Шантаж

***

      Сентябрь. Баку. Улицы, которые помнят его триумфы, теперь стали свидетелями падения. Запах гари и пыли всё еще стоял в воздухе, когда Макс Ферстаппен сидел на сломанном барьере из отбойников. Шлем он снял минуту назад, и солнце Каспия безжалостно било по волосам. Левая рука висела плетью — пульсирующая, горячая, нестерпимо ноющая. Он даже не смотрел на обломки своей машины. Красный бык эмблема на покореженном болиде, засунутом под машину Исака Хаджара, выглядела как насмешка. В наушниках рации всё еще звучало шипение. Хотя он уже не в болиде. Он ждал, что сидя в этом куске метала его спросят: «Ты как?» Но не спросили. Спросили только: «Что это было, Макс?» Он не ответил. Что это было? Это была попытка доказать, что он еще существует. Мир Формулы-1 перевернули новые правила. Кому-то они дали крылья, а для Макса они стали бетонными плитами на груди. Машина, которую он вылизывал до хрипоты в симуляторе, отказывалась слушать. Она была вялой в медленных поворотах и нестабильной на прямых. Его инженерные решения разбивались о корпоративное «да, но» команды, которая теперь делила ресурсы между ним и новым восходящим талантом, пришедшим из академии. Он чувствовал, что его не слышат. Не слушают. Четырежды чемпион мира, человек, который строил эту команду годами, теперь был просто «неудобным ветераном», чьи запросы на модернизацию шасси считали «слишком агрессивными». И вот — Баку. Квалификация. Последний сектор. Макс шел на быстрый круг, на грани, на том самом пределе, который когда-то приносил ему победы. Хаджар, молодой, дерзкий, с горящими глазами, ехал медленный круг. Он ехал по своей дороге. Он просто ехал по его траектории, не вписываясь в ритм Макса. В обычной ситуации Макс бы выдохнул, перестроился и взял свое в следующей попытке. Сейчас, после двух лет газлайтинга, провалов и тишины в эфире, когда команда обсуждала его будущее как будто его не было в комнате, в нем что-то щелкнуло. Руль дернулся вправо. Он пошел на обгон в месте, где не обгоняют. Он пошел на таран не машины, а своей собственной беспомощности. Удар был жестким. Карбон разлетелся фейерверком. Мир перевернулся несколько раз, и когда все замерло, Макс понял, что дышит, но левая кисть не слушается.

***

      Больница. Часы спустя. Ушиб кисти. Растяжение связок. Могло быть хуже. Врач сказал, что гонка под вопросом, но в целом кости целы. Макс сидел на больничной койке, всё еще в пилотской футболке, испачканной маслом. Телефон грелся от уведомлений. Он открыл соцсети, хотя знал, что делать этого не стоит. «Ферстаппен окончательно слетел с катушек». «Четыре титула вскружили голову. Теперь, когда машина не едет, он показывает истинное лицо». «Таран напарника, потому что сам не успевает?» «Кристиан Хорнер: "Мы разочарованы. Макс подвел команду. Мы ждем объяснений".» Он прочитал заявление команды три раза. В нем не было ни слова о его здоровье. Ни слова «надеемся, ты быстро поправишься». Только «подвел» и «ждем объяснений». Журналисты в микст-зоне, как стая голодных псов, уже строчили заголовки: «Случайность или злой умысел?», «Ферстаппен идет на дно», «Хаджар: "Я даже не понял, зачем он это"». Макс отшвырнул телефон. Он встал, подошел к пластиковому окну палаты, выходящему на серый бакинский пейзаж. Где-то там, в боксах Red Bull, механики, наверное, разбирают его искореженную машину. И, возможно, в этот самый момент спортивный советник говорит Хорнеру: «Ну что, освободилось место для следующего?» Контракт не заканчивался. Но он понимал, вопросы будут и санкции тоже. Он посмотрел на свою руку. Ушиб пройдет. А вот что-то внутри, кажется, сломалось окончательно. Пропала та искра, которая заставляла его в 17 лет садиться за руль в дождь и выигрывать. Осталась только злость. И пустота. В дверь постучали. Вошел представитель прессы FOM с камерой — обязательный визит, протокол. Парень лет двадцати пяти, с сочувственным, но деловым лицом. — Макс, привет. Нужно взять короткий комментарий для официального вещания. Скажешь пару слов о моменте с Исаком? Он посмотрел на красную лампочку камеры, которая уже загорелась. — Макс, вы слышите меня? — напомнил о себе журналист. — Ваша команда говорит, что вы не выходили на связь. Может, извинитесь перед Исаком? Или прокомментируете слухи, что Red Bull уже рассматривает замену вам на следующий год? В этот момент в палате раздался звук входящего сообщения на телефоне Макса. Экран загорелся. СМС от Кристиана Хорнера. «Макс, нужно поговорить завтра утром. Важно. Приезжай в моторхоум. Не подведи». «Не подведи». Опять эти слова. Макс перевел взгляд с телефона на камеру. В его глазах, обведенных синяками усталости, не было ни боли, ни злобы. Там была только пустота. Та самая, которая наступает, когда ты прошел огонь, воду и медные трубы, но оказался никому не нужен, как только перестал приносить мгновенные победы. Он усмехнулся одними уголками губ. Для него это был конец. Не карьеры, нет. Конец иллюзий. — Рука в порядке, — голос Макса был тихим, севшим от пыли и усталости. — А авария? Макс поднял на него тяжелый взгляд. — А что авария? Батарейка быстро разрядилась, я не успел среагировать, — сказал Ферстаппен со спокойствием. Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Камера выключилась. Журналист вышел, тихо прикрыв дверь. В палате снова стало тихо. Только где-то далеко с улицы доносился рев моторов — это заканчивалась квалификация без него. Макс взял телефон и долго смотрел на сообщение Хорнера. Потом открыл контракт в приложении агенства, пробежался глазами по датам. Ещё долго. Он нажал кнопку вызова не спортивного советника и не Хорнера. Он позвонил своему юристу. — Привет, — сказал Макс в трубку, глядя на свою поврежденную кисть. — Завтра у меня встреча с Кристианом. Я хочу, чтобы ты был готов. Они больше не хотят меня слышать? Отлично. Я перестану говорить. Я просто уйду. Да, прямо сейчас. В сентябре. Разрываем всё. Пусть ищут замену хоть сейчас. Он сбросил звонок и отключил телефон. Впервые за годы тяжелого, липкого, как бакинский асфальт в жару, бессилия, ему стало легко. Он не знал, что будет завтра. Не знал, будет ли вообще гонка в воскресенье. Но он точно знал, что больше не хочет быть тем, кого не слышат. Баку-2027 должен был стать его очередным поражением. Но в этой больничной палате, с ушибленной рукой и убитой репутацией, Макс Ферстаппен впервые за долгое время почувствовал себя свободным.

