Тест-драйв

Stop that game,

Don't waste your time for all

Your dreams are matchin' mine

No use to play hide and seek

For a week

Hands Up - Ottawan

      — Бен, ай нид хэлп!       — И тебе здравствуй, Розанов, — неласково отозвалась его последняя надежда. — Ты в курсе, который час?       — Привет. А ты где?       — В Монако.       — Бля…       В телефоне зажурчал смех.       — Так прижало? Мило, Илья. Ты этого не заслуживаешь, но… ты единственный, с кем я не умираю от скуки. Надолго задержитесь в Бостоне? Ничего не обещаю, но послезавтра…       — Я тоже тебя люблю! — заторопился Илья. — Я в Канаде! Эти дебилы поставили нам выездной с «Кентаврами»…       — Поэтому и говорю: послезавтра.       Илья перекинул телефон в другую ладонь, отвернулся к окну.       — Смотрела?       — Да.       — И как?       — Честно? Никак. Избиение младенцев. Чуть не уснула вместе с тобой. Вовремя переключилась на Монреаль.       Он рассмеялся, но все равно стало обидно.       — Обидно, между прочим. Мы сделали их всухую.       — Да что ты. Дубль, Илья? Серьезно? Ты мог бы забросить больше.       — Я пасовал.       — Ты халтурил. Холландер оформил два ассиста — и это только первый период. «Вояджеры» на 95 процентов в зоне плей-офф.       — А чего не на сто?       — Хантер слишком хорош. Но… уже восемь минут штрафа. На него совсем не похоже.       — На пенсию пора.       Они помолчали. Илья, хмурясь, тер пальцем мутное пятно на стекле.       — Тебе стало скучно играть, Илья?       Он улыбнулся. Всё-то ты знаешь.       — Нет. Конечно нет…       Светлана вздохнула. Курит, догадался он. Толкнул дверь, вышел, озираясь в поисках места для курения.       — Так в чем проблема, брат? Рожай быстрее. Мне еще выспаться надо, куча дел с утра.       — Да-да. Прости, — Илья выдохнул дым в сторонку. — Кроме тебя никто не поможет, выручи, а? Поговори тут с одним… — он загородился ладонью от солнца, прижимаясь лбом к стеклу, и опять загляделся. — Дятлом. Он не вдупляет, что я хочу погонять ее. Погонять, блядь! А не покататься сорок пять минут с пилотом, или что он там мне втирал.       — Что за тачка? — спросила Светлана понимающим тоном. Вот за это он ее и любил.       — Эр-восьмая Ауди Джи Ти Спайдер, — проговорил Илья, не отрывая взгляда от своей… нет, назвать эту красавицу «тачкой» язык не поворачивался. — Которая из ограниченного тиража. Держали, насколько я понял, как шоу-кар для выставки… Я ее беру.       — Ты охренел? — поинтересовалась Светлана. — Ты там не бухой часом?       — Да, — честно ответил Илья. — Нет. Я не бухой. Я охренел, Свет!       — Не светкай.       — Сорян!       — Не ори, блин… Ты смотрел последнюю Эр-восьмую два месяца назад. На ебаной выставке в Нью-Йорке. Нахера тебе бэ-у двенадцатого года?       — Она нулёвая! Рестайлинг две тысячи пятнадцатого!       Светлана приглушенно выругалась.       — Я на ней уеду, иначе уведут, бля буду, — забасил он потише. — Хуй знает, как она всю зиму простояла. Пылилась, меня ждала… Или нет. Это все-таки он, — передумал Илья. — Паучара!       — Объясни одну вещь, Илья. Ты скупил весь эксклюзив в Штатах и переключился на, прости господи, Канаду? А растаможка?       — С брокером твоим что?       — Ничего, на месте он. Одних налогов сдерут тысяч на пять. Сколько там без нахлобучек?       — Двести девяносто канадских. И доработки на сто пятьдесят.       — Ёпт, — не сдержалась Светлана.       — Движок легонький — нержавейка, карбон, довели плюсом к базе 65 лошадей. Максималка — 335 кэмэ, как тебе?       Светлана хмыкнула. Было слышно, как шелестит клавиатура.       — Салон космический, ковши с отстрочкой такой пиздатой, — продолжал он распинаться. — Педали стальные, прикинь!       — Тюнинг чей?       — Да не понял я.       — Колер какой — белый, черный, титан…       — Майами Блю, — простонал Илья.       На пару секунд стихло вообще все.       — Пиздишь.       — Отвечаю. Круче чем на поршах! Я чуть не ослеп. А ты говорила — немцы говна не сделают, но и покрасить не сумеют… Алло! Ты слушаешь?       — Да, я слушаю тебя внимательно, — протянула Светлана; Илья мог поклясться, что она связывается с таможенным брокером и пробивает тюнинг-ателье одновременно. — Который из дилеров?       Илья продиктовал адрес. Метнул в урну погасшую сигарету.       Всего пятнадцать минут спустя обработанный Светланой дятел — слащавый менеджер в похоронном костюме — принес извинения, поскольку оформление длительной пробной поездки, предваряющей сделку, займет некоторое время. Не угодно ли мсье Романофф обождать в кофе-баре? Илья заверил, что мсье Роз-занов обождет на свежем воздухе и с тест-драйвом справится самостоятельно. Несмотря на его вежливый тон, весь персонал помпезного автосалона на Монреаль-роуд выглядел, мягко говоря, нерадостным. Непобедимый акцент и свежая ссадина под глазом не добавляли обаяния клиенту с семизначной суммой на счете. Вполне возможно, они решили, что мсье представляет русскую мафию. Разубеждать их и признаваться, кто он на самом деле, Илья не собирался. Хоккей в столице Канады ненавидели.       И кто в этом виноват, рассуждал он сам с собой, выходя на улицу и закуривая. Могли бы поднапрячься в дедлайн и купить себе нормального центрфорварда. Если ты не забиваешь — забивают тебе. И что вместо мозгов, скажите на милость, должно быть в головах дизайнеров, чтобы изобразить на логотипе команды мультяшного кентавра с клюшкой? Как корабль назовете, так оно и поплывет.       Да и не в сильном центре дело. Команду один игрок не заменит, в этом Илья прекрасно убедился на Играх в Сочи. Два года прошло, а до сих пор корежит… Сыгранность, вот что ценно. А незаменимых нет. Только неповторимые, — как говорит Светлана, когда бывает в настроении.       Если, конечно, речь не о вратаре, сыгравшем на ноль уже второй матч в регулярном сезоне. Таких незаменимых сухарей надо носить на руках, что «Бостонские Медведи» и проделывали на глазах у раздавленных позором трибун — в кои-то веки полных. Субботний матч передвинули с прайм-тайма на дневное время, нагнали школьников. Капитана-победителя традиционно чествовали — или тонко подъебывали — припевом хита «Нас не догонят». Спасибо открытию все той же Олимпиады, будь она неладна. Пытаясь переорать динамики, Илья нараспев озвучивал чужую боль — 5-0! — и дети его прекрасно понимали, судя по свисту и ответным посылам нахуй. Никакого уважения к взрослым.       Он выбросил окурок, заложил руки в карманы. В принципе, имело смысл вернуться в спорт-бар на углу, откуда открывался отличный обзор на стеклянную громаду автосалона. И где прямо сейчас шла трансляция битвы между «Вояджерами» и понаехавшими в Монреаль «Адмиралами». Он едва отхлебнул пивка и заранее похоронил Хантера, когда заметил краем глаза Паучару и чуть не облился.       Илья развернулся, окинул взглядом силуэт в стекле: красавчег, вопросов ноль. Однако недостаточно хорош для красавца окраса Майами Блю с эксклюзивной комбинацией номера.       — Шопинг, — объявил он с удовольствием и мысленно накинул на оформление бумажек еще полчаса.       К вечеру совсем распогодилось: солнце сверкало в окнах, в досыхающих лужах, слепило глаза. Заряжало на подвиги — как в детстве, когда времена года сменяют одни приключения на другие, не менее сказочные. Зимой все без исключения канадские города превращались не в сказку, а в леденящий пиздец, потому что снег в Северной Америке не убирали нигде и никогда. Но сейчас, когда пришла настоящая весна, похорошела и унылая Оттава.       