Savage

      Сеул никогда не спит: он пульсирует ядовитыми неоновыми вывесками, бесконечно отражается в зеркальном глянце небоскрёбов и захлёбывается в собственном бешеном ритме, не оставляя места для вдоха. Но здесь, на заброшенной скоростной трассе, прорезающей ночную тьму далеко за чертой холеного Каннама, привычный городской гул сменяется звенящим напряжением, которое внезапно разрывается в клочья. Тишину нарушает лишь один звук — низкий, утробный рокот кастомного байка, напоминающий рычание пробудившегося зверя. В этом безлюдном пространстве, среди бетонных скелетов недостроев, воздух кажется наэлектризованным, а единственным хозяином ночи становится тот, кто осмелился бросить вызов этой тишине.       Чон Чонгук восседал на своем «железном звере» с такой естественной властностью, словно мощный механизм был органичным продолжением его собственного тела. В свои тридцать альфа достиг того пика, когда юношеская мягкость окончательно выветрилась, уступив место опасной, почти звериной зрелости: теперь его красота не манила, а ранила, становясь его главным и самым смертоносным оружием. Чёрная кожаная куртка едва сдерживала мощь широких плеч, натягиваясь на рельефных мышцах, которые перекатывались под тонкой тканью черной майки при каждом его движении. Характер Чона читался в его осанке — это была смесь ленивой, хищной грации и абсолютной, граничащей с безумием наглости. Брюнет не просто присутствовал в этом пространстве, он доминировал над ним, излучая ауру первобытной сексуальности и дерзкого превосходства, которое не нуждалось в доказательствах.       Грубая ткань чёрных джинсов плотно облегала его сильные бёдра и бесконечные ноги, подчёркивая атлетическое сложение хищника, привыкшего к погоне. Чон медленно, с вызывающей небрежностью достал сигарету, и резкий щелчок зажигалки на мгновение выхватил из темноты его лицо: идеальные, словно высеченные из камня острые скулы и прямой нос. Его взгляд, пронзительный и тёмный, обладал пугающей силой — в нём смешались холодное безразличие и азарт игрока, не знающего слова «нет». Затянувшись, альфа хрипло выдохнул густой дым, который тут же подхватил ночной ветер. В каждом жесте этого человека сквозила грубая, необузданная свобода, превращающая его в воплощение того самого запретного искушения, от которого у нормальных людей перехватывает дыхание.       — Блять, опять они опаздывают, — сорвалось с его губ, и этот низкий, рокочущий голос идеально слился с шумом мотора. В каждом жесте этого человека сквозила грубая, необузданная свобода, превращающая его в воплощение того самого запретного искушения, от которого у нормальных людей перехватывает дыхание.       В тенях ночного города авторитет Чонгука был непоколебим и страшен. Некоронованный король нелегальных гонок, он внушал леденящий ужас даже опытным дельцам. Его гнев описывали как первобытную стихию: холодная, уничтожающая ярость превращала альфу в истинное чудовище, не знающее жалости.       Единственными, кого уважал этот зверь, были четверо мужчин из его ближнего круга. Рассудительный и властный альфа Ким Намджун, чья проницательность спасала их от любых облав. Суровый альфа Мин Юнги по прозвищу «Беркут» — глава всех глав, признающий, впрочем, безумную мощь Чонгука. Технический гений и мастер манёвров, альфа Чон Хосок, и Ким Сокджин — единственный омега в их компании. За ироничным прозвищем «Фиалка», полученным из-за фиолетовых волос, скрывались стальная хватка и острейший ум. Но даже эта четвёрка невольно замирала, когда в глазах Чона вспыхивал предвещающий беду огонь.       Тишина заброшенной трассы взорвалась визгом тормозов: к месту встречи подкатили два внедорожника, подняв тучи бетонной пыли. Из машин выбралась троица — трусливые падальщики, возомнившие себя богами преступного Сеула.       Первым выступил альфа Пак Чису по прозвищу «Крыса» — скользкий тип с потеющими ладонями, чья фальшивая улыбка едва скрывала дрожь перед «Мясником с Каннама». Следом за ним, переваливаясь, шёл Ли Тэхо — гора тупого мяса в золотых цепях, от которого за версту несло дешёвым страхом. Замыкал шествие альфа Кан Минхо — тощий выродок в безвкусном костюме, строивший из себя великого стратега.       Эти альфы наивно полагали, что могут диктовать условия человеку, который буквально дышал смертью. Они замерли ровно на той дистанции, которую позволял инстинкт самосохранения — ни на сантиметр ближе к «железному зверю» Чонгука.       Брюнет даже не шелохнулся, продолжая выпускать изо рта сизый дым, который в свете неонового зарева казался призрачным саваном. Его взгляд, тяжёлый и лишённый всякой человечности, медленно прошёлся по этой жалкой кучке дерьма. Чонгук чувствовал их страх — он вонял хуже, чем протухшая рыба в трущобах. Эти суки думали, что, собравшись вместе, они представляют собой силу, но для Чона они были лишь мусором, который нужно вымести с дороги. Мужчина медленно слез с байка, и каждый его шаг отдавался глухим эхом в пустых бетонных стенах, заставляя ублюдков инстинктивно вжимать головы в плечи. Его кулаки сжались, кожа куртки скрипнула, и в воздухе повисла такая густая аура ярости, что казалось, будто сам кислород начал выгорать. Он был царём этого заброшенного ада, и его гнев, холодный и расчётливый, уже готовился обрушиться на тех, кто посмел опоздать и раскрыть свои поганые рты.       Чонгук сплюнул под ноги и сделал ещё шаг вперёд, от которого Чису едва не отпрыгнул назад.       — Вы, блять, совсем страх потеряли или в уши долбитесь? — голос Чона прозвучал как удар хлыста, низкий и вибрирующий от едва сдерживаемого бешенства. — Я сказал: в полночь. Сейчас, сука, двенадцать пятнадцать. Вы решили, что моё время стоит столько же, сколько ваши никчёмные жизни?       — Послушай, Чон... — заикаясь, начал Минхо, пытаясь поправить очки трясущимися пальцами. — Возникли трудности с товаром, таможня прижала, мы едва выкрутились...       — Трудности? — перебил его Чонгук, и в его глазах вспыхнуло нечто такое, от чего у Тэхо по спине потёк холодный пот. — Трудности — это когда я тебе, выблядку, кадык вырву и заставлю его сожрать. А то, что вы, тупые куски дерьма, не можете организовать логистику — это не трудности. Это ваша ёбаная некомпетентность.       — Мы всё привезли, Чон! — взвизгнул Чису, кивая на багажник внедорожника. — Там всё до последнего грамма, как договаривались. Просто... не кипятись ты так, мы же свои люди.       — Свои? — Чонгук вдруг оскалился в пугающей, хищной улыбке, от которой веяло могильным холодом. — Ты, гнида, мне не «свой». Ты — ошибка природы, которую я ещё не исправил только потому, что мне было лень марать руки. Если ты ещё раз, хотя бы раз, откроешь свою пасть и произнесешь слово «свои», я тебе язык к нёбу приклею строительным степлером. Вы привезли товар? Живо, блять, открыли багажник, пока я не решил, что ваши головы будут смотреться на этом капоте лучше, чем эти сумки.       — Да-да, сейчас, Ли, открывай! — засуетился Чису, пихая в бок застывшего от ужаса громилу.       — И запомните, уёбки, — Чонгук подошёл вплотную к Минхо, обдавая альфу запахом дорогого табака и чистой, концентрированной угрозы. — Ещё один косяк, ещё одна секунда задержки — и я скормлю вас свиньям на окраине города. Вы поняли меня, сучьи потроха?       — Поняли, Чон... всё поняли, — прошептал Минхо, не смея поднять глаз на альфу, который выглядел как сам Дьявол, вышедший из неонового тумана Сеула.       Чонгук коротким, резким кивком приказал открыть багажник. Пак, подпрыгивая от страха, судорожно провернул ключ, и крышка внедорожника со скрипом поднялась, являя свету несколько увесистых спортивных сумок. Брюнет подошёл вплотную, игнорируя вонь дешёвого пота, исходящую от ублюдков, и одним движением расстегнул молнию первой сумки. Внутри плотными рядами лежали вакуумные пакеты. Чон достал складной нож, вспорол один из них и, растерев содержимое между пальцами, поднёс к лицу. Его глаза сузились, превращаясь в две ледяные щели.       — Это дерьмо едва тянет на средний сорт, — процедил мужчина, бросая пакет обратно так, что тот ударился о грудь Ли. — Вы решили, что если обернете это в красивый пластик, я не замечу, что внутри мусор? Вы, сука, на что рассчитывали? Что я ослепну от вашего идиотского вида?       — Чон, клянусь, это лучшая партия из тех, что зашли в порт! — взвизгнул Минхо, пятясь к машине. — Мы сами проверяли, там чистейший состав!       — Ещё одно слово, и я проверю чистоту твоих мозгов на этом асфальте, — спокойно, но с такой жуткой интонацией произнёс Чонгук, что альфа мгновенно заткнулся. — Забирайте свои корыта и проваливайте нахуй с моих глаз. Чтобы через час вся сумма неустойки за опоздание и за этот посредственный товар была на счету. Если хоть одного вона будет не хватать — я приду за вашими пальцами. Пошли вон!       Ублюдков не нужно было просить дважды. Они попрыгали в свои внедорожники так быстро, словно за ними гнались все демоны ада. Визг шин, запах жженой резины — и через мгновение на трассе снова воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем остывающего мотора байка. Чонгук стоял посреди дороги, медленно докуривая сигарету и провожая взглядом габаритные огни уходящих машин. Он был зол, и эта злость требовала выхода, но внезапно его чуткий слух уловил другой звук — благородный, глубокий рык дорогого двигателя, который невозможно было спутать ни с чем.       Из темноты, разрезая неоновую мглу мощным светом фар, плавно выплыл матовый черный седан представительского класса. Машина двигалась с грацией хищника, уверенного в своей территории, и замерла в нескольких метрах от Чонгука. Двери одновременно открылись, и из салона вышли двое альф, чьё присутствие мгновенно изменило атмосферу вокруг: воздух стал тяжёлым от власти и денег.       Первым из-за руля вышел Ким Намджун. Его монументальный силуэт в безупречном total black приковывал взгляды: чёрная водолазка идеально подчёркивала широкие плечи и мощное, атлетичное телосложение альфы. Строгие классические брюки акцентировали внимание на высоком росте, а массивные часы на запястье выдавали в нём лидера, привыкшего распоряжаться чужими жизнями.       Волосы были аккуратно зачёсаны назад, открывая волевую линию челюсти, а лаконичная серьга добавляла образу дерзости. Ким старший смотрел на Чонгука своим особенным взглядом — спокойным и невероятно уверенным. Он едва заметно улыбнулся, контролируя пространство вокруг одной лишь своей властной аурой.       С другой стороны машины показался Мин Юнги, чей облик излучал агрессивную роскошь. На альфе была бордовая водолазка с коротким рукавом, плотно облегающая рельефные мышцы рук и плечи «Беркута». На одно плечо был небрежно накинут чёрный пиджак, словно Мин только что покинул закрытую встречу верхов.       