***

      Он не собирался уезжать из паддока. Все разъехались. Технические делегаты, журналисты, пилоты — даже самые стойкие фанаты покинули трибуны, когда последний луч бакинского солнца скользнул по крыше командных моторхоумов. В боксах Red Bull царила та особенная, гнетущая тишина, которая бывает только после катастрофы. Механики, обычно не уходившие, пока последний болт не затянут, сегодня словно бежали с места преступления. Всё разобрали, накрыли чехлами, выключили свет. Всё ушли. Кроме одного человека. Макс лежал на узком диване в глубине бокса, прямо в гоночном комбинезоне, даже не расстегнутом до конца. Молния въедалась в шею, ткань пропиталась потом, пылью Баку и запахом усталости, которой не было предела. Он лежал спиной к двери, уставившись в стену с едва заметным следом от колеса, оставленным каким-то механиком много лет назад. Он не обернулся, когда дверь с тихим шипением открылась. Ему было всё равно. Фанат? Пожаловаться на его поведение? Защитить честь Хаджара? Маньяк? Он почувствовал бы страх, если бы внутри осталось хоть что-то, кроме пустоты. Но пустота не боится. Шаги были тяжелыми, уверенными. Не механик. Не Кристиан. Кристиан ходит быстро, деловито, цокая подошвами по бетону. Этот шаг был медленным, размашистым, как будто человек не спешил, потому что привык, что мир подождет. Макс услышал, как гость остановился в метре от дивана. Тишина затянулась. А потом голос — низкий, с чуть заметной хрипотцой, голос, который он узнал бы из тысячи, даже если бы его разбудили в три часа ночи. — Я потерял тебя. Макс не шелохнулся. Глаза остались открытыми, но он продолжал смотреть в стену. — Меня здесь нет. Голос приблизился. Тени на стене заколыхались — кто-то присел на корточки где-то у него за спиной. — Ты тут, — сказал Тото Вольфф спокойно, без тени сомнения. — Я тебя вижу. Макс усмехнулся в стену. Усмешка вышла кривой, горькой. — Ты что, не слышал, что говорят? — голос звучал глухо, безжизненно. — Я зазнался. Мне всё сходит с рук. Меня нужно осадить. У меня слишком острый язык. И я протаранил напарника, потому что не успеваю, и я... — У тебя очень хороший язык, — перебил его Тото. Голос был ровным, но в нем чувствовалась сталь. — Мне он нравится. Макс замер. Слова повисли в пустом боксе, нарушая все мыслимые протоколы. — Не слушай их, — продолжил Тото тише. — Никогда не слушай их. Они говорят не потому, что ты сделал что-то неправильно. Они говорят, потому что боятся. Потому что ты всегда был тем, кто ломает правила. А когда чемпион ломает правила и при этом проигрывает... они чувствуют себя в безопасности. Им кажется, что они наконец-то могут тебя укусить. Он замолчал. Макс слышал его дыхание — размеренное, спокойное. Так дышит человек, который привык управлять хаосом. — Давай, вставай, — сказал Тото, и в голосе появилась та самая командирская нотка, от которой пилоты Mercedes когда-то выстраивались в шеренгу. — Поехали отсюда. Тебя нужно вылечить от хандры. Макс нехотя приподнялся. Левая кисть отозвалась тупой болью, и он поморщился, опираясь на здоровую руку. Повернулся. Тото стоял на корточках перед диваном, почти на одном уровне с ним. Без пиджака, в темной поло и расслабленной позе, но в глазах — та самая напряженная сосредоточенность, которая всегда пугала соперников. Сейчас он смотрел на Макса так, будто читал его как открытую книгу: ушибы, синяки под глазами, расстегнутый комбинезон, спутанные светлые волосы. И что-то дрогнуло в его взгляде. Что-то, что Макс не мог определить. Сожаление? Злость? Или то, что сам Тото не позволил бы себе назвать вслух? — Ты выглядишь дерьмово, — констатировал Тото. — Спасибо, — хрипло ответил Макс. — Я в курсе. — Для человека, который только что разбил машину и едва не сломал руку, это ожидаемо. Но я не про это. — Тото выпрямился во весь рост, оказавшись выше. — Ты выглядишь как человек, который сдался. А это не ты. Макс посмотрел на него снизу вверх. В тусклом свете дежурных ламп лицо Тото казалось высеченным из камня — крупные черты, глубокие морщины у рта, седина на висках. И глаза, которые видели слишком много. — А ты знаешь, какой я? — спросил Макс тихо. — Все думают, что знают. Я — четыре титула, я — злой гений на трассе. А сейчас я — мусор, который таранит всех подряд, потому что не может смириться с тем, что его время прошло. — Твое время еще не прошло, — отрезал Тото. — Оно просто... сбилось с курса. И ты остался один в этом чертовом боксе, потому что некому было сказать тебе правду. — И ты пришел сказать мне правду? — Макс усмехнулся, поднимаясь на ноги. Комбинезон висел мешком, левая рука безвольно болталась вдоль тела. — Серьезно? Босс Mercedes пришел в логово врага, чтобы просветить меня? — Я пришел, — Тото сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до опасной, — потому что видел, как ты горел. И видел, как ты гаснешь. И мне это не нравится. — С чего бы тебе беспокоиться? — Макс не отступил. Они стояли лицом к лицу. — Ты же должен радоваться. Один конкурент выбыл. Хотя, вы и так доминируете. — Мы доминируем и без твоего вылета, — сухо заметил Тото. — И я не радуюсь. Я никогда не радовался, когда ломали таких, как ты. — Таких, как я? — Макс поднял бровь. — Зазнавшихся? — Упрямых. Талантливых. Слишком честных для этого цирка. Макс открыл рот, чтобы ответить какой-нибудь колкостью, но слова застряли в горле. Тото смотрел на него без обычной театральности, без протокольного участия. Он смотрел так, будто видел не разбитого пилота Red Bull, а что-то другое. Что-то, что Макс сам в себе уже перестал различать. — Ты дрожишь, — заметил Тото. — Адреналин прошел, — соврал Макс. — Ага. Конечно. — Тото сделал еще полшага, и теперь они стояли так близко, что Макс чувствовал запах его парфюма — древесный, дорогой, такой чужой здесь, в этом пропахшем резиной и бензином боксе. — Руку покажи. — Не надо. — Макс. Имя прозвучало не как приказ, не как просьба. Как констатация факта: «я здесь, я вижу тебя, перестань притворяться». Макс медленно поднял левую руку. Тото взял ее осторожно, пальцами — горячими, сильными — ощупал запястье, сжал ладонь, заставив Макса тихо шипеть от боли. — Врач сказал, ушиб, — пробормотал Макс, глядя куда-то в сторону. — Врач сказал то, что сказал бы любой врач, чтобы не паниковать раньше времени. — Тото не отпускал его руку. — Но дело не в руке. — А в чем? — В голове. — Тото наконец отпустил его и посмотрел в глаза. — Ты решил, что всё кончено? Макс молчал. В голове пульсировала та же тупая боль, что и в кисти. Он хотел сказать «да». Хотел сказать, что ему надоело, что он устал, что Red Bull его предал, что журналисты — стая гиен, а четыре титула — просто цифры, которые ничего не значат, когда ты лежишь один в пустом боксе. Но вместо этого он сказал: — Я позвонил юристу. Я разрываю контракт. В глазах Тото мелькнуло что-то — удивление? Нет, скорее удовлетворение. — Значит, ты еще не сдался, — сказал он негромко. — Разрываешь контракт — значит, что-то планируешь. — Я ничего не планирую, — устало ответил Макс. — Я просто больше не хочу быть там, где меня не слышат. Тото молчал несколько секунд. Потом медленно улыбнулся — той своей редкой улыбкой, которую обычно приберегал для особенных моментов. — Я слышу тебя, — сказал он просто. — Всегда слышал. Макс смотрел на него, и в груди постепенно начало отпускать. Не до конца — слишком много боли и предательства накопилось за эти два года. Но первый, самый тяжелый слой отчаяния начал трескаться. — Зачем ты здесь, Тото? — спросил он тихо, почти шепотом. Тото наклонил голову, изучая его лицо — измученное, бледное, с темными кругами под глазами, но всё еще молодое. Всё еще опасное. — Я же сказал, — ответил он, протягивая руку. Не для рукопожатия. Для того, чтобы помочь сделать первый шаг. — Тебя нужно вылечить от хандры. И я знаю одно средство, которое всегда работало. — Какое? — Скорость. — Тото усмехнулся. — И правильная команда. Но сначала — отдых. Макс еще пытался сформулировать очередной аргумент — про то, что он устал, что он никому не нужен, что четыре титула не защищают от пустоты. Он открыл рот, чтобы сказать что-то едкое про «правильную команду» и про то, что Mercedes ему не нужна, особенно сейчас, когда он разбит и сломлен. Но вместо слов из горла вырвался только сдавленный выдох. Мир перевернулся. Сначала Макс почувствовал, как сильные руки обхватили его за талию. Потом пол ушел из-под ног, и он с удивлением обнаружил, что смотрит на бетонный пол моторхоума с высоты примерно полутора метров. Его собственное тело, согнутое пополам, висело на чьем-то плече, и в поле зрения оказалась спина Тото Вольффа, а также его собственная болтающаяся левая рука, которая от такого обращения возмущенно заныла. — Тото? — голос Макса прозвучал удивленно и почти обиженно. — Тото, что ты делаешь?! — Несу тебя, — ответил Тото ровно, и в его голосе не было ни капли сомнения. Будто перекинуть четырехкратного чемпиона мира через плечо было самым обычным делом в его расписании на вечер. — Я вижу, что несешь! — возмутился Макс, пытаясь опереться здоровой рукой о спину Тото и приподняться. Бесполезно. Хватка была мертвой. — Опусти меня! Я сам могу идти! — Можешь, — согласился Тото, направляясь к выходу из моторхоума. — Но не пойдешь. Потому что сейчас ты начнешь ныть, что ты плохой, что ты всё испортил, и что тебе здесь не рады. А я этого слушать не буду. — Я не ною! — возмутился Макс, утыкаясь лицом в дорогую ткань поло Тото. От него пахло деревом, кожей и чем-то еще — тем особенным, устойчивым запахом уверенности, который не выветривается даже после самых тяжелых переговоров. — Я констатирую факты! — Факты таковы, — Тото вышел из моторхоума Red Bull и двинулся через пустой паддок, перешагивая через кабели и обходя тележки с оборудованием, — что ты лучший пилот своего поколения. И я не позволю тебе сидеть в пустом боксе и убеждать себя в обратном. Макс замер. Верхней частью тела он висел на плече Тото, нижняя болталась где-то сзади, и это было невероятно неудобно, унизительно и — как ни странно — почему-то смешно. Он не смеялся два года. И сейчас смех подступил к горлу липким, неконтролируемым комком. — Ты сейчас похож на пещерного человека, который утаскивает добычу, — проворчал Макс, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Я и есть пещерный человек, — без тени смущения ответил Тото. — Когда речь идет о том, чтобы вытащить талант из дерьма. — Осторожно, рука! — пискнул Макс, когда Тото слегка перехватил его, чтобы придержать дверь ногой. — Я осторожен. — Тото действительно держал его так, чтобы не задеть больное запястье. Но не опускал. Они пересекли последний участок паддока. Впереди, у выезда на служебную дорогу, стоял черный Mercedes V-Class с затемненными стеклами. Водитель, пожилой мужчина в строгом костюме, открыл заднюю дверь и замер, увидев своего босса с пилотом соперничающей команды на плече. Его лицо не дрогнуло — за годы работы с Тото Вольффом он научился не удивляться ничему. — Эй! — Макс заколотил здоровой рукой по спине Тото. — Эй, куда ты меня несешь?! — В лучшую жизнь, — ответил Тото и, прежде чем Макс успел возмутиться, слегка шлепнул его по ягодице. Открытой ладонью. Не сильно, но звонко. Макс дернулся так, что чуть не свалился. Лицо — то, что от него было видно — мгновенно залилось краской до самых корней волос. — Ты… ты только что… — прошипел он, на секунду потеряв дар речи. — Шлепнул тебя, — закончил за него Тото спокойно. — Потому что ты говоришь глупости. А глупых мальчиков нужно наказывать. — Я не мальчик! — возмутился Макс, когда его, наконец, начали опускать. Тото аккуратно, но без лишних церемоний загрузил его в просторный салон автомобиля, как тюк с особенно ценным грузом. — Четыре титула, — сказал Тото, забираясь следом и захлопывая дверь. — А ведешь себя как нашкодивший подросток. Хватит себя жалеть. Макс плюхнулся на мягкое кожаное сиденье и попытался принять максимально независимый вид, но комбинезон, спутанные волосы и красные пятна на скулах делали его похожим скорее на взъерошенного котенка, чем на грозного чемпиона. — Я не жалею себя, — буркнул он, отворачиваясь к окну. — Жалеешь, — Тото устроился рядом, слишком близко для протокольной дистанции. Колено уперлось в бедро Макса, плечо нависало над его плечом. — И еще час назад ты был готов поставить крест на своей карьере. А это, между прочим, преступление против автоспорта. — Драматизируешь, — Макс покосился на него исподлобья. — Не драматизирую. — Тото наклонился к перегородке между салоном и водителем. — В отель.  Машина плавно тронулась. За окнами поплыли огни ночного Баку — золотые, нефтяные, тяжелые. Макс смотрел на них и чувствовал, как напряжение начинает отпускать. Не до конца, но хотя бы перестало сжимать горло удавкой. — Зачем ты это делаешь? — спросил он тихо, не глядя на Тото. — Что именно? — Всё. Пришел. Вытащил. Шлепнул, — последнее слово Макс произнес с таким видом, будто это было самое странное из всего перечисленного. Тото молчал несколько секунд. Потом его рука — тяжелая, теплая — легла на затылок Макса, сжала слегка, заставляя повернуть голову и посмотреть в глаза. — Потому что, — сказал Тото, и в голосе его исчезла вся игривость, осталась только та самая сталь, которой он гнул правила и людей. — Я не хочу просыпаться через десять лет и слышать интервью, где ты говоришь: «Я мог бы выиграть больше, но меня сломали». Я не дам им тебя сломать, Макс. Даже если для этого придется нести тебя на плече через весь паддок и отчитывать, как непослушного щенка. Макс сглотнул. Рука на затылке была горячей, уверенной, и от этого прикосновения почему-то перехватывало дыхание больше, чем от любого интервью или скандала. — Ты странный, — выдохнул он. — Я эффективный, — поправил Тото, убирая руку, но не отодвигаясь. — И к врачу, чтобы эта рука была перевязана как следует. А не так, как в нашем медицинском центре. — Ты слишком много на себя берешь, — сказал Макс, но в голосе не было злости. Было что-то другое — то, что он не мог назвать, потому что боялся. — Я всегда беру на себя то, что хочу, — ответил Тото. — Это мое главное качество. Машина остановилась у входа в отель. Стеклянные двери блестели в огнях вестибюля, портье уже спешил открыть дверь. Тото посмотрел на Макса, на его все еще расстегнутый комбинезон, на усталые глаза, на то, как он неосознанно прижимает больную руку к груди. — Идти сможешь? — спросил он с легкой усмешкой. — Еще один намек на то, чтобы нести меня на руках, и я ударю тебя здоровой рукой, — предупредил Макс, но уголки его губ дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. — Заметано, — Тото открыл дверь и вышел первым, протягивая руку. — Пошли. Чемпионы не валяются на диванах в пустых боксах. Особенно мои. — Я еще не твой, — сказал Макс, но руку взял. — Мой, — с улыбкой произнёс Тото.  — Но не твой пилот, — сказал серьёзно Макс. — Пока нет, — согласился Тото, кладя руку на спину. — Но вечер длинный. Они вошли в отель. Макс шагал рядом, чувствуя тепло чужой руки, и впервые за долгое время ему казалось, что мир не рушится. Он просто делает паузу. Чтобы начать заново.