Когда он был маленьким, канадский город с необычным названием представлялся праздником, где все поют и веселятся и живут счастливо. А когда попал сюда впервые, разочаровался сразу и навсегда. Только и осталось хорошего, что флешбеки с песенками — из далекого трудного детства с деревянными клюшками.       «Оттаван-2»: так называлась виниловая пластинка, выпущенная Апрелевским заводом в 1984 году. Синий бумажный конверт в радужных полосках, двойка — номер альбома. Загадочное название переводилось просто: «жители Оттавы». Hands Up (Give Me Your Heart) возглавляла коротенький список песен на стороне «А». Хэ-ендс ап, беби, хэ-ендс ап, гимми - ё харт, гимми-гимми - ё харт гимми-гимми… Ритмичная белиберда, которую Илья распевал, не понимая ни единого слова, в том возрасте, когда память впитывает все как губка. И захочешь — не вытравишь.       Столичный регион с его жителями по обе стороны реки Оттавы — что на английском берегу, что на французском, был тем еще селом. Безликие исторические кварталы, бескрайние спальные районы, глазу не за что зацепиться. Логичнее было сделать столицей Канады огромный Торонто, но Торонто был столицей Онтарио. А лучшим городом в Северной Америке, несомненно, был и оставался Монреаль. Название которого, как выяснилось, читается как пишется — строго через «т». А Торонто — без, и фиг опознаешь на слух это недоделанное «Тро-но». Это еще ничего, звучный «Гудзон» и вовсе произносится как «Хадсон», блядь.       Но все меркло в сравнении с самой Оттавой: квебекский выговор извращал название столицы до невразумительного «Ад-уа». Когда Холландер вот так квакал, невозможно было не ржать.       Мимо проплыл рекламный баннер — во весь автобус, и ухмылка Ильи увяла. Разумеется, на баннере красовался любимец всея Канады во всеоружии: белая королевская лилия на сине-красном логотипе броской формы, клюшка на изготовку, грозный взгляд прожигает визор. Пиздец всем врагам. Кроме «Бостонских Медведей», офкос.       Илья проводил автобус и влепился взглядом в фотопортрет побольше — за стеклом витрины на той стороне улицы.       Парадокс: хоккей в Оттаве ненавидят, зато обожают Шейна Холландера, почетного жителя родного города. Задрафтуй его в две тысячи девятом «Кентавры» — сегодняшнюю игру можно было спасти… хотя нет, это вряд ли.       Размеренным шагом Илья пересек улицу, не останавливаясь перед витриной с рекламным Холландером прошагал сквозь разъехавшиеся двери — вглубь темного после солнца бутика. Итальянского, судя по названию бренда. Не то чтобы он гнался за модой, просто доверял собственному вкусу: нравится или нет. То, что продавал Холландер на этот раз, влюбляло с первого взгляда.       Лихо исполосованная кожанка на джинсовой подкладке, защитные штаны — с потайными карманами и накладными карманами-наколенниками, тесная дымчатая водолазка переливалась ртутью. Илья переоделся на месте, рассовал по карманам документы, сигареты-зажигалку, телефон, презервативы, карту-ключ от гостиничного номера. Забрал кудри со лба солнцезащитными зеркальными очками, похожими на визор сноубордиста. Представить в этом шмоте Холландера мозг отказывался.       Отдельно поражали воображение стильные говнодавы — с фиксаторами поверх тисненой крокодиловой кожи: не то горнолыжные, не то мотоциклетные, нарядные как ковбойские сапоги. Передвигаться в негнущихся мотоботах оказалось неожиданно удобно — почти как на коньках.       Сраженный мотоботами, не сразу признавший клиента Дятел шустро обменял подписанные бумажки на техпаспорт с оформленной страховкой, но еще долго мямлил что-то непереводимое о системе полного привода, необкатанной резине и безопасности, прежде чем решился сунуть визитку — с личным номером телефона на обратной стороне.       