Массивная золотая цепь поверх высокого горла водолазки подчёркивала стиль «плохого парня». Эффект «мокрой» укладки и несколько прядей, падавших на лоб, делали взгляд главы всех глав ещё более опасным. Юнги шёл к Чонгуку с уверенностью человека, чей статус непоколебим, хотя даже он ощущал исходящую от Чона волну необузданной ярости.       Намджун и Юнги остановились в паре шагов от Чонгука, который всё ещё сжимал кулаки, буравя взглядом пустую дорогу. Ким первым нарушил тишину, его голос звучал глубоко и размеренно, контрастируя с тем ядом, который только что извергал здесь Чон. Он окинул взглядом брошенные сумки и облако пыли вдали, прекрасно понимая, кто именно здесь только что был.       — Вижу, «Крыса» и его шайки снова испытали твоё терпение на прочность, — произнёс Джун, сложив руки на груди. Его спокойствие было непробиваемым, как броня. — Ты выглядишь так, будто готов сравнять этот район с землей, Чон. Что на этот раз? Опять сорт не тот или они просто забыли, как пользоваться часами?       Юнги, стоявший чуть поодаль и поправлявший накинутый на плечо пиджак, хмыкнул, и блеск его золотой цепи на мгновение ослепил. Он прищурился, глядя на Чонгука своим фирменным холодным взглядом «Беркута». В его облике читалась ленивая уверенность человека, который видел всё, и которого трудно было удивить даже вспышкой ярости самого опасного гонщика Сеула.       — Брось, Джун, по его лицу видно, что эти выблядки накосячили по обоим пунктам, — голос Мина был тихим, с хриплыми нотками. Альфа сделал шаг ближе, игнорируя тяжелую ауру гнева, исходящую от младшего. — Чон, остынь. Марать руки об этих ничтожеств — пустая трата времени. У нас есть дела посерьёзнее, чем воспитание трусливых сук, которые не могут отличить чистый товар от мела. Мы здесь не просто так в такой час.       — Эти ублюдки скоро сдохнут, если не научатся ценить моё время, — прорычал Чонгук, наконец повернувшись к друзьям. Гнев в его глазах всё ещё тлел, но присутствие Намджуна и Юнги подействовало как стабилизатор. Он уважал этих двоих слишком сильно, чтобы выплескивать на них свою звериную ярость. — Что за дела? Если это снова касается портовых складов, то я пас — мне нужно подготовить байк к завтрашнему заезду.       Намджун сделал шаг вперёд, и его лицо стало предельно серьёзным. В свете фар он выглядел как истинный стратег, просчитывающий партию на десять ходов вперед. Он не стал ходить вокруг да около, зная, что Чонгук не терпит пустой болтовни.       — Не склады, Чон. Всё гораздо масштабнее, — Ким понизил голос, и в этом шёпоте послышалась сталь. — Поступила информация от наших людей в правительстве. На следующей неделе планируется тотальная зачистка нелегального сектора. Но это полбеды. Кто-то из «своих» сливает маршруты гонок и точки сброса товара. Юнги проверил логи, и нити ведут к тем самым людям, с которыми ты только что общался. Похоже, эти дебилы решили, что нашли себе крышу покрепче, чем мы. Нам нужно решить, как мы их устраним — тихо, через счета, или так, чтобы весь Сеул содрогнулся.       — И есть ещё кое-что, — добавил Юнги, его «мокрая» укладка блеснула в неоновом свете, когда он чуть наклонил голову. — Завтрашний заезд. На него заявился новый игрок из Японии. Говорят, он сумасшедший на треке и не признаёт никаких авторитетов. Если информация Джуна верна, то этот «япошка» может быть подсадной уткой, чтобы спровоцировать тебя на ошибку прямо во время гонки. Мы не можем позволить тебе рисковать собой из-за чьих-то грязных игр. Нам нужно обсудить план перехвата до того, как ты сядешь в седло.       Чонгук медленно выдохнул, и облако дыма растворилось в холодном ночном воздухе. Упоминание о крысах, которые решили переметнуться под другое крыло, заставило его скулы дёрнуться — это был верный признак того, что гнев внутри него сменился ледяным, расчётливым желанием уничтожить. Он бросил окурок на асфальт и раздавил его носком тяжёлого ботинка с такой силой, словно это была голова того самого Пак Чису. Альфа оперся спиной о холодный металл своего байка, скрестив мощные руки на груди, и его взгляд, полный опасного блеска, замер на лице Кима.       — Ты хочешь сказать, что эти куски дерьма настолько обнаглели, что решили играть на два фронта, пока я милостиво позволяю им дышать одним со мной воздухом? — голос Чонгука звучал как предупредительный рык хищника перед броском. — Намджун, ты всегда был головой нашей структуры, но даже для твоего спокойствия это чересчур. Если они сливают информацию, значит, они уже смертники. Я не собираюсь ждать следующей недели, чтобы посмотреть, как полиция заблокирует мои трассы из-за этих выродков.       Намджун поправил свои массивные часы, и металл браслета холодно блеснул в свете фар. Его лицо оставалось маской абсолютного контроля, хотя в глубине его глаз читалось одобрение ярости младшего. Альфа сделал шаг ближе, вторгаясь в личное пространство Чона, что позволялось только им четверым, и его голос зазвучал ещё ниже, приобретая ту самую властную хрипотцу, которая заставляла замолкать целые залы на закрытых собраниях.       — Послушай меня внимательно, Чон. Ярость — это отличный бензин, но плохой навигатор, а нам сейчас нужно проехать этот поворот без заносов, — Ким выделил каждое слово, подчёркивая серьёзность ситуации. — Мы не можем просто пристрелить их за углом. Если мы сделаем это сейчас, те, кто за ними стоят — а я уверен, что это не просто мелкие сошки из порта, — поймут, что мы в курсе их игры. Нам нужно, чтобы они продолжали верить в свою безнаказанность до того самого момента, пока капкан не захлопнется.       Юнги, который всё это время стоял, прислонившись к дверце седана, наконец подал голос, и его «мокрые» пряди качнулись, закрывая один глаз. Беркут выдержал паузу, наслаждаясь моментом, и его губы тронула едва заметная, жестокая ухмылка. Он поправил пиджак на плече и засунул одну руку в карман брюк, выглядя при этом как дьявол, только что заключивший самую выгодную сделку в истории ада.       — Джун прав, Чон. Эти твари — всего лишь наживка, — Мин прищурился, глядя на неоновое зарево города вдалеке. — Если мы выпотрошим их сейчас, мы не узнаем, куда тянутся нити. Но я уже начал отслеживать их зашифрованные каналы. Тот японец, о котором я говорил... он не просто гонщик. Он — детонатор. Его задача — выбить тебя из колеи, заставить совершить ошибку на глазах у всех, чтобы твой статус пошатнулся. А когда король оступится, шакалы вроде Минхо и Чису тут же набросятся на остатки твоей империи.       Чонгук издал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья — только горькая ирония и жажда крови. Он оттолкнулся от байка и начал медленно мерить шагами пространство между своими друзьями и «железным зверем». Альфьи движения были пропитаны той самой хищной грацией, о которой ходили легенды: каждый мускул под чёрной майкой был напряжен, готовый к немедленному действию.       — Значит, они хотят шоу? Они хотят увидеть, как я ошибусь? — Чон остановился напротив Беркута, и их взгляды столкнулись — два альфы, один из которых был воплощением чистой силы, а другой — абсолютной власти. — Пусть приходят. Пусть этот япошка выжимает из своего ведра максимум, я покажу ему, что такое настоящий ад на двух колесах. Но я не намерен оставлять этих крыс безнаказанными до следующей недели. Моё терпение закончилось в тот момент, когда они опоздали на пятнадцать минут.       Намджун усмехнулся, понимая, что переубеждать Чонгука в такие моменты — затея бесполезная, да и не нужная. Он знал, что Чон прислушается к логике, но его натура требовала немедленного возмездия. Ким подошёл к багажнику их машины и достал оттуда планшет, экран которого мгновенно осветил его лицо холодным голубоватым светом, делая его черты ещё более резкими и волевыми.       — Никто не говорит о полном бездействии, — Джун быстро пробежался пальцами по экрану, открывая карту маршрутов. — Мы дадим им повод думать, что всё идет по их плану. Юнги подготовит «информационный шум», который заставит их поверить, что ты завтра будешь на взводе и не готов к подвоху. Это даст нам время подготовить встречный удар, от которого у них не будет спасения. Мы заберём у них всё: деньги, влияние и, в конечном итоге, их жалкие жизни.       Юнги подошёл к ним, и золотая цепь на его шее тихо звякнула. Он посмотрел на схему, которую открыл Намджун, и его взгляд стал холодным, как лёд в стакане виски. Мин знал, что Чонгук — это их главный таран, и если этот таран будет направлен правильно, никакие стены не выдержат. Он перевел взгляд на альфу, и в этом взгляде читалось немое обещание поддержки.       — Завтрашняя гонка станет их концом, Чон, — тихо произнёс Юнги, и его голос был пропитан ядом. — Мы используем этого японца как ширму. Пока все будут смотреть на твой поединок с ним, мы с Джуном займёмся зачисткой тылов. Тебе нужно только одно: быть тем самым чудовищем, которым тебя считает весь этот город. Будь наглым, будь дерзким, сокруши этого выскочку так, чтобы у тех, кто за ним стоит, похолодело внутри. Ты ведь это умеешь лучше всех.       Чонгук посмотрел на своих старших друзей, и его лицо наконец расслабилось, приняв выражение опасного спокойствия. Он понимал, что с такой поддержкой он может сжечь этот город дотла и восстать из пепла ещё более могущественным. Мужчина протянул руку и крепко сжал плечо Намджуна, а затем кивнул Юнги. В этом жесте было всё — и уважение, и готовность к битве, и стальная уверенность в их общем успехе.       — Хорошо. Делаем по-вашему, — альфа вернулся к своему байку и запрыгнул в седло, вновь становясь единым целым с мощной машиной.       В тишине заброшенной трассы, под рокот мотора, который Чонгук снова завёл, рождался сценарий их будущего триумфа. План был безупречен, жесток и лишён всякого милосердия. Каждая деталь, каждый манёвр и каждая точка засады были продуманы до мелочей. Когда они закончили, на лицах мужчин не осталось и тени сомнения — только предвкушение грядущей охоты.       — По коням, — бросил Намджун, закрывая планшет. — Ночь только начинается, а нам ещё нужно заехать к «Фиалке» и Хоби. Они уже заждались новостей.       — О, Джин будет в восторге от того, какую игру мы затеяли, — усмехнулся Юнги, садясь обратно в машину. — Поехали, Джун.       Чонгук резко крутанул ручку газа, и рёв его байка заглушил все остальные звуки. Он сорвался с места первым, оставляя позади облако пыли и запах жжёной резины. Сеул ждал его, и завтра этот город узнает, почему Чон Чонгука называют Мясником, и почему его гнев — это последнее, что видят его враги.