***

      Они зашли в номер. Дверь за спиной захлопнулась с тихим, слишком окончательным щелчком. Макс остановился в прихожей, все еще в своем дурацком комбинезоне, все еще с больной рукой, все еще с путаницей в голове. Тото стоял напротив, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на него с выражением, которое Макс не мог расшифровать — в нем было и торжество, и нежность, и какая-то опасная, хищная настойчивость. Макс выпрямился, насколько мог, и постарался придать лицу максимально холодное выражение. Непросто, когда ты только что провел полчаса, болтаясь на плече у главного соперника, а потом получил шлепок по заднице. — Мистер Вольфф, — произнес он ледяным тоном, старательно копируя ту манеру, которой пользовался сам Тото на пресс-конференциях, когда хотел заморозить собеседника насмерть. — Вас в номер не приглашали. Тото посмотрел на него. Поднял бровь. — Ты хочешь, чтобы я тебя тут бросил? — спросил он. В его голосе смешались возмущение, неверие и что-то еще — то, что очень похоже на обиду. Макс молчал. Он хотел сказать «да». Хотел сказать, что справится сам, что он взрослый мужчина, что ему не нужна нянька, особенно в лице босса Mercedes, который вдруг решил поиграть в спасателя. Но слова застряли в горле. Потому что если Тото сейчас уйдет, он останется один. В этом номере. С больной рукой. С мыслями, которые уже начали возвращаться, как только они переступили порог. И он снова начнет прокручивать сегодняшний день. Аварию. Молчание команды. Заголовки. «Ферстаппен слетел с катушек». Тото, видимо, прочитал все это на его лице. Потому что вместо того, чтобы развернуться и уйти, он сделал шаг вперед. — Я так и знал, — сказал он тихо, почти с досадой. — Ты решил, что я оставлю тебя тут одного. Чтобы ты снова начал себя винить? — Я не… — Молчи. И прежде чем Макс успел увернуться, Тото снова подхватил его. Теперь движения были резче, нетерпеливее — никакой церемонности. Макс взлетел в воздух, перекинутый через широкое плечо, и вскрикнул от неожиданности и боли в запястье, которое дернулось при этом маневре. — Тото! — взвыл он, колотя здоровой рукой по спине похитителя. — Да что с тобой не так?! Опусти! — Нет, — отрезал Тото, шагая через номер в сторону ванной комнаты. — Я тебе что, принцесса?! — возмутился Макс, утыкаясь носом в его спину. От ткани поло пахло дорогим кондиционером и, как ни странно, совсем чуть-чуть потом — наверное, тащить четырехкратного чемпиона через весь паддок было не так легко, как Тото это изображал. — Нет, — ответил Тото, толкая дверь ванной плечом. — Место принцессы уже занято. Макс замер, переваривая эту фразу. А потом до него дошло. — Ты про Джорджа? — спросил он, пытаясь приподнять голову. — Джордж — королева драмы, — хладнокровно ответил Тото. — Ты — просто капризный чемпион, который забыл, как принимать помощь. Он аккуратно опустил Макса на закрытый унитаз — единственное место в просторной ванной, где можно было его оставить, не рискуя, что он упадет. Макс сел, растерянно моргая, и посмотрел на Тото снизу вверх. Тот уже открывал душ, проверял температуру воды, двигаясь по ванной с уверенностью человека, который привык здесь находиться. — Ты… — начал Макс. — Я? — Тото обернулся, уперев руки в бока. — Ты не можешь просто так… вламываться в номер и… — Макс замялся, не зная, как сформулировать то, что происходит. — Мыть тебя? — закончил за него Тото. — Могу. И мою. Потому что ты сам не сможешь, с этой рукой. А если я уйду, ты ляжешь в этом комбинезоне и будешь лежать до утра, прокручивая в голове, какой ты неудачник. Макс хотел возразить. Хотел сказать, что это неправда. Но он знал, что правда. Именно так он и планировал. Лечь, не раздеваясь, и смотреть в потолок, пока не придет время улетать. — Комбинезон снимешь сам? — спросил Тото, скрещивая руки на груди. Макс посмотрел на свою молнию, потом на больную левую руку. Опустил взгляд. — Помочь? — голос Тото стал мягче. — Я не ребенок, — буркнул Макс, но встал, подошел к зеркалу и попытался расстегнуть молнию здоровой рукой. Получалось плохо — замок заедал, ткань натягивалась, и каждое движение отдавалось болью в запястье. Тото молчал ровно тридцать секунд. Потом подошел сзади. — Руки убери, — сказал он и взялся за молнию. Макс замер. Спиной он чувствовал тепло чужого тела — слишком близко. Пальцы Тото, уверенные и неторопливые, потянули замок вниз, и комбинезон начал расходиться, открывая сначала шею, потом лопатки, потом позвоночник. — Подними руки, — сказал Тото, и голос его звучал ровно, деловито, без тени смущения. Как у механика, разбирающего сложный узел. Макс поднял здоровую руку. Левую поднимать не пришлось — она все равно висела плетью. Тото стянул с него комбинезон, затем водолазку и Макс остался в тонком слое нижнего белья, бледный, исхудавший за последние месяцы, с темными кругами под глазами и синяками на боку — от ремней безопасности, наверное. Он чувствовал себя уязвимым. До костей. — Теперь душ, — сказал Тото, не делая паузы, не давая времени на стеснение или возмущение. Он просто взял его за плечи, развернул к кабине. — Тото, — Макс попытался возразить, когда оказался перед кабинкой. — Мойся, — приказал Тото, отступая на шаг. Его взгляд скользнул по Макс, по лицу, по больной руке, которую тот держал на весу. Что-то дрогнуло в его глазах — но он быстро взял себя в руки. — Гель на полке. Голову можешь помыть? Или… — Сам, — отрезал Макс, чувствуя, как краска заливает лицо. — Я сам. Тото кивнул, сделал шаг назад, потом еще один. У двери он остановился. — Мне нужно сделать пару звонков. Я оставлю дверь открытой, — сказал он, уже выходя. — Если что-то понадобится — зови. — А если я скажу, чтобы ты ушел? — спросил Макс, глядя на его удаляющуюся спину. Тото обернулся. Улыбнулся — той самой своей улыбкой, которая ничего не обещала, но говорила всё. — Не скажешь. Дверь осталась приоткрытой. Макс не зашёл под воду, он стоял как вкопанный. Он выключил воду и зашёл в кабинку.

