Падение

- наши сердца порочны, лиам. мы не в силах это изменить. - но ведь.. ты сделала мое сердце таким, лилит. порочным и полным черни. юноша, аристократически изящный и невинный по своей натуре, стоял напротив истинно готового портрета и мелко дрожал от ужаса перед осознанием того, что он натворил собственными руками. белесые ресницы подрагивали, но слез в них не чувствовалось. не способный создать красками портрет удивительной сущности, он вдохнул в него душу с помощью чужой крови прошлой ночью. готовый творить искусство подобным образом и впредь, он ужасался своей покорной мысли об убийстве. ужас же его был не от действия, а от мыслей. мыслей столь неправильных, столь безнравственных, что, расскажи он их кому угодно - услышал бы лишь волнение о том, какие глупости выходят из его уст и - о господи! - как его чистый ум в принципе мог до такого додуматься. никто не смог бы и подумать, что его выдумки - реальны. кроме одной. той, после которой жизнь переворачивалась верх дном. той, размышлению которой юноша внимал, словно наставнику, обучающему его навыку в нем нераскрытому. и навык этот хотелось раскрыть еще больше, как раскрываются пучки ипомеи после захода солнца, днем скрываясь от палящего света. хотелось снова и снова совершать ужасное деяние во славу своего эгоизма ради чувств, его приносящих. но вина перед человеком, что смотрел на него напротив своими, некогда мертвыми - теперича живыми - глазами, словно понимал все, очерняла прекрасные чувства благоговеяния и восхищения, что пришли в момент совершения искусства. вина за свои мысли, ужасные по своей сути, что затуманивались и не обращали на себя внимание во время процесса, была невыносима, но мысль о их невыносимости лишь раздражала и раздражение это пугало. пугало не так, как пугают стаи волков свою жертву в момент своего покушения, когда чувства ломятся наружу своими внезапными, резкими, быстрыми выплесками. а пугало так, как пугает обязательная смерть и ужасы ее приносящие, что рассказывают на улицах бабушки, хоронившие своих мужей, тихо, но неминуемо приходяще. так, словно сама смерть нравственности выходит наружу. минуты растягивались в часы полного наслаждения, когда он совершал то, что поистине вдыхало в него жизнь, а затем схлопывались всем своим осмыслением. первая кровь всегда самая сладкая, а сладость это роскошь, за которую приходится платить - так ему говорила лилит. девушка смиренно покоила свои изящные пальчики на плече длинноволосого парня, уложив на них аккуратный подбородок. ее лицо не выражало эмоций, она была словно кукла - спокойно выслушивала подрагивающую речь ближайщего ей человека, не двигалась и почти не дышала. ее интерес был направлен на умозаключения юноши, а его воцарившееся молчание было громче слов, ведь она знала их наизусть. оставалось понять, озвучит ли он их для нее. но лилит знала - рано или поздно это произойдет. и он будет восхищаться этим вместе с ней тогда, когда примет их в своей душе и она наконец перестанет так терзаться. его терзания она знала как никто другой и тем слаще и тем острее ей хотелось узнать, что же на самом деле скрывается за всей этой напыщенной маской очаровательного скромного юноши-аристократа, коим он строит себя на людях. лилит знала - настоящее его нутро просыпается лишь тогда, когда капает кровь. алые капли стекающие с клинка, что держали длинные изящные пальцы, отнимали душу и переносили ее в картины - там, где им самое место. там, где их порочные души больше не будут тратить понапрасну свои силы, ведь вдохнут всю свою суть в картины, где им самое место. ведь оттуда - из намалеванного, почти наспех, акрила они неспособны больше вредить и разносить свою мерзкую вонь, трогающую лишь чувства раздражения и неприязни. желчь, что пропитала весь город, должна покоиться в искусстве, ведь оно, по своему обыкновению, прекрасно, а прекрасное не может быть уродливо. настоящая, живая, реальная красота видится ей лишь в юноше, чей порок она видела искусством и, следуя за своими желаниями, девушка лишь хотела показать ему всю свою красоту, которую он видит уродством. - ты всегда таким был. отрицание своего порока означает лишь бесконечные мучения. я только показала, что по-другому - тоже можно. - когда же ты стала такой, моя милая лилит? нет... ты всегда была такой. неужели я правда олицетворяю все, что ты говоришь? - ты не должен так страдать. люди - порочны и бесчестны, даже если показывают обратное в светском, насколько это возможно в нашей глуши, обществе. не стоит тревожиться ради них. они глупы и толстолобы. никто никогда тебя не поймет, кроме меня. но ты должен жить ради себя, милый лиам. - я не могу, лилит, мне слишком страшно от своей головы. - у всех у нас нездоровые головы, лиам, разница лишь в том, что кто-то это скрывает и умирает бесцельно, а кто-то принимает и живет полной жизнью. великомученики благославляются только посмертно. при жизни, те же, кто на них молится, издевались над ними, влекомые инстинктом тупоголового стада и желания почувствовать себя одобряемыми. - хочешь сказать, мы все - эгоисты до мозга и костей? - лиам обернулся, резко, не так как хотел, но взглянул на лилит с еще большим ужасом от осознания ее откровенности. - именно это я и хочу сказать. юноша задрожал, прикрыл ладонями пухлые губы и, словно в танце, упорхал от девушки на пару шагов. спустя пару мгновений снова порвернул голову в сторону картины, но поднял взгляд лишь на лилит, что стояла почти впритык к холсту, но смотрела на лиама. - когда же ты успела это все принять в себе? - когда не смогла больше мириться с людским лицемерием. мне тошно от тех, кто говорит обратное своим мыслям. кто говорит мне думать так, как все. я хочу жить, а не прислуживать чужим ожиданиям. и ты не должен. впредь у тебя и нет выбора, поэтому ты должен жить. - как же мне справится с этим одному, лилит? - мой милый лиам, ты не один. я здесь ради тебя и никогда от тебя не откажусь. девушка бесшумно подошла к юноше, взяла в руки его длинные пальцы и погладила их, так нежно, что его сердце тут же странно затрепетало, отзываясь на это действие. она гладила их, успокаивая, подтверждая искренность своих слов и в этом жесте чувствовалось желание уверить юношу в их подлинности. лиам, до этого вперевший взгляд в пол, поднял на девушку густые белые ресницы и посмотрел так жалостно и благодарно, а вместе с тем и принимающе, что девушка позволила себе сладко улыбнуться. и улыбка эта значила ее маленькую победу в в ойне с его мыслями.