Старый шмот Илья сгрузил в миниатюрный багажник и заехал на заправку, купил пару бутылок минералки и никотиновую жвачку. Продавец таращился мимо кассы. Спайдер сиял собственным светом: пронзительно-бирюзовый под выцветшим закатным небом. Нежнейший окрас элегантного кузова в сочетании с агрессивным обвесом, матово-черными коваными дисками и тонированной оптикой производил убойный эффект. Тест-драйв обещал стать незабываемым событием — для водил на колымагах, не знакомых с выстрелом до сотни в три и шесть десятых секунды. Оставалось определиться с треком, что было проблематично.       Квинсвей в часы пик — как любая центральная автомагистраль — для тест-драйва не годился. Тем более в режиме «спорт», газующем на всю округу: пешеходы посворачивали головы, самые смелые из водил тявкали гудками вслед. Приноровившись к скорострельному роботу с шестью передачами, Илья расслабленно выставил локоть в окно. Черный тканевый «капюшон» — с отличной изоляцией шума — он дисциплинированно поднял и заранее смирился с никотиновой ломкой. Правила Светланы Ветровой он усвоил еще в день знакомства, когда покупал в ее дилерском центре «Ламборгини» свой первый суперкар: не курить в салоне, не опускать крышу в ветреную погоду и не поднимать на скорости выше пятидесяти километров в час. Ламбо на правах покупателя он погонял на славу, — а затем пришла очередь его собственного тест-драйва, и мог ли загнанный напрочь Илья тогда сказать, что это начало прекрасной дружбы? Крышу они чуть не сломали, о чем Светлана еще долго вспоминала с негодованием. К работе она относилась серьезно.       Ветер гнал бумажный мусор вдоль грязно-снежных обочин, небо затягивало хмарью: низкое солнце то пряталось за облачком, то било в глаза. Логичнее было повернуть на восток — держать курс на пригород, где нет пробок, если верить немногословному местному диджею, уважавшему тяжеляк. Переключать радио на трансляцию из Монреаля Илья не стал, ибо нефиг. Слушать комментаторов — хуже секса по телефону. Еще и на англо-френче.       Спустив на нос горнолыжные зеркалки, он выискивал в бортовом навигаторе цель позаковыристее. Пригород так пригород. Не гоночный трек, однако выбирать не приходится... За чертой города автомагистраль вела — ну надо же, подивился Илья неискренне — прямиком в Монреаль, куда он вовсе не стремился. Всего лишь прокатиться до пересечения границы с Квебеком — и можно гнать обратно в Онтарио: на всё про всё — часа полтора. Сдать брокеру обкатанного Паучару для переправки, нарушить с парнями комендантский час — пропустить по пивку в честь покупки, и валить в номер отсыпаться до утреннего рейса.       Не отвлекаясь на очередной путепровод с зелененьким баннером, извещавшим на двух языках, что гостеприимная Оттава осталась позади, Илья сосредоточился на большегрузе прямо по курсу. Постарался пофорсовее обойти его. Вслед тягуче полетел сдвоенный гудок.       Или можно отправиться в гости.       Не предупреждая о визите. Не узнавая заранее счет: будет и самому сюрприз, иначе неинтересно. Если Холландер проиграет, встретит его злой — и горячий. Если победит — счастливый и горячий… Всего-то двести кэмэ, домчать — раз плюнуть, скинуть Холландеру селфи — за рулем под окнами его апартаментов: вам доставка! Налетай, покуда не остыло.       Окей, это против негласных железных правил: обговаривать заранее место-время и не встречаться весной, когда противостояние Бостон-Монреаль набирает обороты. Но любые правила рано или поздно вызывают одно желание: наплевать на них. В этом весь кайф.       И хорошего мальчика Холландера заводит именно это: немного побыть плохим.       