***

      Тишина салона нарушилась мелодичной вибрацией дорогого смартфона в кармане Кима. Намджун выудил устройство, и как только его взгляд упал на экран с именем «Фиалка», суровая маска лидера мгновенно дала трещину, уступая место почти невидимой нежности.       Альфа приложил телефон к уху, в то время как Юнги понимающе усмехнулся, бросив взгляд на свои часы. Он прекрасно знал, кто именно обладает такой властью над этим стальным человеком.       — Джун-и, ты скоро? — раздался в трубке бархатный, чуть сонный голос Сокджина, в котором отчетливо слышались нотки капризной тревоги. Фиалка явно не находил себе места в их огромной квартире, и эта интонация заставила альфы невольно выпрямить спину, словно он пытался передать свою уверенность через километры связи. Омега всегда был его единственной слабостью, его тихой гаванью посреди кровавого хаоса их общей жизни.       — Мы уже заканчиваем здесь, родной, — негромко ответил Намджун, и его голос, только что раздававший смертные приговоры, стал обволакивающим и тёплым. Он посмотрел на горизонт Сеула, представляя, как Джин сейчас стоит у панорамного окна, кутаясь в шёлковый халат, и его фиолетовые пряди переливаются в свете ночных огней города. — Потерпи ещё немного, я скоро буду дома.       — Без тебя в этой чёртовой кровати слишком холодно и слишком тихо, я уже пересчитал все огни на Каннаме, — продолжал Джин, и в его голосе проскользнула та самая дерзость, которая когда-то и покорила Кима-старшего. — Я места себе не нахожу, зная, что вы там с Чонгуком и Юнги опять затеяли какую-то опасную херню. У меня внутри всё сжимается от плохого предчувствия, Джун. Пожалуйста, просто скажи, что ты цел.       — Я цел, со мной всё в порядке, Фиалка, — Намджун прикрыл глаза, стараясь успокоить сердцебиение, которое предательски участилось от одной мысли о том, как сильно этот парень за него переживает. Он чувствовал вину за то, что заставляет Джина проводить ночи в ожидании, пока они решают судьбы криминального мира. — Мы просто закрывали сделку с парой идиотов. Ничего такого, что могло бы мне навредить.       — Идиоты — самые опасные, потому что они непредсказуемы, — омега тяжело вздохнул, и этот звук в трубке показался Намджуну громче, чем шум байка. — Я не смогу уснуть, пока не услышу, как поворачивается ключ в замке. Мне нужно чувствовать твой запах, а не этот запах гари и пороха, который ты приносишь с собой с этих встреч. Пообещай мне, что ты не ввяжешься ни во что больше сегодня.       — Обещаю, — твёрдо произнёс альфа, и в этот момент он действительно был готов бросить всё и сорваться к своему омеге. — Я уже еду. Юнги довезёт меня до дома. Слышишь? Закрой глаза и постарайся расслабиться, я буду рядом через пятнадцать минут.       — Ловлю тебя на слове, — голос Джина стал чуть тише, в нём появилось то самое интимное доверие, которое существовало только между ними.       — Отдыхай, Фиалка. Скоро буду, — шепнул Джун, чувствуя, как по телу разливается волна тепла.       Намджун нажал на отбой и ещё несколько секунд смотрел на погасший экран, прежде чем вернуть на лицо свою привычную маску непроницаемости. Его плечи снова стали каменными, а взгляд — холодным, но внутри всё ещё вибрировал голос Джина. Он знал, что Фиалка — это его совесть и его спасение, и ради этой омеги он был готов уничтожить любого, кто встанет на пути их спокойствия.       — Опять твоя Фиалка капризничает? — Юнги приподнял бровь, не отрывая взгляда от ночной трассы. Его тонкие пальцы уверенно сжимали кожаный руль седана, а на губах играла едва заметная, ироничная усмешка. — Намджун, ты в его руках превращаешься в послушного пса, это даже пугает.       Салон автомобиля был наполнен мягким сиянием приборной панели и едва уловимым ароматом дорогого парфюма. Намджун поудобнее устроился в широком пассажирском кресле, предвкушая домашнее тепло.       — Заткнись, Юнги, — беззлобно отозвался он, поправляя манжеты своей чёрной водолазки. — Когда найдёшь кого-то, кто будет так же за тебя переживать и ждать твоего звонка в два часа ночи, тогда и поговорим. А пока — жми на газ. Я обещал быть дома через пятнадцать минут, и я не намерен нарушать это обещание.       Юнги лишь коротко хмыкнул, переключая передачу. Мощный двигатель отозвался глухим рокотом, и чёрный седан, разрезая неоновый свет фонарей, сорвался с места, унося двух альф прочь от заброшенной трассы. Беркут знал: когда дело касалось Сокджина, спорить с Намджуном было бесполезно — дисциплина лидера в такие моменты подчинялась только чувствам к его омеге.       — Ты же понимаешь, что завтра нам придется задействовать все наши связи, чтобы прикрыть Чонгука во время этой гонки? — внезапно заговорил Юнги, не отрывая взгляда от дороги. — Если этот японец действительно подсадной, полиция будет там через пять минут после старта. Нам нужно, чтобы Джин задействовал свои каналы в мэрии. Его влияние там сейчас сильнее, чем у нас обоих вместе взятых.       — Я поговорю с ним утром, — альфа тяжело вздохнул, глядя на пролетающие мимо огни ночного Сеула. — Он не любит, когда я впутываю его в эти дела напрямую.       — Чонгук стал слишком неуправляемым, — заметил Мин, резко входя в поворот. — Его гнев растёт с каждым днём. Если мы не дадим ему выплеснуть его на треке завтра, он сорвётся на ком-то из нас или, что ещё хуже, на ком-то невиновном. Ты видел его глаза сегодня? Это был взгляд зверя, запертого в клетке.       — Он тридцать лет копил эту силу, Юнги, — Намджун повернул голову к другу, и в полумраке салона его лицо казалось высеченным из гранита. — Мы не можем его контролировать, мы можем только направлять. Завтрашняя гонка — это его способ очиститься. А наша задача — сделать так, чтобы никто не помешал этому процессу. Ты уверен в своих людях, которые будут следить за японцем?       — Мои люди — это тени, Джун, — холодно отозвался Мин, и на его губах заиграла та самая опасная улыбка, за которую его прозвали «Беркутом». — Они уже сидят у него на хвосте. Если он сделает хоть одно лишнее движение в сторону байка Чонгука — он не доживет до финиша. Я лично прослежу за этим.       — Хорошо. Тогда план остаётся в силе, — мужчина закрыл глаза, пытаясь хотя бы на несколько минут выкинуть из головы схемы и карты. — Сначала зачистка портовых крыс, потом триумф Чонгука на треке. Мы должны показать Сеулу, что эта территория принадлежит нам. И никто, ни правительство, ни заезжие гастролёры, не смогут это изменить.       — Ты слишком много думаешь о бизнесе, когда тебя ждёт любовник, — иронично заметил Юнги, прибавляя скорость. — Расслабься. Завтра будет длинный день, полный крови и адреналина. Наслаждайся тишиной, пока можешь. Джин прав — тебе нужно смыть с себя запах этого места.       — Я справлюсь, — коротко ответил Ким. — Главное, чтобы Хосок не напортачил с технической частью. Если байк Чона подведёт его в решающий момент, мы все окажемся в глубокой заднице.       — Хоби — лучший в своём деле, ты это знаешь, — Юнги пожал плечами. — Он живёт этими железками. Он подготовит машину так, что она будет лететь, а не ехать. Просто доверься нам. Мы — семья, Джун. А семья никогда не подводит.       Машина свернула в элитный жилой комплекс, где в окнах верхнего этажа горел мягкий, приглушенный свет. Намджун почувствовал, как напряжение в мышцах наконец начинает спадать. Он знал, что там, наверху, его ждёт человек, ради которого стоит возвращаться из любого ада.       — Мы на месте, — Юнги остановил седан у парадного входа. — Иди к своей Фиалке. Завтра в девять утра жду тебя в штабе. Нам нужно будет согласовать последние детали с Хосоком.       — Увидимся завтра, Беркут, — альфа вышел из машины и, не оборачиваясь, направился к дверям. Его походка снова стала уверенной и властной, но в глазах уже отражалось тепло домашнего очага, которое ждало его за порогом.       Двери бесшумно разъехались, пропуская альфу в просторный холл пентхауса, где воздух был пропитан тонким, едва уловимым ароматом селективного парфюма с нотами бергамота и дорогого табака. Он сбросил туфли, даже не глядя на них, и сразу почувствовал, как мягкий ворс ковра поглощает звук его шагов, словно сама квартира пыталась укутать его в кокон тишины после уличного хаоса. В глубине гостиной, залитой лишь приглушённым светом ночного города, отражающимся в панорамных окнах, виднелся силуэт Сокджина. Фиалка сидел на широком подоконнике, подтянув одно колено к груди, и его фиолетовые волосы в этой полутьме казались почти чёрными, лишь иногда вспыхивая лавандовым блеском от проезжающих внизу машин. Он не обернулся, но по тому, как напряглись его плечи, альфа понял: его ждали каждую секунду этого бесконечного часа.       — Ты опоздал на семь минут, Джун-и, — негромко произнес Джин, и этот голос, лишенный привычной игривости, заставил сердце мужчины сжаться. Он подошёл со спины, чувствуя исходящее от парня тепло, и положил тяжёлые ладони на его узкие плечи. Намджун ощутил, как под тонкими пальцами дрожит шёлк его халата, и эта беззащитность самого сильного мужчины в его жизни всегда действовала на него сильнее любого вызова.       — Прости, Юнги слишком долго рассуждал о стратегии, ты же его знаешь, — Намджун низким, вибрирующим голосом прошептал это прямо в нежную кожу, наклоняясь и утыкаясь носом в изгиб шеи Сокджина.       Он жадно втянул воздух, и в ту же секунду его собственные лёгкие, до этого пропитанные гарью заброшенной трассы и едким запахом жжёной резины, заполнил родной аромат омеги. Запах Сокджина — тонкое, обволакивающее сочетание белого чая и едва уловимой садовой лилии — подействовал на Намджуна подобно мощнейшему транквилизатору. Этот аромат, мягкий и чистый, мгновенно приглушил инстинкты зверя, которые ещё недавно требовали крови и доминирования на трассе.       Намджун почувствовал, как тяжёлые узлы напряжения в его плечах наконец развязываются. Феромоны Фиалки словно шептали альфе, что он дома, в безопасности, где нет места жестоким законам ночного города.       Джин наконец повернул голову, и в его глазах, подернутых дымкой усталости и тревоги, отразился весь мир Намджуна. Он протянул руку, касаясь кончиками пальцев колючей щетины на лице Кима, словно проверяя, не мираж ли это, созданный его собственным воображением. Его взгляд скользнул по строгой водолазке, по мощному развороту плеч, и только когда он убедился, что на одежде нет следов крови или борьбы, он позволил себе глубоко выдохнуть, расслабляясь в руках своего мужчины.       — Я ненавижу эти ночи, Джун, ненавижу каждую секунду, когда ты находишься вне зоны моей досягаемости, — прошептал омега, и его голос сорвался на грани шёпота. — Каждый раз, когда закрывается дверь, я боюсь, что однажды она не откроется снова. Ты думаешь, что ты неуязвим, что твои схемы защитят тебя от всего, но я вижу этот мир иначе. Я вижу его через призму того, что могу тебя потерять.       Намджун мягко развернул Сокджина к себе, заставляя его спуститься с подоконника прямо в его объятия. Он обхватил его лицо ладонями, заставляя смотреть прямо в глаза — в этот момент он не был лидером группировки, он был просто альфой, чей якорь был надежно закреплен в этой комнате. Он видел, как на дне зрачков Джина плещется страх, смешанный с обожанием, и это заставляло его чувствовать себя одновременно самым сильным и самым виноватым человеком на свете.       — Посмотри на меня, Фиалка, — властно, но с бесконечной нежностью произнёс Намджун. — Пока я дышу, пока моё сердце бьётся, я всегда буду находить дорогу к этому дому. Ты — моя единственная правда в этом лживом городе. Неужели ты думаешь, что я позволю мелким ублюдкам, возомнившим себя королями, лишить меня этого?       Омега горько усмехнулся, прижимаясь лбом к плечу мужчины и впиваясь пальцами в плотную ткань его водолазки. Он чувствовал мерный ритм сердца Джуна, и это было единственным лекарством от его паники. Он знал, что завтра начнется новый день, полный риска и опасных игр, но сейчас, в этой тишине, он хотел быть эгоистом и забрать себе каждую частицу внимания этого человека.       — Ты всегда так говоришь, а потом Юнги звонит в три часа ночи, и ты снова надеваешь свою маску Лидера, — Джин поднял взгляд, и в нём вспыхнула прежняя искра. — Завтра гонка. Я знаю, что ты попросишь меня использовать мои связи. Я сделаю это, Джун, я сделаю всё, чтобы вытащить вас из любой ямы, но пообещай мне одно... если что-то пойдёт не так, ты не бросишься в огонь ради гордости. Ты просто вернёшься ко мне.       Альфа ничего не ответил, лишь крепче прижал его к себе, зарываясь пальцами в фиолетовые пряди волос. Он не мог обещать не бросаться в огонь, потому что огонь был его стихией, но он мог обещать, что всегда будет гореть только ради того, чтобы Джину было тепло. Разговор затихал, сменяясь тяжёлым, рваным дыханием, и атмосфера в гостиной начала стремительно меняться, насыщаясь электричеством, которое всегда возникало между ними после долгой разлуки.       — Пойдем в спальню, — выдохнул Сокджин, и в этом предложении было больше страсти, чем в любой клятве.       Намджун подхватил его на руки, словно омега ничего не весил, и уверенно направился вглубь квартиры. Ким-младший крепко обхватил его шею, утыкаясь лицом в сгиб шеи альфы, жадно вдыхая его аромат.       С каждым шагом Намджун чувствовал, как напряжение, копившееся в нём весь день на заброшенной трассе, окончательно спадает. В ответ на близость омеги его собственные феромоны, обычно сдержанные, хлынули наружу густой, обволакивающей волной. Это был терпкий, глубокий запах дорогого табака — аромат силы, надёжности и первобытной жажды обладания.       Сокджин, вдыхая этот мощный коктейль, затих в его руках, полностью подчиняясь успокаивающей магии запаха своего альфы. Намджун же, ощущая, как его аромат смешивается с нежным запахом лилий Сокджина, чувствовал, как внутри разгорается совсем другое, не яростное, а страстное пламя.       Они вошли в спальню, где огромная кровать была застелена тёмным шёлком, и город за окном окончательно перестал существовать для них двоих.       Намджун осторожно опустил Сокджина на кровать, и ткань халата Фиалки разошлась, обнажая фарфоровую кожу, которая в лунном свете казалась светящейся изнутри. Он навис над ним, опираясь на руки, и их взгляды встретились в немом поединке страсти. Намджун медленно начал стягивать с себя водолазку, обнажая рельефные мышцы груди и живота, покрытые сетью шрамов — свидетельствами его бурного прошлого, которые Джин всегда целовал с особой нежностью.       Когда одежда была отброшена, альфа припал к губам Сокджина, и этот поцелуй не был нежным — это был взрыв, столкновение двух стихий, которые слишком долго сдерживали себя. Джин ответил с неистовой силой, сплетая свои ноги с ногами Джуна, стараясь быть как можно ближе, буквально вплавиться в него. Его руки блуждали по широкой спине мужчины, ногти впивались в кожу, оставляя розовые следы, но Ким-старший лишь утробно рычал от удовольствия, углубляя поцелуй.       Намджун целовал каждый сантиметр тела Джина, спускаясь от челюсти к ключицам, задерживаясь на бьющейся жилке на шее, словно пробуя на вкус саму жизнь своего возлюбленного. Его ладони, грубые от оружия и руля, скользили по нежной коже Сокджина, создавая контраст, от которого у Фиалки перехватывало дыхание.       Джин выгибался навстречу каждому прикосновению, его пальцы путались в волосах Намджуна, направляя его, умоляя о большем. В этом акте не было места тени или криминалу — здесь были только двое мужчин, которые любили друг друга до безумия, до боли в груди.        Нежность переплеталась с грубостью: Намджун мог резко прижать запястья Джина к подушке, чтобы через мгновение осыпать его лицо самыми лёгкими, почти невесомыми поцелуями.       Намджун вошёл в него глубоко, до самого предела, заставляя Сокджина выгнуться дугой и судорожно глотнуть воздух. Сладкий аромат белого чая и лилий в комнате стал почти осязаемым, смешиваясь с тяжёлым запахом табака, который исходил от разгорячённого тела Намджуна. Альфа двигался мощно и уверенно, каждый толчок отзывался внизу живота Джина тягучим, плавящим наслаждением.       — Моя Фиалка… — хрипло рычал Намджун, кусая нежную кожу на шее омеги, прямо там, где пульсировала вена, помечая его своим запахом снова и снова.       Сокджин в ответ лишь прерывисто стонал, вплетая пальцы свободной руки в тёмные волосы Намджуна, притягивая его ближе. Внутренние мышцы омеги судорожно сжимались вокруг заполнившего его естества, утягивая обоих в пучину неконтролируемого экстаза. Намджун чувствовал эту податливость и в то же время невероятную силу своего омеги, который принимал его целиком, без остатка.       Они двигались в унисон, создавая свой собственный ритм, который был важнее любого метронома. Для Намджуна Сокджин был алтарем, на который он приносил все свои грехи и страхи, находя искупление в его объятиях. Для Джина Намджун был крепостью, внутри которой он мог наконец перестать быть сильным и просто сдаться на милость победителю. Каждый толчок, каждое движение сопровождалось тихими признаниями, которые они никогда не произносили на людях.       Когда наступил пик, мир для них взорвался мириадами искр. Намджун рухнул на грудь Сокджина, тяжело дыша, чувствуя, как сердце парня колотится под его ухом так же неистово, как и его собственное. Джин обнимал его, поглаживая по влажной от пота спине, и в этом жесте было столько защиты и любви, что Намджуну на мгновение захотелось, чтобы это утро никогда не наступало. Они лежали в тишине, переплетясь телами, и неоновые огни Сеула за окном казались далекими звёздами в другой галактике.       Намджун перекатился на бок, увлекая Джина за собой, и укрыл их обоих одеялом. Он чувствовал, как омега начинает засыпать, его дыхание выровнялось, а рука по-прежнему крепко сжимала ладонь Намджуна. Альфа поцеловал его в макушку, вдыхая запах фиолетовых волос, и наконец позволил себе закрыть глаза. На сегодня война была окончена. В этой комнате, в объятиях Фиалки, он снова был просто человеком.