***

      Тото разговаривал по телефону. Он что-то решал и косился на дверь ванны. Когда Вольф закончил, он понял, что вода не льётся. Он заглянул в ванну, Макс стоял в душе, без воды, в тишине. Тото сократил расстояние, подходя к Максу. Ферстаппен не слышал звонков Тото. Не слышал его шагов. Только когда раздвинулась прозрачная перегородка душевой кабины, он вздрогнул. — Макс… — голос Тото был тихим, почти осторожным. Макс не поднял головы. — Я не хочу, — сказал он глухо. — У меня нет сил. Он ожидал, что Тото скажет что-то бодрое, командное. «Возьми себя в руки», «Не раскисай». Но вместо этого он услышал шаг. Тото шагнул в душевую кабину. Прямо в одежде. Вода хлынула снова — Тото включил душ, не спрашивая. Горячая, почти обжигающая, она ударила по плечам, по спине, мгновенно пропитывая темную поло Тото, заставляя ткань прилипать к широким плечам, к груди, к животу. Вода лилась на них обоих. Макс поднял голову и уставился на него. — Тото… — голос сорвался. — Одежда. Тото посмотрел на него сверху вниз. Вода стекала по его лицу, по волосам, которые начали завиваться от влажности, по шее, исчезая за воротником рубашки. Он не выглядел нелепо. Он выглядел так, будто всегда был здесь, будто стоять под душем в дорогой одежде было самым естественным делом в мире. — Одежда, — повторил Тото равнодушно. — Высохнет. Макс хотел сказать что-то еще, но слова застряли в горле. Ему было так плохо и так хорошо одновременно. Слишком много чувств. Слишком много всего. Тело не слушалось, голова кружилась, а внутри что-то сжималось и разжималось, как кулак, который не знает, ударить или разжаться. — Как твое запястье? — спросил Тото. Его рука легла на предплечье Макса — легонько, кончиками пальцев, скользнула вниз, к больному месту. Пальцы были горячими, шершавыми, и это прикосновение было единственной точкой, где Макс чувствовал тепло. Макс посмотрел на его руку, потом поднял глаза. Вода стекала по ресницам, мешая смотреть, но он не моргал. — Блять, — сказал он, и в голосе прорезался смешок — нервный, удивленный, почти истерический. — Я перед тобой голый стою, а тебя только моя рука интересует? Тото поднял бровь. Вода стекала по его лицу, и Макс вдруг заметил, как Тото читает его глазами. Без пиджака, без стеклянных перегородок пресс-конференций, без протокола. — Конечно, меня интересует, — ответил Тото ровно, и в уголках его губ залегла тень улыбки. — Как ты дрочить мне будешь, я переживаю. Макс фыркнул. Настоящий, живой звук вырвался из груди, и он не смог его сдержать. — Ты не меняешься, — сказал он, качая головой, и улыбка — настоящая, пусть и слабая — тронула его губы. И в этот момент Тото сократил расстояние между ними. Макс был холодным. Теплый душ не согревал его уже давно — вода скользила по коже, но внутри все равно было пусто и зябко, как в бакинскую ночь. Но Тото… Тото был как лава. Макс почувствовал жар его тела через мокрую ткань рубашки, почувствовал, как широкие ладони легли ему на талию — не сжимая, просто держа, просто удерживая от падения. Тото стоял так близко, что Макс видел каждую морщинку у его глаз, каждую каплю воды на его ресницах, видел, как темнеет его взгляд. — Ты замерз, — сказал Тото. Голос низкий, хриплый, почти неразличимый за шумом воды. — Я… — Макс сглотнул. Горло пересохло, хотя вокруг была одна вода. — Я всегда мерзну, когда всё кончается. — Ничего не кончилось, — ответил Тото, и его пальцы чуть сильнее сжались на талии. — Ты просто забыл, какой ты горячий. — Это ты горячий, — выдохнул Макс, и только потом понял, как это прозвучало. — Я имею в виду… температура… ты как печка… — Я знаю, что ты имеешь в виду, — сказал Тото, и в его голосе не было насмешки. Была только странная, пугающая серьезность. Они стояли под водой. Тото совсем промок, и Макс мог видеть контуры его груди, плеч, живота. Макс был совершенно голым, и это почему-то перестало иметь значение. Потому что сейчас, под струями горячей воды, в тесном пространстве душевой кабины, все барьеры — команды, контракты, возраст, протоколы — размылись, как акварель под дождем. Макс поднял здоровую руку и коснулся лица Тото. Ладонь дрожала — то ли от холода, то ли от чего-то другого. Провел пальцами по скуле, по щетине на щеке, задержался у уголка губ. — Зачем ты это делаешь? — спросил он шепотом. Тото не отстранился. Наоборот — склонил голову, почти касаясь губами ладони Макса. — Я уже отвечал, — сказал он. — Я не дам моему чемпиону, замерзать в одиночестве. — Я еще не твой, — повторил Макс свои слова из машины, но сейчас они звучали иначе. Слабее. — Мой, — сказал Тото, и в этом слове не было сомнения. — А кто я? — голос Макса был глухим, сонным. — Ты — Макс Ферстаппен, — тихо ответил Тото. — Четырехкратный чемпион мира. Самый талантливый пилот своего поколения. И единственный человек, ради которого я готов промокнуть под душем в костюме за пять тысяч евро. Макс тихо рассмеялся — без истерики, просто тепло, уютно, чувствуя, как напряжение покидает тело.

