал затылок, коснулся фиолетовых синяков на шее и нервно хихикнул, глядя на свою руку. На запястьях кожа была почти черной. Остального тела было не видно под юкатой и Харука малодушно порадовался этому. — Странно, что ничего не сломано. Хоть какие-то следы разума в Чике вчера оставались. Все же мне сложнее быть полезным, когда я не могу нормально двигаться. — Прости, это я виноват, — Харука сник. — Я не должен был расслабляться, но в последние недели было почти как раньше, и я… — Брось, ты же не можешь навсегда похоронить себя здесь, — Ямато пожал плечами и снова скривился. —Тем более, что это все равно ничего не изменит, пока вы связаны меткой. Хару, я думаю, что сегодня Чика примет решение. Закончится ли следующий раз моей смертью или вашей близостью, и то и другое будет крахом Такииши. — Может, ты все же… Тело облил жар и Харуке захотелось провалиться в купальни. И утопиться там сразу, чего уж. — Нет, котеныш, — Ямато грустно улыбнулся. — Я ничего бы так не хотел, но нет. Если бы Чика не помешался на твоем запахе, возможно, однажды мы сумели бы его уговорить отдать тебя мне. Но еще с первой течки стало понятно, что тебе нельзя здесь оставаться. Мы балансировали на лезвии меча дольше, чем я думал, все же Такииши не сравнятся с обычными людьми, но, кажется, вчера наше время вышло. Я впервые в жизни увидел, как Чика испугался. — Я так надеялся, что он успокоится! — Он никогда не успокоится, — Ямато вздохнул. — Иди сюда. Харука сел рядом, вцепившись в покрытую искусной резьбой крышку, и Эндо накрыл его руку своей. — Это проклятье, Хару. Такииши потомки богов, но все же вы люди, и не можете полностью выжечь в себе человеческое. Это влечение полностью гасит разум. Просто похоть, превращающая тебя в зверя, у которого лишь одна цель и ради этой цели ты ни перед чем не остановишься. И чем чаще ты поддаешься этой похоти, чем больше становишься от нее зависим, тем меньше тебя интересует весь остальной мир. — Ты говоришь, будто… — Ты понял верно. — Ямато сжал руку так сильно, что Харука вздрогнул. На мгновение он почувствовал себя в душном каменном мешке, но ощущение тут же исчезло. — У меня был такой омега. Спрашивать было страшно, но Харуке казалось, что он уже знает ответ. — Что с ним стало? — Чика убил его, когда понял, что я увяз совсем. Харука неверяще уставился на Ямато. — Я не жалею, котеныш. Я как очнулся от дурмана. Это не имеет никакого отношения к любви, я же сказал. Но именно потому, что такое было со мной, я понимаю, что Чика не сможет справиться с этой похотью. И что единственная причина, по которой ты до сих пор жив, в том, что Чика по настоящему любит тебя. Если бы не это, брат ты ему или нет, после первой же течки ты был бы мертв. Ты сам знаешь с десяток ядов, не оставляющих следов, так что смерть списали бы на болезнь. — По… почему ты так думаешь? Какой… какой смысл убивать, если можно просто избавиться? У Харуки задрожали губы и Ямато прижал его к себе. Харука малодушно отмахнулся от впившихся в тело каменных шипов, и нашел под ними знакомый с детства запах тех самых разворошенных сбором урожая полей, вдоль которых они все втроем когда-то сбегали из поместья в нижний лес. — И всегда помнить, как ты для него опасен? — теплая ладонь Ямато привычно скользнула по волосам. — Я не думаю, что чужая метка это исправит. Чика это Чика. Любой другой просто убрал бы проблему с глаз, Чика же предпочел бы не рисковать совсем. — Боги… — Но этого не случилось. Чика любит тебя, котеныш. Никогда не забывай об этом. Ты его погибель, но ради этой любви он позволил тебе жить, и, верю, выберет тебе хороший дом. Скорее всего он вызовет тебя еще только раз, чтобы сказать об этом, и больше вы не увидитесь никогда. Харука прижался к Ямато еще теснее, обвил его руками, наплевав на то, как сильно тот пострадал, и расплакался. Сидели долго. Харуке казалось, что как только он разомкнет руки, прошлая жизнь окончательно рассыплется в прах. Казалось, что пока он держится за домашнюю юкату Ямато, все еще может волшебным образом стать хорошо. Ямато не спорил, только гладил по голове и обнимал в ответ. Когда солнце совсем уже подобралось к горизонту, а по углам разбежались тени, метка загорелась под кожей и связь натянулась. Харука отстранился и с ужасом посмотрел на Ямато. — Чика. Чика меня зовет.

***

Чика смотрел на сад. Даже не повернулся, когда Харука задвинул за собой перегородку и замер у входа, боясь подходить ближе. Минуты текли мучительно. Харука принюхался, пытаясь понять по запаху, что именно брат сейчас чувствует, но пахло нейтрально, как в клановой оружейной. Их последняя встреча встала перед глазами и Харуку передернуло. По крайней мере, сейчас находиться рядом было безопасно. Пугавших его до смерти ноток горячего масла в воздухе не было. — Я принял решение. Сердце трепыхнулось и заныло. — Я дарю тебя Умемии. Если близость с тобой ему понравится, ты присоединишься к его гарему. В противном случае, если он тебя отвергнет, ты вернешься сюда до тех пор, пока я не найду тебе другого альфу. «Ты никогда не будешь ничьей вещью. Я не позволю.» — Кровь Умемии чиста и союз с ним не осквернит нас. Бофурин не похож на Нороши, но Умемия поможет тебе освоиться. Он мой друг, и он мне это обещал. А теперь иди. Харука сжал кулаки. Вот так просто и холодно. Будто чужому, будто одному из слуг. Взгляд метнулся за плечо Чики, в сад. Встали в памяти костры, что для них разжигал Ямато. Медовые персики, украденные с кухни. Злость на наставников и крепко стискивающая его ладонь рука. Большая и надежная, способная защитить от всего мира. «Я не позволю.» Воздух застрял в легких и на мгновение Харука испугался, что задохнется. Чика резко развернулся, и его золотые, как у всех Такииши, глаза, подернулись болью, а тщательно отполированные клинки будто покрылись ржавой водой. Секунда, две, и вода схлынула, а Чика снова отвернулся к окну. — Ты уедешь завтра. Ямато позаботиться о приличиях. Иди. Харука вытер слезы и взялся за перегородку. — Харука… — голос Чики дрогнул, и Харука поспешно обернулся. Но нет, Чика все так же смотрел в сад. — Не возвращайся. Пусть Бофурин станет твоим новым домом. Это последний мой тебе приказ.