***

      Байк Чонгука, словно хищник, притаившийся в ночи, несся по автостраде, разрезая густой туман светом ксеноновых фар. Гнев, стихийный и первобытный, всё ещё бурлил в венах альфы после встречи с той никчемной троицей. Ему нужно было остыть, сбросить это напряжение, и скорость была единственным лекарством. Город остался позади, сменяясь бесконечной чередой придорожных фонарей и глухой стеной леса. Чонгук выжал педаль газа в пол, наслаждаясь рокотом мощного двигателя, который заглушал все мысли.       Он свернул на старое, полузаброшенное шоссе, ведущее к частному аэродрому — месту, где он часто бывал, когда хотел остаться наедине со своими мыслями. Скорость перевалила за две сотни, когда фары внезапно выхватили из темноты фигуру.       Рефлексы сработали раньше мыслей — резкий удар по тормозу, визг шин, байк заносит в сторону, едва не срываясь в скольжение. Сердце Чонгука на мгновение будто остановилось, а затем взорвалось глухим ударом в груди.       — Ты, блять, совсем охренел?! — рявкнул альфы, срываясь с байка, голос его был пропитан яростью и остатками адреналина. — Я мог тебя…       Слова застряли у него в горле, когда он наконец разглядел того, кто едва не оказался под его колёсами. Сквозь пелену гнева Чонгук понял, что перед ним омега. И не просто омега, а… боги.       Его кожа в холодном свете казалась фарфоровой, с лёгким сиянием, будто сама ночь пыталась смягчить его присутствие. Бирюзовые волосы мягким, чуть небрежным каскадом спадали на лоб, обрамляли точёное лицо с пухлыми, чуть покусанными губами и с аккуратным носом.       На нём были узкие тёмные брюки, подчёркивающие стройные ноги, и лёгкая полупрозрачная чёрная блуза, которая при каждом движении едва заметно колыхалась, обнажая изящные линии тела. На шее небрежно завязан тёмно-зелёный шёлковый платок. Тонкие запястья были скрыты чёрными кружевными перчатками. На ногах — туфли на высоком каблуке, неуместные для такой улицы, но странным образом делавшие его ещё более хрупким и чужеродным в этом месте.       И прежде чем Чон успел сказать ещё хоть слово, омега вдруг дёрнулся и, словно очнувшись, подбежал к Чонгуку. Он без малейшего колебания схватил альфу за ладони. Миниатюрные ладони омеги в кружевных перчатках полностью утонули в больших, грубых, покрытых мозолями от рукояток байка руках Чона. Этот контраст был настолько разительным, что альфа непроизвольно сжал пальцы, словно боясь раздавить эту хрупкость.       — Пожалуйста… — голос омеги дрожал, он срывался на шёпот, полный жалобы и отчаяния. Глаза, полные слёз, умоляюще смотрели на Чонгука. — Пожалуйста, помогите мне. Я умоляю вас.       Чонгук нахмурился, его инстинкты, обычно чётко работающие, сейчас давали сбой. Он хотел было протестовать, оттолкнуть этого незнакомца, рявкнуть, чтобы тот убирался с дороги, но тут резкий, дурманящий запах омеги ударил в нос.        Ваниль.       Тёплая, сладкая, обволакивающая. Она не просто ощущалась — она проникала глубже, цепляясь за сознание, сбивая мысли, заставляя на долю секунды потерять контроль.       Чонгук стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться, оглушённый этим запахом и близостью омеги. Из темноты позади них донёсся звук торопливых шагов и приглушённые голоса. Омега резко вздрогнул, его хватка на ладонях Чонгука усилилась. Он потряс альфу, заставляя того прийти в себя.       — Они идут! Пожалуйста, вы должны мне помочь! — вскрикнул он, оглядываясь через плечо. В его голосе звучал первобытный ужас. — За мной гонятся! Несколько альф!       Чонгук наконец тряхнул головой, сбрасывая одурманенное состояние. Он посмотрел на омегу, на его испуганное лицо, на бирюзовые волосы, на эти нелепые на этой дороге каблуки.       — С какого хрена я должен тебе помогать? — холодно бросил он, выдёргивая одну руки. — Я тебя впервые вижу.       Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом.       Омега замер, его глаза расширились от отчаяния. Он печально посмотрел на Чонгука, и в этом взгляде отразилась вся потерянная надежда на спасение. Он понял, что этот суровый альфа не станет его защищать. Шаги приближались, голоса становились громче. Омега резко вновь хотел было бежать в темноту, но Чонгук, ведомый каким-то непонятным импульсом, остановил его, стальной хваткой перехватив за локоть.       Шаги становились громче. Ближе.       Омега вскрикнул, пытаясь вырваться. В его голову закрались самые страшные мысли — он сдаст меня. Продаст. Отдаст. Получит деньги.       И когда из темноты уже начали вырисовываться силуэты, безысходность накрыла его с головой, и он чуть ли не заплакал, чувствуя, как его надежда рушится.       В этот момент из темноты выскочили три мужские фигуры. Они были одеты в строгие костюмы, их лица были суровы. Увидев омегу, они остановились. Один из них, с рацией в руке, поднёс её к губам.       — Господин, мы нашли сбежавшего жениха, — чётко произнёс он в динамик, не спуская глаз с Чонгука и его пленника.       Мир для омеги в это мгновение схлопнулся до размеров этой грязной обочины. Сердце зашлось в неистовом, болезненном галопе, выбивая в рёбрах ритм чистейшего ужаса. Холод липким саваном окутал тело, пробираясь под тонкий шифон блузки, а в горле встал комок из невыплаканных слёз и горечи. Он чувствовал себя загнанным зверем, на шее которого вот-вот сомкнётся невидимая удавка, от которой он так отчаянно пытался спастись в ночной тишине. Каждая клетка его существа кричала о невозможности возврата в тот кошмар, который преследовал его по пятам, и эта ледяная безысходность, сковавшая внутренности, едва не подкосила его колени.       Троица рассредоточилась, беря Чонгука и дрожащего омегу в полукольцо. Свет фары байка, бьющий им в спины, превращал силуэты преследователей в зловещие тени. Старший из них, тот, что только что отчитался в рацию, сделал шаг вперёд, небрежно поправляя манжету пиджака. На его лице играла наглая, хозяйская усмешка.       — Ну что, «невеста», далеко собрался на этих шпильках? — голос альфы был пропитан липким, торжествующим превосходством. — Господин Пак рвёт и мечет. Ты хоть представляешь, сколько бабок поставлено на кон в этой сделке с господином Чхве? А ты, сучёныш, решил в бега податься? Иди сюда, пока мы тебе ноги не переломали прямо здесь, на этом бетоне.       Бирюзоволосый омега за спиной Чонгука сжался так, что казалось, хотел врасти в кожаную куртку альфы. Его пальцы в кружевных перчатках судорожно впились в предплечье Чона, а запах ванили стал почти горьким от пропитавшего его ужаса.       — Я не вернусь к этому мерзкому старику! — выкрикнул омега, и в его голосе отчаяние смешалось с яростным протестом. — Передайте отцу, что я скорее сдохну, чем позволю Чхве прикоснуться к себе!       — Сдохнуть ты всегда успеешь, — лениво отозвался второй преследователь, сплюнув на асфальт. Он перевёл взгляд на Чонгука, который всё это время стоял неподвижно, словно высеченная из обсидиана статуя. — Эй, байкер, ты чё, оглох? Проваливай на своём корыте, пока мы добрые. Это семейные тёрки господина Пака, не суй свой нос, куда не просят, если не хочешь закончить в кювете с простреленной башкой.       Чон медленно, с какой-то пугающей, гипнотической небрежностью, достал из кармана пачку сигарет. Щелчок зажигалки прозвучал в тишине как выстрел. Брюнет затянулся, и алый огонёк на мгновение осветил его ледяные, пустые глаза.       — Вы, кажется, перепутали трассу с дешёвым борделем, раз решили, что можете здесь гавкать, — голос Чона прозвучал пугающе спокойно, но в каждом слове звенела чистая, концентрированная сталь. — Этот омега испортил мне заезд, и теперь он — мой должник. А я не люблю, когда мои должники исчезают раньше, чем я решу, что с ними делать. Так что развернулись на своих копытах и съебались отсюда, пока я не передумал быть вежливым.       — Ты чё, бессмертный, уёбок? — вожак троицы резко выхватил из-под полы пиджака пистолет и наставил его прямо в лицо Чонгуку. Двое других мгновенно последовали его примеру. — Нам приказано доставить пацана любой ценой. Живым или в отключке — господину Чхве плевать. Так что падай на колени, мажор, и молись.       Чонгук почувствовал, как омега за его спиной буквально окаменел. Тело парня била крупная дрожь, он зажмурился, ожидая неминуемого. Но вместо этого он услышал короткий, сухой смешок альфы.       Чонгук чуть наклонил голову набок, и в его взгляде вспыхнул тот самый звериный, уничтожающий огонь. Улыбка, появившаяся на его губах, была оскалом хищника, который наконец-то дождался команды «фас».       — Пистолеты? Серьёзно? — брюнет сделал ленивый шаг вперёд, полностью закрывая собой омегу от прицелов. — Стреляйте. Ну же! Если хоть одна пуля заденет меня — получите омегу. Если хоть раз сможете до меня дотронуться — я сам вам его упакую. Но если промахнётесь… — Чон сделал паузу, и его аура доминанта накрыла пространство тяжёлым, удушающим саваном. — Тогда я вырву ваши ёбаные языки и заставлю вас их проглотить.       Подонки переглянулись и разразились громким, издевательским хохотом. Они видели перед собой просто наглого одиночку на дорогом байке, не подозревая, что перед ними стоит человек, которого шёпотом называют Мясником из Каннама.       — Слышь, ты, крутыш ёбаный, — вожак сделал шаг к нему, тыча стволом в сторону Чона. — Ты хоть знаешь, на кого залупаешься? Мы люди Пака и Чхве! Мы…       Договорить он не успел.       Чонгук сорвался с места с такой скоростью, что человеческий глаз едва успел зафиксировать движение. Это было не просто начало драки — это была кровавая симфония, где дирижёром выступала сама смерть. Первым же ударом, нанесённым наотмашь, Чон выбил пистолет из рук вожака вместе с парой пальцев. Раздался сухой, тошнотворный хруст костей, заглушённый диким, захлёбывающимся воплем боли.       — А-а-а, сука! Моя рука! Убейте его, завалите этого выродка! — завыл предводитель, валясь на колени и прижимая к груди окровавленную руку, из которой толчками хлестала багровая жижа.       Омега, застывший у байка, судорожно выдохнул, вжимаясь в холодный металл. Он никогда не видел ничего подобного: альфа перед ним двигался с грацией хищника, для которого человеческая плоть — лишь податливый материал.       Не давая остальным опомниться, Чонгук мощным круговым ударом ноги в тяжёлом ботинке снёс челюсть второму охраннику. Удар был такой силы, что голова несчастного неестественно дёрнулась в сторону. Тот отлетел на несколько метров, выплёвывая зубы вперемешку с кровавой пеной прямо на холодный асфальт. Бедолага даже не успел вскрикнуть — лишь издал приглушённое «хлюп» и затих, распластавшись тряпичной куклой.       — Ты чё творишь, урод?! — взвизгнул третий нападавший, чьи руки ходили ходуном. Впав в полную панику, он судорожно нажал на курок, но пуля ушла в молоко, выбив искру из бетонного бордюра — Чонгук уже был рядом, его тень накрыла стрелка, словно погребальный саван.       Брюнет перехватил его руку с оружием, и в его глазах омега разглядел не просто ярость, а ледяное наслаждение процессом.       — Ты в кого стрелять вздумал, мусор? — прорычал Чонгук, и этот голос шёл откуда-то из самой преисподней.       С силой вывернув руку охранника в неестественном направлении, Чон заставил кость с хрустом прорвать кожу. Альфа взвыл, роняя пистолет, но Чонгук не закончил. Он схватил его за загривок и со всего размаху впечатал лицом в металлический бак байка. Раздался звук лопающегося арбуза — нос охранника превратился в бесформенное кровавое месиво, а сам он обмяк, сползая по колесу.       — Пожалуйста... хватит... — прошептал бирюзововолосый парень, чей голос дрожал так сильно, что слова едва можно было разобрать. Его била крупная дрожь, а запах ванили теперь был густо замешан на запахе железа и страха.       Чонгук медленно выпрямился, тяжело дыша. Его кулаки были в крови, а на лице играла пугающая, безумная ухмылка. Он обернулся к вожаку, который всё ещё скулил на асфальте.       — Ну что, «хозяева жизни», — Чонгук подошёл к нему и с силой наступил тяжёлым ботинком на сломанную руку, заставляя того сорваться на ультразвуковой крик. — Чё замолчали? Где ваш пафос, блять? Где ваши пушки?       — Мы... мы тебя из-под земли достанем... Пак тебя уничтожит... — прохрипел охранник, захлебываясь собственной юшкой.       — Пусть попробует, — Чонгук сплюнул ему прямо в открытую рану. — А пока передай своим господам: этот омега теперь — мой. И если я увижу хоть одну вашу рожу в радиусе километра от него — я буду убивать вас долго. Очень. Долго.       Бирюзововолосый омега смотрел на Чонгука, и в его глазах ужас постепенно смешивался с чем-то ещё. Этот альфа был чудовищем, бесспорно. Но сейчас это чудовище было единственным, что отделяло его от золотой клетки, ставшей его персональным адом.       Вокруг валялись стонущие тела в дорогих костюмах, а воздух был пропитан запахом пороха, свежей крови и густой, тягучей ванили. Развернувшись, Чонгук подошёл к омеге вплотную, обдавая его жаром своего тела и запахом дорогого табака.       — Садись на байк, — приказал он, и этот голос не терпящий возражений, заставил парня вздрогнуть. — Живо, блять, пока я не передумал.       Омега, не смея пикнуть, послушно забрался на сиденье, чувствуя, как его всё ещё трясёт. Чонгук запрыгнул впереди него, и рёв «железного зверя» вновь разорвал ночную тишину, заглушая стоны поверженных врагов. Омега крепко обхватил талию альфы, утыкаясь лицом в его спину, и Чонгук почувствовал, как маленькие ладони в кружевных перчатках судорожно сжались на его куртке.       Они сорвались с места, уносясь вглубь ночного Сеула, оставляя позади кровавый хаос заброшенной трассы.

***

      Ночной Сеул проносился мимо смазанными неоновыми полосами. Ветер нещадно хлестал по бирюзовым волосам омеги, но тот лишь сильнее вжимался в широкую спину своего спасителя, боясь разомкнуть пальцы в кружевных перчатках. Через десять минут бешеной гонки Чонгук резко затормозил у небольшого круглосуточного минимаркета, стоявшего особняком на окраине жилого квартала.       Рёв мотора стих, оставив после себя звенящую тишину, нарушаемую лишь тяжёлым дыханием парня. Альфа заглушил двигатель и, не оборачиваясь, бросил ледяное:       — Слезай. И стой здесь. Дёрнешься — искать не стану, понял?       Омега послушно, чуть пошатываясь на своих неуместных шпильках, сполз с байка. Его всё ещё колотило, а перед глазами стояла кровавая каша, в которую Чон превратил преследователей. Альфа же, не глядя на него, скрылся за автоматическими дверями магазина.       Внутри Чонгук подошёл к холодильнику, чувствуя, как костяшки пальцев, испачканные в чужой крови, неприятно садднят. Он был в глубоком, мать его, ахуе от самого себя.        «Какого хера, Чон?» — крутилось в голове.        Он только что избил до полусмерти троих подготовленных бойцов, подставился под стволы — и всё ради запаха ванили и пары испуганных глаз? Это не было похоже на Мясника. Совсем не похоже.       Через минуту он вышел на крыльцо, небрежно держа в руках запотевшую бутылку ледяной воды.       — На, пей, — буркнул он, буквально впихивая пластик в руки застывшего омеги. — А то выглядишь так, будто сейчас копыта откинешь прямо на мой байк.       Парень вздрогнул, принимая воду. Его пальцы дрожали так сильно, что он едва смог отвинтить крышку. Сделав несколько жадных глотков, он наконец поднял взгляд на Чонгука. В этом взгляде было столько ошеломления, что альфа невольно отвёл глаза, делая вид, что проверяет состояние протектора на шинах.       — Спасибо... — прошептал омега, прижимая холодную бутылку к пылающей щеке. — Вы... вы купили мне воду...       — Заткнись, — беззлобно, но грубо отозвался Чонгук. — Давай рассказывай, чё за херня? Какая, нахрен, помолвка в час ночи посреди заброшенной трассы? Тебя чё, из алтаря выкрали или ты сам такой шустрый?       Омега сглотнул, кутаясь в свою тонкую блузу, которая совершенно не защищала от ночной прохлады.       — Всё началось ещё вечером... в закрытом клубе моего отца. Там была церемония. Я сбежал через чёрный ход, когда они отвлеклись на тосты. Сначала спрятался в одном заведении в центре, думал, пережду... Но те люди, которых вы... ну, вы поняли... они нашли меня там. Пришлось бежать куда глаза глядят. Я поймал попутку, доехал до окраины, а потом просто бежал по лесу и трассе, пока не увидел ваш свет.       Парень сделал шаг к альфе, и его голос зазвучал чуть твёрже, наполняясь искренностью.       — Я не знаю, как вас благодарить. Вы спасли мне жизнь. Меня зовут Чимин. Пак Чимин. А... как ваше имя?       Чонгук замер. Чимин. Имя ощущалось на языке так же мягко, как и его запах. Странное, тягучее чувство в груди заставило альфу нахмуриться ещё сильнее. Он не привык к благодарности, он привык к страху. А этот бирюзововолосый малый смотрел на него так, будто Чон — его личный ангел-хранитель, пусть и с окровавленными кулаками.       — Чонгук, — коротко бросил он, наконец посмотрев прямо на парня.       — Спасибо вам, Чонгук, — Чимин слабо улыбнулся, и эта улыбка на мгновение осветила его измученное лицо, заставив Чона на секунду забыть, как дышать.       — Ладно, — Чонгук сплюнул на асфальт и кивнул на байк. — И куда ты теперь собрался? У тебя на хвосте целая банда разъярённых альф твоего папаши и того старого хрена, за которого тебя прочат. У тебя есть куда идти, чтобы тебя не нашли через полчаса?       Чимин опустил голову, и его плечи бессильно поникли.       — Нет. Мои счета заблокированы, друзья... они все из того же круга. Мне некуда идти, Чонгук.       Альфа раздражённо выдохнул, потирая переносицу. Логика орала: «Брось его здесь, это не твои проблемы!». Но инстинкты, те самые, звериные, заставляли его собственнически прищуриться.       — Сука, — процедил Чонгук, запрыгивая в седло и заводя мотор. — Поехали. Переночуешь у меня. И не вздумай ныть, что в моём логове воняет бензином и сигаретами. Залезай.       Чимин, не веря своим ушам, быстро забрался за его спину, вновь обхватывая Чона за талию. Ему было страшно, безумно страшно ехать к этому безумцу, но рядом с ним, в кольце его запаха табака и силы, он впервые за долгие годы почувствовал, что за него есть кому заступиться.       Байк взревел и рванул с места, унося их прочь от магазина — в личную крепость Чон Чонгука.