Он поморозится, конечно, для проформы, и сперва пошлет подальше. Но примчит на встречу как миленький.       За пять с половиной сезонов Илья неплохо его изучил. Помнил, что хорошему мальчику нравится прессинг (лицом в подушку — или к стене), но знал наверняка, что Холландера сведет с ума откровенная поза наездника. Умел довести его до полной раскрепощенности и потери всякого стыда, когда сам не успеваешь переводить дух и почти теряешь контроль над собой. Тогда Холландер позволял делать с ним все что угодно и можно было перевернуть его, истомленного и охрипшего, и открыто смотреть в черные, пьяные от наслаждения глаза, с оттяжкой вжимать его в постель, вбирать всем телом каждое его мучительно сладкое содрогание. А потом содрать резинку и помочь ему взять в рот: Холландер сосал с упоением и глотал послушно, давясь с непривычки. Ничего, рано или поздно научится... Жадный, ненасытный и отзывчивый до умопомрачения. Он мог кончить без рук, и только один Илья знал, как выглядит Шейн Холландер в эти секунды.       Раздеть бы его догола перед зеркалом — пусть полюбуется, да отдрочить ему пожестче — как он любит. Доломать пай-мальчику шаблон.       Забойный тяжеляк сменила воркующая заунывная лабуда. Еще и на французском... Илья убавил звук. Что может сравниться с ревом двигателя, когда за спиной все 620 лошадок? Как там разливался соловьем тот дятел… Квинтэссенция передовых технологий. Самый быстрый и самый мощный кабриолет за всю историю Ауди. Рестайлинг суперкара из сверхлегкой коллекционной версии тиражом всего 333 экземпляра. Адаптирован к любым дорожным условиям — от гоночной трассы до городских неровностей. Тюнинг точечными инженерными решениями и визуальными акцентами усиливает спортивный характер, но сохраняет элегантную сущность… Холландер бы не понял, одним словом.       Все, что Илье нравилось, Холландер или не понимал, или попросту ненавидел. Включая самого Илью. Ну… кроме кое-чего большого и толстого. Явно потолще девайса неведомого цвета. Илья готов был зуб дать — из тех, что свои: дилдак Холландера — розовый, как… его губы, например. Так и тянет поводить. И вставить по самые гланды…       Он плавно сбросил скорость до разрешенных ста плюс НДС. Поочередно растер ладонями накладные карманы. Рокочущий двигатель в пять и две десятых литра, адский гоночный агрегат, дышал в спину драконьим жаром. Заниженная подвеска отрабатывала дорожные выбоины настолько мягко, что превышение скорости Илья тупо проебал. На критические триста не вышел и близко, но попади он сейчас под прицел камер, отсосал бы сам с проглотом. За «каскадерское вождение» в тихоходной провинции Онтарио с него бы содрали десять тысяч штрафа. И заодно лишили прав на неделю вместе с изъятием авто.       Небо потемнело как-то враз, дорожные знаки просвистывали, вспыхивали отраженным светом фар. Илья переключился на дальний, бросил очки в пассажирский ковш. Прочесал волосы со лба назад пятерней. Лицо горело, пальцы прыгали от распиравшего кайфа. Нас не догонят, хех…       Совершенно счастливый, он зубами открутил крышку и присосался к бутылке, выглотал тепловатую минералку. Воткнул бутылку в подстаканник.       Просить Холландера никогда не приходится, тот сам норовит с порога бухнуться на колени, чтобы показать небо в алмазах. И ведь не сказать, что умелец. Но в том и вся соль. Илья оказался первым — и единственным. Во всяком случае, пока. Где этот параноик найдет второго такого — согласного на его закидоны? Да еще и хоккеиста. Порой складывалось впечатление, что Холландер вообще не в курсе существования всех остальных людей на планете. Включая прекрасную половину человечества.       «Самый сексуальный мужчина в НХЛ по версии Космополитен» официально ни с кем не встречался. И не трахался; его полоумные фанатки моментально бы разнесли потрясающую новость. А на безрыбье обсасывают беспорядочную личную жизнь его врага номер один — русской звезды мирового хоккея. Или, как прозвали «русского бостонского медведя» журналюги, Разбивателя сердец. Женских, офкос.       Насчет последнего Илья бы поспорил — еще пару лет назад. Как-то так вышло, что личная жизнь слегка упорядочилась. В Нью-Йорке он теперь встречался с Кейти (или Кейси?..), в Бостоне звонил Хейли. Светлана всегда звонила сама. Илья не особо задумывался о тех сердцах, бессчетных обладательниц коих забывал наутро. А вот мужских сердец не разбивал уже давненько. Как-то не складывалось.       Он засвистел сквозь зубы привязчивый оттаванский мотивчик. Руки вверх, детка, руки вверх, дай мне — свое сердце дай мне… Лучше — просто дай мне, — переиначил Илья на свой лад. Распотрошил упаковку жвачки, выдавил в рот две подушечки.       Все бы здесь изъяснялись так доходчиво и просто. В школе он валял дурака и теперь прокачивал язык самоучкой, рубился в РПГ на английском, читал всё подряд, смотрел по кругу все фильмы, что показывали в самолетах. Но чужой язык родным не станет никогда, сколько ни пыжься. И сам ты навсегда останешься чужаком.       Вечный изгой, не нужный никому: ни там, где родился, ни там, где сгодился.       Илья старательно ухмылялся, ожесточенно работая челюстями. Всё фигня, кроме пчел. И пчелы тоже фигня… Оттрубить еще два с половиной сезона — и в свои законных двадцать семь он станет свободным агентом Лиги. Решит сам, где ему жить и за кого играть. Перебраться в Нью-Йорк — проводить Хантера на пенсию, или свалить подальше — в Калифорнию. Жариться под пальмами в городе ангельских красоток. Будет куда сбегать от злоебучей зимы, не дожидаясь отпуска. Лето он ненавидел до смерти.       На январском Матче всех звезд в летнем Эл Эй капитанам «Бостона» и «Монреаля» вновь не довелось сыграть в одной команде. В пятый раз за его карьеру в НХЛ. Мысленно Илья согласился уступить Холландеру место центрфорварда, но это не помогло.       В высшей степени странное желание, абсолютно ничем, кроме спортивного азарта, не подкрепленное, почти мечта: сыграть с ним хотя бы раз — не против него, а…       На мысли о мечте повалил снег.       Сработали оживленные чуткими датчиками «дворники».       Илья вырубил бубнившее радио. Сплюнул жвачку в ладонь, пришлепнул на бутылку. До конечной цели тест-драйва оставалось восемьдесят километров с гаком. И еще двести с хуем пилить обратно.       Небо набегало низкое, надутое, обещало затяжное ненастье. Снег пока не ложился, истаивал в относительно безопасную грязь. Щетки ерзали с уютным размеренным стуком. Утробно ворчал движок. Машина шла цепко, спаянная с дорогой всеми четырьмя шинами «спорт-контакт» — широкой задней парой и передней поуже.       Кваттро, хуле. Европа. Ауди говна не делают, Светлана оказалась права — как всегда.       Буду с тобой до гроба, пообещал Илья, ласково сжал пальцы, с наслаждением чувствуя руль: по-прежнему острый, чуткий. Перебрал ладонями, идеально вписался в сложный поворот.       Двадцать семь лет — вполне подходящий возраст, чтобы… остепениться, как сказал бы отец. Тем более — если заполучить в жены дочь звездного ветерана «Бостонских Медведей». Составить достойную партию роскошной блондинке, стильной красотке, которая сечет в хоккее лучше профи, знает толк в крутых тачках и сама заведет кого угодно с полувзгляда. «Свет в окошке», «Света луч в темном царстве»… За придурковато-ласковую манеру обращаться к Светлане Ветровой в подобном духе Илье прилетало не раз: она терпеть не могла подобных шуток, не допускала безобидного «коверканья» имени. Но Илья отнюдь не шутил.       