***

      Тото подхватил его под бедра и под колени, одним плавным, уверенным движением отрываясь от мокрого пола душевой. Макс даже не успел возмутиться — только выдохнул, когда оказался в сильных руках, прижатый мокрой спиной к мокрой груди. — Тото… — начал было он, но голос прозвучал слабо, почти жалобно. — Молчи, — сказал Тото, шагая через порог ванной. — Я соскучился. Он пронес его через номер, не обращая внимания на лужицы воды, которые стекали с обоих, и сбросил на широкую кровать. Макс взлетел, упал на прохладные простыни, мокрые волосы разметались по подушке, и он уставился в потолок, пытаясь отдышаться. Тото остался стоять у края кровати. С него текло. Брюки потемнели и тяжело висели на бедрах. Он смотрел на Макса сверху вниз, и в глазах его горело что-то первобытное. — Ферстаппен, — сказал он, и в голосе зазвучала насмешка. — Ты же вроде всегда стоишь на своем. Всегда главный. На трассе никому не уступаешь. Макс приподнялся на локтях, встречая его взгляд. Мокрый, голый, с красными следами от ремней на ребрах, с перевязанной рукой — он должен был выглядеть жалко. Но в глазах его зажглось что-то знакомое. Упрямство. — Для тебя делаю исключение, — сказал он, и в голосе прорезалась та самая хрипотца, которая всегда появлялась перед атакой. Он потянулся к Тото, не вставая с кровати — пополз по простыням на коленях, мокрый, скользкий, хищный. Подполз к самому краю, где стоял Тото, и оказался почти вровень с его поясом. Поднял голову, глядя снизу вверх, и улыбнулся — той самой улыбкой, которая когда-то заставила весь паддок говорить о нем. Тото смотрел на него. Взгляд тяжелый, голодный. — Ты чертовски хорош на коленях, — сказал он, и голос сел на полтона ниже. — Готовый на всё. — На всё, — подтвердил Макс, не отводя глаз. Тото наклонился, взял его за подбородок, большим пальцем провел по нижней губе. — Давай поиграем, — сказал он тихо. — Ложись на спину. Макс не стал спорить. Он откинулся на кровать, вытянулся на влажных простынях, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Тото отошел к тумбочке. Макс слышал, как открывается ящик, как что-то выкладывают на деревянную поверхность. Он повернул голову. Увидел тюбик. Увидел игрушку — небольшую, из чёрного силикона, с изогнутым корпусом. Горло сжалось. — Тото, — прошептал он. Не испуганно. Скорее — с предвкушением, смешанным с нервозностью. — Тебе нужно расслабиться, — сказал он. Голос низкий, почти гипнотический. — Согни ноги. Макс послушался. Согнул колени, поставил ступни на кровать, и Тото забрался на кровать, нависая всем телом, мокрый, тяжелый, горячий. Макс чувствовал его вес, чувствовал, как капли воды падают на его кожу, чувствовал жар, исходящий от этого огромного тела. Тото начал целовать его. Губы — жадно, глубоко, с привкусом воды и чего-то еще, чем пахло только от Тото. Потом шею — Макс запрокинул голову, открываясь, позволяя. Потом ключицы — зубы скользнули по косточке, и Макс выгнулся, хватая ртом воздух. И в этот момент он почувствовал движение внизу. Пальцы Тото, смазанные гелем, скользнули туда, где тело уже начинало просить. Макс замер, прикусил губу, когда первый палец вошел в него, медленно, осторожно, но без колебаний. — Дыши, — сказал Тото ему в шею. Макс выдохнул, пытаясь расслабиться, чувствуя, как пальцы работают внутри, растягивают, подготавливают. А потом Тото взял игрушку. Макс увидел ее краем глаза — изогнутую, с расширяющимся основанием. Тото смазал ее, посмотрел на Макса, и тот кивнул. Один раз. Коротко. Вхождение было медленным. Макс замер, чувствуя, как наполняется, как силикон скользит внутрь, как тело сопротивляется, а потом сдается. Он прикусил губу — но не свою. Тото дал Максу разрешение на всё. Ферстаппен отстранился и вцепился зубами в плечо Тото. Тото вздрогнул, но не отстранился. Только хмыкнул, когда зубы впились в мокрую кожу, оставляя красный след. — Эй, — сказал он с усмешкой, продолжая медленно продвигать игрушку. — Полегче. А то завтра пресса выложит, что Тото Вольф с кем-то подрался. Макс разжал зубы, выдохнул, чувствуя, как смех и стон смешиваются в горле. — Подрался, — прошептал он, глядя на Тото затуманенными глазами. — С кем? — С четырехкратным чемпионом, — ответил Тото, нажимая на основание игрушки, вводя ее до конца. Макс выгнулся, пальцами вцепился в простыни. — Который кусается, как дикая кошка. — А ты заслужил, — выдохнул Макс. Тото наклонился, коснулся губами его шеи, провел языком. — Заслужил, — согласился он. И начал двигать игрушкой. Макс закрыл глаза. Игрушка внутри пульсировала в такт его сердцу, Тото нависал сверху, тяжелый, горячий, и впервые за два года Макс перестал думать. Не было Red Bull, не было журналистов, не было пустоты. Был только Тото, его руки, его губы, его голос, который шептал: — Ты здесь. Ты со мной. Ты живой. И Макс верил. Он лежал, вцепившись в простыни, и не мог сдержать стоны. Игрушка вошла полностью — небольшая, но с изгибом, который находил что-то внутри, отчего тело выгибалось само собой, без его воли. Он выдохнул, пытаясь поймать хоть каплю контроля, и в этот момент Тото нажал кнопку на основании. Вибрация ударила наотмашь. — Ах… — вырвалось из горла Макса, и он изогнулся, зарываясь лицом в подушку. Тело больше ему не принадлежало — оно жило само, сокращалось, выгибалось, требовало. Тото наблюдал за ним сверху вниз, опираясь на одну руку. Вторая лежала на животе Макса, чувствуя, как напрягаются мышцы под кожей. Он не торопился. Он изучал. — Как ты? — спросил он, и голос его был спокоен, почти ленив. Как будто он не только что стоял под душем в одежде, а сейчас наблюдал, как четырехкратный чемпион мира распадается на части под ним. — Как… — Макс сглотнул, пытаясь собрать слова. Вибрация пульсировала внутри, и каждое слово давалось с боем. — Как будто меня пытают… Тото усмехнулся. Наклонился, провел губами по ключице Макса, спустился к груди, коснулся языком соска, чувствуя, как под ним содрогается тело. — Тото… — Макс застонал, когда вибрация на секунду усилилась, а потом снова вернулась на прежний уровень. — Зачем… чего ты хочешь? Тото поднял голову. Их лица были в сантиметре друг от друга. Он посмотрел в глаза Макса — затуманенные, влажные, с расширенными зрачками. — Умоляй меня, — прошептал он. Губы почти касались уха Макса, и горячее дыхание обжигало кожу. Макс дернулся, пытаясь сохранить остатки достоинства, но игрушка внутри снова сместилась, и стон вырвался сам, без разрешения. — Вольфф… — голос его дрожал. — Пожалуйста… я больше не могу. Этого оказалось достаточно. Тото перевернул его на живот одним плавным, уверенным движением. Игрушка внутри сместилась под новым углом, и Макс выгнулся так, что позвоночник хрустнул, уткнулся лицом в подушку и замер, пытаясь не закричать. — Блять… — прошептал он в ткань. Тото навис над ним сзади, тяжелый, горячий. Одна рука легла на поясницу, прижимая, не давая выгнуться слишком сильно, вторая скользнула по бедру, поглаживая. — Хорошо? — спросил он в затылок. Макс не мог ответить. Он только кивал, сжимая пальцами подушку. И в этот момент перед его лицом появилась папка. Черная, кожаная, с логотипом Mercedes на обложке. И ручка — серебристая, тяжелая. Макс замер, пытаясь сфокусировать взгляд. — Что это? — выдохнул он, чувствуя, как вибрация пульсирует внутри, не давая мысли собраться. — Подпиши, — голос Тото звучал спокойно, но в нем было что-то, от чего по позвоночнику Макса пробежали мурашки, не имеющие отношения к вибрации. — И станет хорошо. Макс уставился на папку. В голове шумело, тело горело, и он не мог понять, что написано на этих листах. — Неет… — простонал он, отворачиваясь. Резко. Тото перевернул его обратно на спину, не спрашивая, не церемонясь. Игрушка дернулась внутри, и Макс вскрикнул, выгнувшись навстречу. А потом Тото нажал кнопку на пульте, и вибрация взлетела на новый уровень. Макс закричал. Не смог сдержаться. Руки вцепились в плечи Тото, ноги обвили его бедра, и он дергался, извивался, чувствуя, как реальность распадается на отдельные вспышки света. — Тото… пожалуйста… — ныл он, уже не контролируя голос. — Пожалуйста… Тото зажал его член у основания. Сильно, уверенно, останавливая то, что уже было готово вырваться наружу. — Нет, — сказал он спокойно. — Сначала это. Он потряс папкой в воздухе. Черная обложка мелькнула перед глазами Макса, и он попытался прочитать хоть слово, но мозг отказывался работать. Вибрация, прикосновения, рука Тото, сжимающая его так, что каждая клетка тела кричала. — Пожалуйста, Тото… — едва выговорил Макс. Голос сорвался на шепот. — Я сделаю всё… только… — Подпись, — повторил Вольф, не отпуская. Макс посмотрел на папку. Потом в глаза Тото. В них не было жестокости. Было что-то другое — голод, желание, и еще что-то, что Макс не мог назвать. Забота? Владение? Оба варианта были одинаково пугающими и одинаково желанными. — Давай, — выдохнул он, протягивая дрожащую руку. Тото вложил ручку в его пальцы. Поднес папку, открыл на нужной странице. Макс не видел текста — буквы плыли перед глазами. Он видел только строку для подписи. И рядом — имя: Max Emilian Verstappen. Макс подписал. Ручка выпала из дрожащих пальцев, Тото отбросил папку куда-то в сторону — она шлепнулась на пол, листы веером разлетелись по ковру, но никому до них не было дела. Тото сделал пару движений рукой — уверенных, опытных, не терпящих возражений. И Макс кончил. Это было не как в первый раз, когда всё взрывается и распадается на атомы. Это было глубже. Тяжелее. Это вытянуло из него всё — напряжение, боль, всё, что копилось и гнило где-то внутри. Он выгнулся, замер на секунду, а потом обмяк, растекаясь по мокрым простыням, чувствуя только пульсацию в висках и тяжелое, освобождающее опустошение. — Блять, — выдохнул он, глядя в потолок. Тото взял салфетки с тумбы — белые, толстые, гостиничные — и вытер живот Макса. Движения были спокойными, почти будничными, как будто он делал это сотни раз. А потом шлепнул его по ляжке — звонко, ладонью, оставившей красный след на бледной коже. — Пойду переоденусь, — сказал Тото, поднимаясь с кровати. — Ты, конечно, горяч, но я в мокром. Макс проводил его взглядом. Тото вышел из спальни, оставляя за собой мокрые следы на паркете, и скрылся в гостиной. Макс слышал, как открывается шкаф, как шелестит ткань, как Тото негромко ругается — кажется, нашел не то, что искал. Макс попытался взять себя в руки. Нужно было встать, нужно было сходить в душ, нужно было… что? Понять, что только что произошло? Понять, что он подписал, не глядя? Понять, что он только что позволил Тото Вольффу сделать с собой всё, что тот захотел, и просил еще? Он попробовал подняться. Тело не слушалось. Макс перекатился на бок, спустил ноги с кровати, попытался встать — и сполз на пол. Сел, прислонившись спиной к кровати, обхватил колени здоровой рукой и просто сидел, глядя в одну точку. Папка с контрактом валялась в полуметре, листы были разбросаны, и логотип Mercedes смотрел на него с верхнего листа — черная звезда на серебристом фоне. Когда Тото вернулся, Макс все еще сидел на полу. В сухих боксерах и футболке — темно-синей, обтягивающей широкие плечи, с влажными еще волосами, зачесанными назад. Он остановился в дверях спальни, скрестил руки, и на его лице появилось выражение, которое Макс видел сотни раз на трансляциях: «Я разберусь с этой проблемой, даже если она сама не знает, что она проблема». — Ты чего? — спросил Тото, чуть склонив голову. Макс поднял на него взгляд. Сидел на полу, голый, растрепанный, с красными следами на теле и темными кругами под глазами. И папка перед ним. — А что я подписал? — спросил Макс, тыкая пальцем в разбросанные листы. Тото посмотрел на папку, потом на него. Усмехнулся — но как-то мягче, чем обычно. — Это контракт. Ты в следующем сезоне мой, — сказал он. Макс поднял голову. Посмотрел на Тото снизу вверх — и в этом взгляде было что-то от того Макса, который когда-то не боялся никого. — Я и так твой, — сказал он. Просто. Без вызова, без игры. Констатация факта. Что-то дрогнуло в лице Тото. Глаза потемнели, улыбка стала другой — не хищной, не насмешливой. Живой. — Я про команду, — сказал он, и голос сел на полтона. — Будешь в следующем сезоне выступать за Mercedes. Макс замер. Слова доходили медленно, пробиваясь сквозь усталость и послеоргазменную дурноту. — Что? — переспросил он. — Ты подписал контракт с Mercedes AMG Petronas Formula One Team, — спокойно повторил Тото. — На три года. С опционом продления. Зарплата — выше, чем у тебя была. Бонусы — за победы, за титулы. Технический приоритет. И пункт о том, что ты не имеешь права расторгнуть контракт досрочно по собственному желанию. Макс смотрел на него. Моргнул. Перевел взгляд на папку. Потом снова на Тото. — Я вообще-то хотел уйти, — сказал он тихо. — Я хотел… я думал, может, взять паузу. На год. Или навсегда. Я не знал. Я хотел… Он замолчал. Потому что не мог объяснить даже самому себе, чего он хотел. Уйти? Спрятаться? Исчезнуть, чтобы никто больше не мог сказать ему, что он недостаточно хорош? Тото подошел ближе. Опустился на корточки перед ним, оказавшись на одном уровне. Посмотрел в глаза. — Я тебе не дам этого сделать, — сказал он. Тихо, но так, что в этом голосе была чёткость. Он поднялся, перешагнул через папку, через разбросанные листы контракта, и устроился в кровати. Откинулся на подушки, вытянул ноги, похлопал по простыне рядом с собой. — Иди сюда. На полу холодно. Макс не двигался. Сидел, обхватив колени, и смотрел на Тото, лежащего в его кровати, в его номере, в его жизни, которая только что перевернулась с ног на голову. — Ты не можешь просто… — начал он. — Могу, — перебил Тото. — Уже сделал. Контракт подписан. Ты мой пилот. А теперь иди сюда, потому что у тебя синяки по всему телу, рука распухла, и ты выглядишь так, будто последний раз нормально спал месяц назад. Макс хотел возразить. Хотел сказать, что Тото перешел все границы, что так нельзя, что он не имеет права решать за него. Но слова не шли. Потому что внутри, под слоем усталости и шока, жило что-то другое. Облегчение. Кто-то принял решение за него. Кто-то сказал: «Ты не уйдешь. Ты останешься. Ты будешь гоняться. И ты будешь делать это за меня». И этот кто-то был Тото Вольфф. Человек, которого он ненавидел. Человек, который всегда стоял на другой стороне боксов. Человек, который сейчас лежал в его кровати в сухих боксерах и футболке и смотрел на него с таким видом, будто Макс — единственное, что имеет значение. Макс медленно поднялся. Ноги дрожали, но он устоял. Сделал шаг к кровати, потом второй. Забрался на простыни, все еще влажные после душа, и упал рядом с Тото, не имея сил даже на то, чтобы забраться под одеяло. Тото тут же натянул одеяло на них обоих, притянул Макса к себе, укладывая головой на грудь. Рука легла на спину, начала гладить — медленно, тяжело, успокаивающе. — Ты украл мое будущее, — пробормотал Макс в его футболку. — Я дал тебе новое, — ответил Тото, целуя его в макушку. — Я должен был сам решить. — Ты решал сам. И чуть не решил закончить, — голос Тото стал жестче. — Я не позволю. Макс хотел сказать что-то еще. Про то, что у него есть агент, про то, что контракт нужно читать с юристом, про то, что нельзя подписывать документы в таком состоянии. Но Тото гладил его по спине, и тепло разливалось по телу, и голова становилась тяжелой, и слова теряли смысл. — Что теперь будет? — спросил он тихо. Тото помолчал. Пальцы скользнули по позвоночнику, задержались на пояснице. — Завтра ты станешь свободным для Хорнера и всех, но то, что ты будешь со мной в следующем году как игрок, это тайна. — А если я не захочу? — Захочешь. — Тото усмехнулся. — Ты будешь гонять. Это у тебя в крови. Макс закрыл глаза. Тото пах свежестью, чистым хлопком и чем-то еще — тем же самым, чем пах в душе. Дорогим, надежным, устойчивым. — Ты манипулятор, — сказал Макс. — Лучший в своем деле, — согласился Тото. — Я ненавижу, когда ты манипулируешь. — Я знаю. — Пальцы Тото коснулись затылка, легонько сжали. — Поэтому в следующий раз я спрошу. А сейчас тебе нужно было, чтобы кто-то взял ответственность. Макс не ответил. Потому что это было правдой. Он устал нести всё сам. Команду, ожидания, давление, провалы. И сейчас, лежа в объятиях человека, который только что переписал его будущее без его согласия, он впервые за долгое время почувствовал, что может просто… выдохнуть. — Ты останешься? — спросил он, уже засыпая. — Останусь, — ответил Тото. — Спи. Макс уснул, прижимаясь к теплому боку, слушая ровное биение сердца под ухом. И сквозь сон он чувствовал, как Тото гладит его по волосам, как что-то шепчет — тихо, нежно, почти неслышно. А на полу так и лежала папка с контрактом. Первая страница была обращена вверх, и на ней, под строчкой «Driver Agreement», стояла подпись: Max Verstappen. Четкая. Разборчивая. И окончательная.