***

      Когда байк с глухим рычанием замер у тяжёлых металлических ворот, Чимин не сразу решился разжать пальцы, намертво вцепившиеся в кожаную куртку Чонгука. Колени омеги дрожали от пережитого адреналина и бешеной скорости, а в ушах всё ещё стоял свист ночного ветра.       Чонгук первым слез с седла, одним точным движением откинув подножку. Он не стал помогать Чимину — лишь бросил через плечо короткий, оценивающий взгляд, проверяя, не свалится ли тот в обморок прямо на грязный асфальт.       — Приехали. Шевелись, — бросил он, подходя к неприметной железной двери, врезанной в стену массивного ангара.       Чимин осторожно спустил ноги, он чувствовал себя здесь совершенно чужим — маленькое бирюзовое пятно среди ржавого железа и холодного бетона. Омега послушно последовал за широкой спиной альфы.       Как только они переступили порог, Чимин невольно затаил дыхание. Логово Чонгука располагалось в старом индустриальном районе — это был огромный лофт над частным гаражом. В нос тут же ударил сложный, чисто мужской коктейль запахов: пахло разогретым металлом, дорогой кожей, канифолью и едва уловимым ароматом моторного масла.       Внутри пространство было организовано с суровым, почти агрессивным минимализмом. Голый бетон стен, неприкрытые вентиляционные трубы под высоким потолком и огромные панорамные окна во всю стену, из которых открывался вид на спящие портовые краны, похожие на застывших доисторических чудовищ. Чимин заворожённо огляделся: здесь не было ни одной лишней детали, ни одной безделушки — только функциональность и скрытая мощь. В центре комнаты возвышался огромный диван, обтянутый грубой тёмной кожей, который выглядел единственным «мягким» местом в этом царстве металла.       Чонгук прошёл вглубь, небрежно швырнув ключи на стальной стол. Его движения были хозяйскими, уверенными, он заполнял собой всё это огромное пространство.       — Иди в душ. Вон там дверь, — буркнул он, скидывая тяжёлую куртку, под которой перекатывались тугие жгуты мышц. — Полотенца чистые, не облезнешь.       Чимин проводил его взглядом, чувствуя, как его собственные ладони в кружевных перчатках потеют от осознания того, в какой ловушке он оказался. Этот дом был точным отражением своего хозяина: холодный, неприступный и пугающе притягательный.       Всё ещё находясь в состоянии прострации, омега послушно поплёлся в ванную. Она оказалась под стать всему логову: холодный серый микроцетон на стенах, массивная раковина из тёмного камня и душевая кабина за калёным стеклом, где вместо привычного смесителя красовалась сложная система из стальных труб.       Чимин запер дверь на засов и на мгновение прижался к ней спиной, пытаясь унять дрожь. В этой стерильной чистоте он чувствовал себя грязным пятном. Стянув с себя испорченную блузу и брюки, он с трудом избавился от туфель — ноги гудели так, словно он прошёл босиком через весь Сеул.       Встав под тугие струи горячей воды, Чимин зажмурился. Вода смывала с кожи дорожную пыль, липкий страх и запах чужих альф, осевший на нём в тупике. Он до покраснения тёр плечи и шею губкой, стараясь вытравить из памяти ощущение погони. Воздух в ванной быстро наполнился густым паром, сквозь который проступал терпкий, чисто мужской аромат геля для душа с нотками кедра и сандала. Это был единственный след хозяина дома здесь, и Пак невольно ловил этот запах, пытаясь понять, кто же такой этот Чонгук.       Когда он вышел спустя полчаса, окутанный полотенцем, облаком пара и свежего запаха мыла, его кожа раскраснелась, а бирюзовые волосы мокрыми прядями липли к шее. Чон уже ждал его в основной комнате, прислонившись к стальному столу и держа в руках стопку одежды.       — На, надень. Твои шмотки можешь кинуть в стирку, — альфа всучил ему свою чёрную футболку из плотного хлопка и свободные спортивные штаны на завязках.       Поблагодарив альфу и кинув вещи в стиральную машину, Чимин быстро переоделся за перегородкой, чувствуя, как ткань обволакивает его тело непривычным теплом. В вещах этого громилы он выглядел почти комично, но в то же время чертовски соблазнительно. Огромная футболка Чонгука, рассчитанная на широкие плечи бойца, беспомощно спадала с одного плеча омеги, полностью обнажая изящную ключицу и бледную кожу. Длинные рукава закрывали пальцы почти целиком, оставляя лишь кончики, которыми Чимин судорожно теребил край ткани. Штаны пришлось затянуть на талии до предела, из-за чего они собрались в густые складки, а штанины тяжёлой гармошкой легли на его ступни. Омега казался совсем крошечным, почти игрушечным в этом облачении.       Пак не удержался и чуть подтянул ворот футболки к лицу, неглубоко вдыхая. Странно. Он ожидал почувствовать мощный, подавляющий запах альфы-доминанта — нечто тяжёлое и мускусное, что обычно выбивает почву из-под ног у омег. Но ткань пахла только дорогим кондиционером для белья и едва уловимым, горьковатым шлейфом хорошего табака. Чонгук так тщательно скрывал свои феромоны, что это казалось почти невозможным для мужчины такой силы. Словно он намеренно запер своего зверя внутри на сто тяжёлых замков, не позволяя ни единой капле своей истинной сущности просочиться наружу. Это пугало и интриговало Чимина одновременно: что же там, за этой стеной абсолютного самоконтроля?       Чонгук задержался на пороге лишь на секунду, окинув Чимина быстрым, тяжёлым взглядом. Его глаза скользнули по бирюзовым волосам, которые теперь пушистым облаком обрамляли лицо омеги, и задержались на сползшем плече своей огромной футболки. В этом взгляде не было жалости — только странное, колючее любопытство хищника, обнаружившего в своём логове экзотическую птицу. Чонгук едва заметно качнул головой, словно отгоняя лишние мысли.       — Я в душ. Сиди смирно, — бросил Чон и скрылся за дверью.       Чимин остался сидеть на краю кожаного дивана, поджав под себя ноги. Он чувствовал себя до нелепого маленьким в этих стенах. Тишина давила, прерываемая лишь приглушённым шумом воды за стеной. Омега невольно прислушивался к этому звуку, представляя, как горячие струи стекают по широким плечам альфы, смывая кровь тех подонков.       Когда спустя двадцать минут дверь ванной открылась, Чимин затаил дыхание. В комнату ворвался свежий запах пара и того самого мужского геля с нотками кедра. Чонгук вышел, вытирая мокрые волосы белым полотенцем. На нём были только свободные домашние штаны из серого трикотажа, низко сидящие на бёдрах, из-под которых виднелась резинка дорогого белья.       Чимин невольно сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло. Альфа был чертовски хорош — это признание ударило омегу под дых сильнее, чем любой страх. Тело Чонгука было произведением искусства, созданным для войны и страсти: рельефный пресс, кубики которого чётко проступали при каждом шаге, мощные грудные мышцы и широкие плечи, покрытые искусной вязью татуировок. Чёрные чернила змеились по его правой руке, исчезая где-то в районе ключиц, создавая образ опасного, тёмного божества.       «Сколько ему лет?» — пронеслось в голове Чимина. Лицо альфы выглядело молодо, но в глазах застыла такая вековая усталость и жёсткость, какая бывает только у людей, видевших слишком много дерьма. Он казался воплощением грубой мужской силы — без прикрас, без лишнего лоска, абсолютно дикий и притягательный.       Чонгук подошёл к дивану, не обращая внимания на то, что Чимин пялится на него, не скрывая восхищения и робости. Альфа тяжело опустился рядом, так близко, что Чимин кожей почувствовал исходящий от него жар. Диван под весом Чона ощутимо просел, заставляя омегу невольно качнуться в сторону своего спасителя.       — Чё застыл? — голос Чонгука после душа стал ещё более низким, с приятной хрипотцой. — Призрака увидел?       Он откинул полотенце на спинку дивана и посмотрел на Чимина. В свете редких ламп лофта капли воды на его коже блестели, словно мелкие бриллианты, медленно стекая в ложбинку между грудными мышцами. От него веяло опасным спокойствием — тем самым, которое бывает за секунду до удара молнии.       Чимин быстро отвёл взгляд, чувствуя, как щёки начинают гореть.       — Нет... я просто... — он запнулся, судорожно сжимая в пальцах край огромной футболки, которая на фоне полуобнажённого хозяина казалась ещё более нелепой. — Спасибо, что позволили остаться.       Чонгук ничего не ответил, лишь пристально наблюдал за тем, как омега пытается спрятаться в его вещах. Он медленно протянул руку и, к ужасу и восторгу Чимина, зацепил пальцем край растянутого ворота, возвращая его на место, на плечо омеги. Прикосновение его горячих, чуть влажных пальцев к прохладной коже Чимина заставило того вздрогнуть.       — Давай посчитаем, — вдруг начал Чонгук, и тон его голоса мгновенно изменился, становясь деловым и пугающе властным. — Я вытащил твою задницу из рук тех уродов. Считай, спас от очень хреновой участи. Привёз к себе, хотя я, блять, омег в это место в жизни не приводил. Дал помыться, шмотки свои отдал.       Он пристально посмотрел на Чимина, и его тёмные глаза сузились.       — Долг, Чимин-а, набегает не маленький. Очень не маленький.       Чимин заёрзал на диване, невольно потирая край огромной футболки. Сердце снова начало ускоряться, но теперь это был не тот ужас, что на трассе.       — Я... я всё отдам, Чонгук. Как только я доберусь до своих сбережений или найду способ достать наличные... Я не останусь в долгу. Просто скажите сумму. Сколько вы хотите за свою помощь?       Чонгук издал короткий, сухой смешок. Он внезапно подался вперёд, и Чимин инстинктивно вжался в спинку дивана.       — Деньги? — Чонгук усмехнулся, и в этой усмешке прорезалось что-то хищное. — Ты думаешь, я похож на того, кому нужны твои воны? У меня их достаточно, чтобы купить твоего папашу вместе с его офисом. Деньги мне не нужны, Чимин.       — Тогда... что же вам нужно? — прошептал омега, чувствуя, как расстояние между ними сокращается до критического.       Вместо ответа Чонгук резко подался вперёд. Одним мощным движением он повалил Чимина на кожаные подушки дивана, нависая сверху всей своей массой. Его руки упёрлись по обе стороны от головы омеги, запирая того в ловушку. Тяжёлый, пронзительный взгляд Чона буквально пригвоздил Чимина к месту.       — Мне нужен ты, — выдохнул альфа прямо в губы омеги.       Чимин замер, его зрачки расширились от шока, а дыхание перехватило. В голове воцарился полный хаос.       — В смысле?... — сорвалось с его губ едва слышным, надтреснутым шёпотом. — Что это значит?...       Чонгук смотрел сверху вниз, и в этом взгляде не было ни капли сочувствия — только тёмное, густое обладание. Он заполнил собой всё пространство Чимина, вытесняя кислород и заменяя его запахом кожи, мокрого металла и наконец-то пробившегося сквозь блокаторы аромата — горького, крепкого эспрессо с нотками жжёного сахара. Это был запах доминанта, который перестал притворяться мирным.       — В прямом, Чимин-и, — Чонгук медленно опустил одну руку, и его грубые, мозолистые пальцы мазнули по шее омеги, задерживаясь на бьющейся жилке. — Ты думаешь, я благотворительный фонд? Ты пришёл ко мне, пахнущий так, что у любого нормального альфы сорвёт резьбу, и просишь защиты. Защита стоит дорого.       Чонгук чуть повёл головой, склоняясь к самому изгибу шеи Чимина. Омега почувствовал на своей коже его горячее, рваное дыхание. Альфа медленно, с каким-то жадным наслаждением, провёл кончиком носа по чувствительной коже, прямо за ушком, там, где пульсировала сама жизнь.       Чимин судорожно выдохнул и непроизвольно прикрыл глаза. Его тело пробила мелкая дрожь, а по позвоночнику пробежала волна жара. Это было слишком интимно, слишком властно. Он чувствовал, как щетина Чонгука едва заметно покалывает его фарфоровую кожу, заставляя каждый нерв вопить от неестественного возбуждения.       — Ваниль... — прохрипел Чонгук, глубоко вдыхая его аромат. — На той трассе она горчила от страха, а сейчас... сейчас она сводит с ума. Ты хоть понимаешь, Пак, что делаешь со мной?       В этот момент блокаторы Чонгука окончательно пали. Густой, осязаемый запах эспрессо заполнил лёгкие Чимина, выбивая из него последние остатки воли. Это был не просто запах — это была чистая доминация, придавливающая к дивану надёжнее любых оков.        Омежья сущность Чимина внутри него испуганно, но в то же время восторженно затрепетала, откликаясь на этот первобытный призыв. Его собственные феромоны, повинуясь инстинкту, вспыхнули в ответ, делая аромат ванили нежным и тягучим, словно патока.       Чимин чувствовал, как под огромной футболкой его тело предательски горит. Ткань, пропитанная аурой Чонгука, казалась сейчас раскалённой чешуёй. Он сглотнул, пытаясь отодвинуться, но кожаный диван за спиной лишь услужливо прогнулся, не давая пути к отступлению.       — Я... я не понимаю... Вы хотите, чтобы я стал вашим... омегой? На одну ночь? — голос Пака дрожал, а в глазах застыл немой вопрос.       — На одну ночь? — Чонгук издал короткий, издевательский смешок и подался ещё ниже, так что их носы почти соприснулись. — Ты слишком высокого о себе мнения, если думаешь, что одной ночи хватит, чтобы оплатить три сломанные челюсти и мою репутацию, которую я поставил под удар, вытаскивая тебя. Посмотри на меня, Чимин. Ты видишь здесь того, кто довольствуется малым? Твой долг только начал расти.       Брюнет перехватил оба запястья Чимина одной рукой и прижал их над его головой. Вторая рука скользнула ниже, обхватывая тонкую талию омеги и притягивая его ближе к своему раскалённому торсу.       — Ты станешь моей тенью, — прорычал Чонгук прямо в приоткрытые губы парня. — Будешь делать то, что я скажу. Жить там, где я прикажу. И принадлежать мне до тех пор, пока я не решу, что мы в расчёте. Ты хотел сбежать от старика Чхве? Поздравляю, ты сбежал. Но теперь ты в клетке побольше. И хозяин в ней — я.       Чимин судорожно вдохнул, чувствуя, как его собственная омежья натура, до этого запуганная и забитая, вдруг отозвалась на эту грубую, первобытную властность странным, пугающим трепетом. Это было безумие. Он только что сбежал от одного тирана, чтобы попасть в руки Мясника, который смотрел на него так, будто собирался сожрать живьём.       — Вы... вы просто используете меня, — прошептал бирюзововолосый, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам.       — А ты думал, я принц на белом байке? — Чонгук резко высвободил его руки и схватил Чимина за подбородок, заставляя смотреть прямо в свои бездонные глаза. — В этом городе ничего не даётся даром, куколка. Твой папаша продал тебя Чхве за бабки. Я же забираю тебя за силу. И поверь, со мной тебе будет гораздо... интереснее.       Чонгук медленно провёл большим пальцем по нижней губе Чимина, чуть оттягивая её вниз. Его взгляд, до этого метавший молнии, внезапно потяжелел, фокусируясь на этом влажном, подрагивающем розовом контуре.       Чёрт, этот омега был не просто красив — он был вызывающе, почти греховно прекрасен. В свете тусклых ламп лофта его губы казались созревшим плодом, который так и манил сорвать его, смять, почувствовать вкус. Мужчина ощутил, как по венам ударил новый мощный разряд адреналина, смешанный с тягучим, первобытным вожделением. Внизу живота всё скрутило тугим узлом, а в паху отозвалось резким, пульсирующим жаром. Он едва сдерживался, чтобы не впиться в него прямо сейчас, не пробуя на вкус эту ванильную невинность, которая так нелепо и маняще смотрелась в его огромной футболке.       Чимин же окончательно потерял связь с реальностью. Он буквально растворился в этом моменте, зажатый между жёстким кожаным диваном и раскалённым телом альфы. Грубый большой палец Чонгука, ласкающий его губу, казался единственным центром вселенной. Омега чувствовал, как воля вытекает из него по капле, оставляя лишь звенящую пустоту и странное, пугающее желание подчиниться этому зверю.       — Ну так что, Пак? Согласен на сделку с дьяволом? Или мне прямо сейчас выставить тебя за дверь, где твои «друзья» в костюмах уже наверняка прочёсывают каждый переулок?       Чимин зажмурился. Выбор был очевиден, но от этого не менее страшен. С одной стороны — холодная постель старика и жизнь в качестве трофея, с другой — этот непредсказуемый, опасный альфа, от которого веяло смертью и чем-то таким, от чего у омеги поджимались пальцы на ногах.       — Я... я согласен, — выдохнул Чимин, открывая глаза.       Чонгук удовлетворённо оскалился. Он не стал целовать его — не сейчас. Он просто поднялся, рывком увлекая Чимина за собой.       — Вот и отлично, — бросил брюнет, снова надевая маску безразличия. — Спать будешь здесь, на диване. И не вздумай пытаться сбежать ночью — у меня на дверях датчики, а на улице собаки, которые не так любезны, как я.       Чон развернулся и направился к лестнице, ведущей на второй ярус лофта, оставив Чимина одного в огромной, пахнущей бензином и властью комнате. Омега опустился на край дивана, чувствуя, как по его коже всё ещё бегают мурашки от прикосновений Чона. Он понял одно: его жизнь только что превратилась в самую опасную гонку, в которой финиш может быть либо раем, либо его окончательной гибелью.       И ещё... кажется, кое-кто безнадёжно промок, чувствуя, как между бёдер разливается предательская, тягучая влага от одной лишь близости этого невозможного альфы и его обжигающих касаний.       — Чёрт... — сорвалось с припухших губ Чимина в звенящей тишине пустого зала.