За пару лет необязательных отношений Светлана стала ему незаменимым другом — и наверняка согласилась бы стать гарантией его новой, нормальной жизни здесь. Пусть в чужой стране, но — нормальной. Не в отстойной Канаде, упаси бог. Из плюсов — помимо хоккея — одна метрическая система, и той канадцы пользуются через раз. Светлана здесь не бывает даже по рабочим вопросам, и правильно делает.       По ходу, вся судьба ему осесть в Бостоне, родном городе русской тусовщицы мирового масштаба, больше всего на свете ценившей свободу. И не то чтобы он делил шкуру неубитого медведя… Но его «мишки» могут спать спокойно. В конце концов, вместе они в позапрошлом году взяли Кубок — и в этом сезоне смогут повторить. А чемпион Холландер может отсосать — за всю свою команду лохов. Во всех смыслах.       Можно не гадать, где этот пока-чемпион окажется в клубные 27. Ни за что не покинет ненаглядный «Монреаль». Не бросит преданную ему команду на произвол судьбы. Хоккей для Холландера — всё: и единственная страсть, и любовь. Буквально — дело всей жизни.       Никого это не колышет вообще-то, но своей любви Шейн Холландер останется верен до гробовой доски. Таким родился — неспособным на измены и предательство. Однолюб — в прямом смысле слова. Одна страна на всю жизнь, одна команда, один… Илья поерзал, пытаясь размять колени. Один минус в суперкарах: спроектированы они сублимирующими коротышками, и нормальным людям приходится выбирать: понты — или комфорт.       Снег валил не переставая. Падал отвесно, как дождь из молока. Илья переключил фары на ближний свет. Спайдер шел на крейсерской скорости. Облегченный карбоновый корпус надежно прижимало к земле потоками воздуха — заслуга уникального обвеса. Неудивительно, что пересечение границы между Онтарио и Квебеком прошло незамеченным. Он пропустил момент, когда практически свободная английская трасса «417» переименовалась в загруженную французскую «А-40». Отчаиваться рано, но если так пойдет дальше, к ночи дорога, как ее ни называй, встанет намертво. Застрять на обратном пути в унылых ебенях между Монреалем и Оттавой… Это не просто насмешка судьбы, это фиаско, капитан. Если поворачивать назад, то сейчас.       Невозвратным рубиконом надвигался мост имени кого-то там на нечитаемом, что вел прямиком к пункту назначения — “Le Plateau-Mont-Royal”. Илья вскинул хмурый взгляд с навигатора. Выудил из-за ворота крестик, поцеловал проверенный временем оберег — на удачу.       Река и небо чернели одинаково по обе стороны запруженного въезда. Густой снегопад пробивали огни: словно кто-то вмешивал в молочный коктейль дозы кислоты всех цветов. Илья поймал себя на том, что опять насвистывает сквозь зубы. Замычал вполголоса: хэ-ендс ап, беби, хэ-ендс ап, гимми - ё харт гимми-гимми…       Когда-то его жизнь была простой, но прекрасной: он играл деревянными клюшками, мама видела в нем будущего чемпиона, а брат еще не вырос в копию отца. В ту пору еще случались хорошие дни. Мама ставила музыку своей юности: одну за другой вынимала пластинки из конвертов — медово-желтых «битлов», веселых «оттаванов», черно-белых «модерн-токингов», и они дурачились вдвоем. Прыгали на кровати, распевали дуэтом, веселились до упаду. Зажигали даже под заунывные «шлягеры»: подпевая громогласным угрозам «переждать не сможешь ты трех человек у автомата», Илья лихо изображал стрельбу из калаша. Мама растолковала ему, конечно, что там были за автоматы, и что в самом стихотворении есть еще два четверостишья, ее любимые, которых в песне нет… Ничего особенного. Но те дни были последними на его памяти, когда она смеялась.       