***

      Утром Макс проснулся от того, что кто-то гладил его по волосам. Он не открывал глаз — просто лежал, чувствуя под щекой чужое плечо, слыша ровное дыхание и мерный стук сердца. — Ты проснулся? — спросил Тото тихо. — Нет, — прохрипел Макс. — Врешь. — Не хочу, чтобы это заканчивалось. Тото помолчал. Потом его рука скользнула ниже, по спине, по пояснице, замерла. — А это только начинается, — сказал он. — Доброе утро, чемпион. Добро пожаловать в новую жизнь. Макс открыл глаза. Сквозь неплотные шторы пробивался бакинский рассвет — золотой, теплый, совсем не похожий на вчерашний закат. Тото смотрел на него сверху вниз, и в его глазах не было ни насмешки, ни торжества. Было что-то, что Макс никогда раньше там не видел. Спокойствие. — Доброе утро, — сказал Макс. И улыбнулся — первый раз за утро, первый раз за долгое время, без вызова, без защиты, просто так. Тото наклонился и поцеловал его в лоб. — Завтрак в номер, потом к врачу, потом звонок Кристиану, — перечислил он, отстраняясь. — Ты готов? Макс потянулся, поморщился от боли в запястье, но улыбка не исчезла. — Неа, — сказал он. — Но поехали. Тото усмехнулся. — Поехали.

***

      Через несколько недель. База Mercedes в Брэкли. Утро сентября, серое, английское, но внутри стеклянных стен технического центра горел тот особенный свет, который бывает только в дни больших объявлений. Конференц-зал на втором этаже был заполнен. Технический директор, глава аэродинамического отдела, руководитель стратегического планирования, глава PR — все те, кто должен был услышать новость первыми, до того как она утечет в прессу. Джордж Рассел сидел в кресле у окна, поправляя манжеты идеально выглаженной рубашки, и делал вид, что изучает что-то в телефоне. На самом деле он просто ждал. Тото стоял у головы стола, просматривая какие-то бумаги. Темно-синий костюм, идеальный узел галстука, ни единой морщины — он выглядел так, будто только что сошел с обложки делового журнала. Но те, кто знал его достаточно хорошо, видели: уголки губ чуть приподняты, и в глазах — то самое напряжение, которое бывает перед стартом гонки. — Мистер Вольфф, — осторожно сказала руководитель пресс-службы, поглядывая на часы. — Все собрались. Можем начинать. Тото поднял голову. Медленно обвел взглядом комнату. — Еще не все, — сказал он. В этот момент дверь открылась. Макс вошел в конференц-зал так, как входил везде — с той самой смесью уверенности и небрежности, которая делала его Максом Ферстаппеном. Светлые волосы чуть длиннее, чем обычно, темно-синяя толстовка без надписей на груди, джинсы, кроссовки. Левая рука уже без повязки — только тонкий черный фиксатор на запястье, напоминание о Баку. Он выглядел отдохнувшим. И счастливым. Что было самым невероятным. — Доброе утро, — сказал он, и в голосе прозвучала легкая виноватая нотка, когда он оглядел комнату. — Извините, плохо ориентируюсь. Здание большое. Тото смотрел на него. Всего секунду — но в этой секунде было что-то, что заставило Джорджа наконец оторваться от телефона и перевести взгляд с Макса на Тото и обратно. — Привыкнешь, — сказал Тото, и голос его был ровным, деловым, но в уголках глаз собрались морщинки, которые не имели никакого отношения к возрасту. — Присоединяйся. Он указал на стул. Рядом с Джорджем. Макс кивнул и прошел через комнату, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Инженеры смотрели с любопытством, PR-отдел — с плохо скрываемым восторгом, технический директор — оценивающе, как смотрят на новую деталь, которую предстоит встроить в сложный механизм. Макс опустился на стул, кивнул Расселу: — Джордж. — Макс, — ответил Рассел, и в его голосе смешались удивление, вежливость и что-то еще, очень похожее на: «Что, черт возьми, здесь происходит?». Макс улыбнулся — той самой улыбкой, которую Джордж видел сотни раз на подиумах и пресс-конференциях, но никогда не видел обращенной к себе вот так, вживую, без камер. Тото занял место во главе стола. Выдержал паузу — ровно столько, сколько нужно, чтобы все взгляды сфокусировались на нем. — Спасибо, что собрались, — начал он. — Я понимаю, что у всех плотный график, поэтому постараюсь быть краток. Он взял папку — черную, с логотипом Mercedes — и открыл её. Макс узнал эту папку. У него дома теперь лежала точно такая же, с его подписью на последней странице. — Как вы знаете, мы вели переговоры с несколькими пилотами на следующий сезон. Рынок был сложный, многие варианты рассматривались. Но неделю назад мы пришли к окончательному решению. Он посмотрел на Макса. Коротко, но достаточно, чтобы Джордж, сидящий рядом, заметил этот взгляд и нахмурился. — Я хочу представить вам нашего нового пилота, — сказал Тото, и голос его стал чуть громче, чуть торжественнее. — В следующем году Макс Ферстаппен будет выступать за Mercedes. В комнате повисла тишина. Не шокированная — все здесь были профессионалами, и слухи о возможном переходе ходили уже несколько недель. Но услышать это официально, из уст Тото, глядя на Ферстаппена, сидящего в их конференц-зале в спортивном костюме и кроссовках — это было нечто иное. — Макс будет выступать за Mercedes вместе с Джорджем, — продолжил Тото. — А Кими Антонелли переходит первым пилотом в Alpine(она стала младшей командой Mercedes). Это решение согласовано со всеми сторонами и, я уверен, пойдет на пользу как команде, так и самому Кими, которому нужно больше пространства для развития. Джордж повернулся к Максу. В его глазах была целая буря — удивление, расчет, какая-то детская обида, которую он тут же спрятал за профессиональной улыбкой. — Ты чего здесь? — спросил он, понизив голос, чтобы слышал только Макс. Макс повернулся к нему. Улыбнулся — открыто, без привычной колючести. — Ну да, — сказал он так, будто только что вспомнил что-то важное. — Я теперь здесь. Джордж открыл рот, чтобы ответить, но Тото уже продолжил: — Контракт подписан на три года с опционом продления. Макс присоединится к команде на всех уровнях — от технических брифингов до маркетинговых активностей. Его опыт и скорость — это то, что нам нужно. Он посмотрел на инженеров. — У нас будет лучший состав пилотов в пелотоне. Я не сомневаюсь в этом. Макс слушал Тото и чувствовал, как внутри разворачивается что-то теплое, тяжелое. Неделями он прокручивал в голове этот момент — как объявит о переходе, как будут смотреть бывшие коллеги из Red Bull, что скажут журналисты. Но сейчас, сидя в конференц-зале Mercedes, слушая, как Тото говорит о нем «наш новый пилот», он чувствовал только одно. Правильность. Тото закончил говорить. Взгляды присутствующих переместились на Макса — ждали его слов. Макс откинулся на спинку стула, посмотрел на инженеров, на PR-щиков, на Джорджа, который все еще пытался переварить новость, и наконец перевел взгляд на Тото. — Спасибо, — сказал он просто. — Я знаю, что это неожиданно для многих. Для меня самого это было неожиданно. Но я готов работать. И выигрывать. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то от старого Макса, того, который никого не боялся. — Если вы, конечно, сделаете мне нормальную машину. В комнате раздались смешки. Напряжение спало. Инженеры переглянулись с одобрительными улыбками — они поняли. Это был вызов. Это было то самое. Тото смотрел на Макса из-за стола, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Но Макс видел. Видел, как дернулся уголок губ, как потемнели глаза — на секунду, неуловимо, только для него одного. — Машина будет, — сказал Тото, и в его голосе прозвучала сталь, которую знал весь паддок. — Твое дело — её пилотировать. — Договорились, — ответил Макс. Джордж переводил взгляд с одного на другого, и в его голове щелкали шестеренки. Он был достаточно умен, чтобы понять: что-то здесь не так. Что-то выходит за рамки обычного трансфера пилота. Но он был достаточно профессионален, чтобы не задавать вопросов при всех. Тото закрыл папку. — На сегодня всё. Все продолжаем работать по своим задачам. Спасибо. Комната начала пустеть. Инженеры выходили, обмениваясь первыми комментариями. PR-отдел уже строил планы анонса. Джордж задержался на секунду, посмотрел на Макса, хотел что-то сказать, но передумал и вышел, оставив их вдвоем. Тото подошел к Максу, когда дверь закрылась. — Плохо ориентируешься? — спросил он, и в голосе появилась та самая насмешка, которую Макс знал лучше всех. — Здание большое, — повторил Макс, поднимаясь со стула. — И указателей нет. — Есть. — Я их не видел. — Потому что ты не смотрел по сторонам. Ты всегда не смотришь по сторонам, когда волнуешься. — Я не волновался. — Врёшь. Макс усмехнулся. Они стояли напротив друг друга в пустом конференц-зале, и между ними было ровно полшага. — Ты как? — спросил Тото тише. — Серьезно. Макс посмотрел на него. На этот раз без игры, без защиты. — Нормально, — сказал он. — Странно. Но нормально. Джордж будет злиться. — Джордж профессионал. Он поймет. — Он поймет, что ты выбрал меня. — Я сделал выбор, — поправил Тото. — Это бизнес. Макс усмехнулся. — Только бизнес? Тото шагнул ближе. Рука легла на талию Макса, пальцы чуть сжались. — Не только, — сказал он. — Но об этом не в конференц-зале. Макс поднял на него глаза. И улыбнулся — светло, открыто, так, как не улыбался в Red Bull.

***

      После брифинга они стояли в коридоре — Макс, Джордж и Кими. Молодой итальянец выглядел немного потерянным: новость о переходе в Alpine(она стала младшей командой Mercedes) только что стала официальной, и он всё ещё переваривал её, стоя между своим будущим напарником и человеком, который теперь займёт его место. Коридор базы Mercedes был светлым, стеклянным, с панорамными окнами на технический центр. Где-то внизу, за стенами, механики уже готовили стенды к новому сезону, но здесь, наверху, было тихо и почти пусто. Джордж прислонился плечом к стене, скрестив руки на груди, и смотрел на Макса с выражением, в котором смешались любопытство, профессиональный интерес и лёгкая настороженность. — Ты же вроде в Red Bull, — сказал он, чуть склонив голову. — Ну, или вообще уходишь из Формулы. Так все говорили. Макс вздохнул, поправляя фиксатор на запястье — привычка, которая появилась за последние недели. Чёрная неопреновая повязка уже стала частью его образа. — У меня травма кисти, — сказал он спокойно. — А контракт.. Я разорвал его досрочно. Кими, стоявший чуть поодаль, поднял брови. Ему было всего двадцать, но в его глазах уже читалась та профессиональная серьёзность, которую прививают в академии Mercedes. Сейчас, впрочем, в его взгляде было больше живого человеческого интереса. — Ты же хотел уйти, — сказал Кими. — Я читал интервью. Ты говорил, что возьмёшь паузу. Или… — он замялся, — или вообще закончишь. Макс усмехнулся. Усмешка вышла кривоватой, но не горькой — скорее, с оттенком удивления, которое он сам до конца не мог объяснить. — Он подсунул мне контракт, — сказал Макс, и в голосе его прозвучал тот самый смешок, который Джордж уже научился распознавать за последние часы. Не насмешка. Не сожаление. Что-то тёплое, почти нежное, спрятанное за привычной колючестью. Джордж и Кими переглянулись. — Подсунул? — переспросил Джордж. — Как это — подсунул? Макс открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент из-за угла показался Тото. Он вышел из дверей технического отдела с планшетом в руке, на ходу что-то помечая стилусом. Темно-синий костюм, безупречная осанка, взгляд человека, который контролирует всё в радиусе километра. Он проходил мимо, когда Кими, ещё не умевший скрывать эмоции так, как это делали старшие, спросил: — А что значит «подсунул»? Это законно? Макс открыл рот, но Тото опередил его. Не останавливаясь, даже не поднимая глаз от планшета, он бросил через плечо: — Ага, шантаж. Его голос был ровным, деловым, почти скучающим. Как будто он только что подтвердил, что сегодня на обед в столовой будет рыба. Три пары глаз уставились ему в спину. Тото прошёл ещё несколько шагов, свернул за угол и исчез, оставив за собой только стук подошв по светлому полу и тишину, которая повисла в коридоре. Джордж первым нарушил молчание. — Шантаж? — переспросил он, медленно поворачиваясь к Максу. — Он сказал «шантаж»? Макс стоял, глядя в ту сторону, где исчез Тото, и чувствовал, как к щекам приливает кровь. Чёртов Тото. Чёртов дьявол с его чувством юмора и полным отсутствием стыда. — Это… — начал Макс, подыскивая слова. — Это был не шантаж в прямом смысле. — В каком тогда? — Кими смотрел на него с искренним недоумением, и в его глазах читалось то, что Макс ненавидел больше всего: чистый, незамутнённый интерес двадцатилетнего парня, который ещё верит, что мир устроен честно. Макс потёр переносицу. В Баку было проще. В Баку он просто лежал на кровати и подписывал всё, что ему подсовывали, потому что тело требовало разрядки, а мозг отключился где-то между третьим оргазмом и тем моментом, когда Тото сказал «умоляй меня». Этого он рассказывать не собирался. — Это была… сложная ситуация, — сказал Макс наконец. — Я не хотел подписывать контракт с кем-либо. Я вообще не хотел ничего решать. А он… — Макс запнулся, подбирая слово. — Он решил за меня. Джордж медленно кивнул, и в его глазах зажглось понимание. Не всего — он не мог знать всего, — но достаточно, чтобы сделать свои выводы. — Он умеет, — сказал Джордж, и в голосе его прозвучала странная смесь уважения и усталости. — Тото умеет решать за людей. Кими переводил взгляд с одного на другого, чувствуя, что упускает что-то важное. — Но ты рад? — спросил он у Макса напрямую. — Что подписал? Или… ты жалеешь? Макс посмотрел на Кими. Молодой, талантливый, немного наивный. Тот, кого вытеснили из Mercedes, чтобы освободить место для него. Макс знал, что должен чувствовать вину. Может, он и чувствовал — где-то глубоко, под слоем всего остального. Но главное было не это. — Не жалею, — сказал Макс, и удивился тому, как твёрдо это прозвучало. — Сначала бесился. Думал, что он перешёл все границы. Что нельзя так. А потом… — он пожал плечами здоровой рукой. — Потом понял, что я два года ждал, чтобы кто-то пришёл и сказал: «Я решу за тебя, потому что ты сам не справляешься». Тишина. Джордж смотрел на него с новым выражением — не настороженность, не любопытство. Что-то более сложное. — И ты не обижаешься? — спросил Джордж. — Обижаюсь, — усмехнулся Макс. — Но я ещё разберусь с ним. Позже. В его голосе прозвучало что-то такое, что заставило Джорджа поджать губы и отвернуться, чтобы скрыть улыбку. Кими, кажется, ничего не понял, но решил, что это взрослые игры, в которые ему пока рано вступать. — Ладно, — сказал Джордж, отталкиваясь от стены. — Мне нужно в симулятор. Кими, ты со мной? — Да, иду, — кивнул итальянец, но задержался на секунду, глядя на Макса. — Добро пожаловать в команду, — сказал он. Серьёзно, без тени сарказма. — Надеюсь, твоя рука быстро восстановится. — Спасибо, — ответил Макс, и в его голосе не было привычной колючести. — Удачи в Alpine(она стала младшей командой Mercedes). Ты будешь там первым. Это дорогого стоит. Кими улыбнулся — широко, и убежал догонять Джорджа. Макс остался один в коридоре. Он смотрел, как они удаляются — два пилота Mercedes, бывший и будущий, — и чувствовал, как внутри появилось что-то тяжёлое, но не неприятное. Новая команда, новые лица, новая жизнь. — Стоишь? Голос раздался сзади, и Макс вздрогнул, оборачиваясь. Тото стоял в трёх шагах, прислонившись к косяку двери, из которой вышел минуту назад. Планшет исчез, руки в карманах брюк, поза расслабленная, но глаза — внимательные, изучающие. — Ты специально сказал «шантаж», — произнёс Макс, не спрашивая. — Специально, — согласился Тото. — Зачем? Тото отлепился от косяка, подошёл ближе. Остановился в шаге. — Чтобы они не думали, что ты пришёл сюда по своей воле, — сказал он. — Чтобы у них не было иллюзий, что ты выбрал Mercedes, потому что Red Bull стал плохим. Или что ты ищешь лёгких путей. — А что им думать? — Что я тебя украл, — ответил Тото, и в глазах его блеснуло что-то хищное. — Что я тебя хотел. И получил. Это честнее, чем любые объяснения про технические преимущества и спортивные амбиции. Макс смотрел на него. В груди росло то самое чувство, которое он испытывал в Баку, когда Тото включил вибрацию, а потом зажал его член и сказал: «Сначала это». Бешенство, смешанное с желанием. Желание, смешанное с благодарностью. — Ты псих, — сказал он. — Твой псих, — ответил Тото, как всегда. Он протянул руку, коснулся пальцами фиксатора на запястье Макса. — Как рука? — Нормально. — Не ври. — Немного болит. Но врач сказал, что к первому тесту будет в порядке. — Хорошо. — Тото убрал руку, но остался так же близко. — Пообедаешь со мной? Столовая здесь неплохая. Или хочешь, закажем что-то в кабинет. Макс усмехнулся. — В кабинет? Чтобы все думали, что новый пилот уже на особом положении? — А он и есть на особом положении, — сказал Тото, и в его голосе не было ни капли сомнения. Макс покачал головой, чувствуя, как уголки губ предательски ползут вверх. — Ты неисправим. — Это ты про меня? — Тото сделал вид, что задумался. — Я думал, это ты у нас неисправимый. Четыре титула, тараны в Баку, контракты, подписанные на коленке… — Я подписывал не на коленке, — перебил Макс, чувствуя, как краснеет. — На кровати, — поправил Тото спокойно. — Это ещё хуже. Макс закрыл лицо здоровой рукой. — Боже, я ненавижу тебя. — Любишь, — поправил Тото, беря его за плечо и разворачивая в сторону столовой. — Пошли. Тебе нужно есть. И знакомиться с командой. Ты теперь здесь надолго. — Тото, — сказал Макс, когда они дошли до лифта. — М? — В следующий раз, когда захочешь подсунуть мне контракт, хотя бы дай почитать. Тото нажал кнопку вызова. — В следующий раз? — переспросил он, и в голосе зазвучала усмешка. — Ты планируешь следующий раз? Макс открыл рот, закрыл. Понял, что попался. — Я не… это не… — Дверь открылась, — сказал Тото, заходя в лифт и увлекая Макса за собой. — И в следующий раз я дам тебе почитать. Но ты всё равно подпишешь, не глядя. — Это ещё почему? Тото нажал кнопку первого этажа. Лифт плавно пошёл вниз. — Потому что ты мне доверяешь, — сказал он просто. — Даже если сам в этом не признаёшься. Макс хотел возразить. Хотел сказать, что Тото переоценивает себя, что доверие нужно заслуживать, что после Баку и этой истории с контрактом у него есть все основания не доверять этому человеку. Но он стоял в лифте, чувствуя на спине чужую руку, и понимал: Тото прав. Он доверял. Безоговорочно. Безумно. И это пугало больше, чем любой контракт. Двери лифта открылись. Впереди была столовая, новые лица, новая жизнь. Тото убрал руку, снова становясь руководителем команды, а не тем, кто держал его на полу в бакинском отеле. — Идём, — сказал Тото, делая шаг вперёд. — Знакомься со своей новой семьёй. Макс вышел из лифта следом. — Только если ты перестанешь рассказывать всем, как я подписывал контракт. — Ни за что, — ответил Тото, не оборачиваясь. — Это лучшая история, которая у меня есть. — Тото! — Я же сказал: шантаж, — Тото обернулся, и на его лице сияла та самая улыбка, ради которой Макс был готов подписать всё, что угодно, хоть на полу, хоть на потолке. — Это моё любимое. Шантаж — твое любимое? Слова повисли в воздухе, когда они пересекли порог кабинета Тото. Дверь закрылась с тихим, но очень окончательным щелчком. Макс обернулся, прислонившись спиной к косяку, и смотрел на Тото с прищуром. В его глазах горел тот самый огонь, который Тото знал слишком хорошо — опасный, игривый, обещающий проблемы. — И что же мне нужно сделать, — сказал Макс, медленно, растягивая слова, — чтобы ты не рассказывал об подписании контракта? Тото замер на секунду. Потом шагнул вперед, сокращая расстояние, и в его взгляде появилось то самое выражение, которое Макс научился читать за эти недели. Голод. Владение. И нежность, спрятанная где-то глубоко, под слоями стали и контроля. — А что ты можешь? — спросил Тото, и голос его сел на полтона ниже. Макс не отвел взгляда. Он сделал шаг — один, второй — и остановился вплотную к Тото. Их разделяли сантиметры, и Макс чувствовал жар, исходящий от чужого тела, слышал, как изменилось дыхание. Не разрывая зрительного контакта, он медленно опустился на колени. Ковер под коленями был мягким, дорогим — кабинет Тото, всё здесь было дорогим и продуманным. Но сейчас Макса волновало только одно: лицо Тото, его глаза, которые потемнели так, что серый цвет стал почти черным. — Ты любишь, — сказал Макс, и голос его был тихим, вкрадчивым, с той самой хрипотцой, которая появлялась только в такие моменты, — когда твой мальчик на коленях. Тото выдохнул. Не смог сдержать. — Блять, Ферстаппен, — сказал он, и в голосе его смешались восхищение и желание, смешанные с чем-то более глубоким, что он редко позволял себе показывать. — Ты определенно знаешь меня. Макс усмехнулся — коротко, победно. Пальцы скользнули к поясу брюк Тото, двигаясь медленно, уверенно, с той самой точностью, с которой он когда-то проходил повороты в Баку. Ни одного лишнего движения. Только то, что нужно. — Ты хотел шантажа? — спросил он, расстегивая пуговицу. — Я могу быть убедительным. Тото хотел что-то ответить — что-то про то, что Макс неисправим, что они в офисе, что дверь не заперта, что кто-нибудь может войти. Но слова застряли в горле, когда губы Макса коснулись его — сначала легонько, дразняще, через ткань. — Макс, — выдохнул Тото, и это было не предупреждение. Это было разрешение. Макс поднял глаза. Снизу вверх, с колен, с этим своим взглядом — дерзким, влажным, обещающим. И Тото понял, что проиграл. Проиграл еще в Баку, когда нашел его в пустом боксе. Проиграл, когда нес через паддок. Проиграл в душе, когда стоял под водой в одежде, потому что не мог позволить ему замерзнуть в одиночестве. Проиграл, когда этот мальчишка — стал его жизнью. Он запустил пальцы в светлые волосы, сжал, не сильно, но достаточно, чтобы Макс понял: контроль здесь не его. — Давай, — сказал Тото, и голос его был низким, хриплым. — Покажи, на что способен мой мальчик. Макс улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Тото всегда перехватывало дыхание. И начал. Он делал это медленно. Не торопясь, смакуя, изучая реакцию. Каждое движение — выверенное, точное, как идеальный круг. Он знал, что делает. Знал, как заставить Тото забыть о времени, о месте, о том, что за дверью ждут отчеты и брифинги. Тото откинул голову, прикрыл глаза. Пальцы в волосах Макса сжались сильнее, когда тот сделал особенно глубокое движение, и Тото выдохнул что-то неразборчивое — смесь немецкого и английского, проклятие и молитву одновременно. — Черт… — прошептал он. — Как ты… Макс не ответил. Он был занят. Его язык, губы, горло — всё работало в унисон, создавая то самое ощущение, от которого у Тото подкашивались колени. Он чувствовал каждую реакцию, каждое движение бедер, каждое сбившееся дыхание. Это была гонка, в которой он знал каждую траекторию, каждую точку торможения. Тото пытался держаться. Он привык контролировать всё — команду, переговоры, прессу, свою жизнь. Но сейчас контроль ускользал сквозь пальцы, таял под языком Макса, растворялся в том, как тот брал его глубоко, снова и снова, не давая опомниться. — Макс, — голос Тото сорвался. — Я не робот… Макс поднял глаза. Влажные, расширенные, с этим его вечным вызовом. Он не остановился. Наоборот — ускорился, заставляя Тото забыть всё, что он хотел сказать. И когда Тото кончил — резко, выгнувшись, вцепившись в волосы Макса так, что костяшки побелели, — в кабинете было тихо. Только сбитое дыхание и тихий, удовлетворенный выдох Макса. Макс отстранился, вытер губы тыльной стороной ладони. Остался стоять на коленях, глядя на Тото снизу вверх с выражением, которое было невозможно прочитать. Тото смотрел на него. Брюки расстегнуты, дыхание сбитое, сердце колотится где-то в горле. И этот человек — его человек — на коленях перед ним, с влажными губами и торжеством в глазах. — Ты… — начал Тото, но голос отказал. Пришлось откашляться. — Ты невыносим. — Знаю, — сказал Макс, и улыбнулся. Не победно, не дерзко. Тепло. — Но ты меня не отпустишь. Тото наклонился, взял его за подбородок, провел большим пальцем по нижней губе — припухшей, влажной. — Не отпущу, — сказал он, и в этом не было ни капли сомнения. — Никогда. Он потянул Макса вверх, поднимая с колен, притягивая к себе. Макс уткнулся лицом ему в шею, чувствуя, как все еще колотится сердце Тото, как дрожат руки, которые обнимают его. — Ты в порядке? — спросил Макс тихо. — Я в порядке? — Тото усмехнулся, но смех вышел хриплым. — Ты только что взял в рот.. в моем кабинете.. в середине рабочего дня.. — Ты начал, — напомнил Макс, утыкаясь носом в его шею. — Сказал, что шантаж — твое любимое. Я просто предложил альтернативную форму оплаты. Тото отстранился, заглянул ему в лицо. В глазах Макса не было игры — только то, что Тото научился видеть за эти недели. Уязвимость. Доверие. И что-то большое, тяжелое, для чего у них обоих не было слов. — Ты не должен был, — сказал Тото. — Я хотел, — ответил Макс. — Я всегда хочу. Тото закрыл глаза. Прижал его крепче, уткнувшись носом в светлые волосы. Пахло гелем для душа, которым пользовались в гостинице, и чем-то своим, макс-ферстаппеновским, от чего у Тото всегда кружилась голова. — Идиот, — сказал он. — Твой идиот, — отозвался Макс. — Тоже мне, нашел время. — А когда? — Макс поднял голову, посмотрел на него. — Ты всегда занят. У тебя вечно совещания, брифинги, переговоры. Я ждал три недели, пока ты посмотришь на меня не как на пилота. Тото замер. В голосе Макса не было обиды — только констатация факта. Но от этого стало больнее. — Макс… — Всё, — Макс коснулся пальцами его губ, останавливая. — Я знаю. У тебя работа. Команда. Репутация. Я не жалуюсь. Просто… — он усмехнулся, — иногда нужно напомнить, что я не только твой пилот. — Ты прав, — сказал Тото. — Прости. Макс поднял бровь. — Тото Вольфф извиняется? Это что-то новое. — Не привыкай, — сказал Тото, и в голосе вернулась привычная сталь, но глаза оставались теплыми. — А теперь иди, приведи себя в порядок. У нас через час совещание по аэродинамике. Макс усмехнулся, отступая на шаг. Провел рукой по волосам, приводя их в порядок, поправил фиксатор на запястье. — Ты же не расскажешь про контракт? — спросил он, уже у двери. — Расскажу, — ответил Тото, и в глазах его зажглась знакомая хитринка. — Если ты не будешь напоминать мне о сегодняшнем дне каждый раз, когда захочешь что-то получить. Макс остановился у двери, обернулся. — А если я хочу напоминать? — Тогда я расскажу всем, как мой четырехкратный чемпион умолял меня в Баку. — Я не умолял, — возмутился Макс. — Умолял, — спокойно сказал Тото. — И очень красиво. Макс покраснел. Тото это видел — и улыбнулся той самой улыбкой, которая сводила Макса с ума с первого дня. — Ты… — начал Макс. — Знаю, — перебил Тото. — Невыносимый. Твой. Выбирай. Макс смотрел на него несколько секунд, чувствуя, как внутри разворачивается что-то горячее, живое, настоящее. Потом усмехнулся, открыл дверь. — Оба, — сказал он. — Идет? — Идет, — ответил Тото. Макс вышел в коридор, закрывая за собой дверь. И когда дверь почти закрылась, он услышал голос Тото — тихий, но отчетливый: — И, Макс? Он приоткрыл дверь снова. — М? Тото стоял у стола, поправляя галстук, и смотрел на него так, как смотрят на что-то очень дорогое, очень важное, то, что не отдадут ни за что. — Дома поговорим, — сказал Тото как будто нечего не случилось.