Ее крестик ему отдали сразу, а пластинку в синем конверте наверняка еще можно было отыскать в отцовых хоромах среди залежей его старомодного барахла. Но Илья туда не возвращался — с тех пор, как перестал считать отчий дом родным.       Назвать пентхаус в Бостоне родным домом язык бы не повернулся, но в общем-то Илье было наплевать. Жизнь человека мира — не самый худший вариант. И если Светлана однажды встретит свою судьбу и он опять останется один, ничего страшного. В одиночестве нет ничего плохого. Гораздо проще быть одному — в мире, где мудак погоняет мудаком, а люди либо предают тебя, либо умирают — то же предательство.       Железобетонный мост имени «же-не-манж-па-сис-жура» обещал в скором времени превратиться в одну большую стоянку, однако дело худо-бедно продвигалось. Илья без энтузиазма, боясь сглазить, крался гуськом в режиме газ-тормоз. Встраивал в дерганый ритм свой косноязычный релакс-речитатив. Энджел - фэйс, ай лав - ё смайл. Лав - ё вэйс, ай лайк - ё стайл… Водки найду ту гет клозер ту ю? Затверженные слова, в кои-то веки осмысленные, выпевались сами собой. Пальцы вперебивку с «дворниками» отстукивали проигрыш. Джаст кам май вэй, симпли кисс ми энд сэй!.. И черт с ним, с акцентом. На льду болтовня не главное, если хорош в игре. Не это ли всего важнее? Когда тебя признаёт соперник, сильнее которого нет.       Перед глазами нарисовался тот отретушированный фотопортрет, ангельски невинный облик: старательная рекламная улыбка во все тридцать два, наивный радостный взгляд, слишком короткая аккуратная стрижка, молодившая Холландера на пять лет. Веснушки еще эти… В какой бренд ни упакуй — один сплошной оксюморон на выходе. Но деньги неплохие, вопросов ноль.       В отличие от лощеных рекламных образов, сам амбассадор всея Канады одевается как лох. Спортивные куртки, спортивные футболки, спортивные штаны. И неизбежные кроссовки. Стремительный и неумолимый, как пуля, вне игры Холландер и в смокинге выглядел как типичный ботаник. Только очков не хватает… Ему бы не Ролекс продавать, а чемоданы и семейные кроссоверы.       Но его любят, вот в чем вся хрень. Девочки и мальчики, спортсмены или нет. В Монреале и в его родной Оттаве, и по всей Северной Америке… И в США. Даже в Европе.       Светлана считает Шейна Холландера лучшим из актуальных игроков. Так оно, собственно, и есть.       Песенка ли сработала — или то было чистой воды везение, но проблемный мост, и в мирное время грозивший серьезными заторами, остался позади. Знакомыми огнями подмигивал аэропорт. От пригорода до цели оставалось 24 кэмэ, с поправкой на пробки — от силы полчаса.       Лет ми би ё Ромио, ё вандер бой! — взывал Илья к неведомой Джульетте, гримасничая на радостях как умалишенный. — Энд ё супер-чемп! Лет ми тэйк ю ту зэ Милки Вей — он э холидэй, он э холидэй…       Петь он не умел, но кто здесь не поет за рулем? Все поют. И зануда Холландер... нет, вот это вряд ли.       Фоллов ми, вай донт ю фоллов ми, вай донт ю фоллов ми?.. Рискуя попасть в прицел камер и теперь нарваться на штраф за телефон, Илья решился разведать обстановку.       Парни отправились на боковую без нарушения комендантского часа, иначе бы последней в чате висела обычная в таких случаях локация. Молодцы медвежатки, бегло похвалил Илья, проматывая восторженные матюги на трех языках и сейвы неразмоченного сухаря, свежую голевую нарезку — включая оба выстрела его «халтурного» дуплета, победный проезд через каток под «татушек», чтоб им провалиться.       Во вражеских лентах разворачивался фоторепортаж из дома Холландера: его бухающая команда, его пентхаус в Вестмаунте, который вот-вот разнесут, судя по количеству бухла (немерено) и еды (одна трава). Все семь шайб «Адмиралов» против семи шайб «Вояджеров» плюс буллит от капитана — эффектным выстрелом между ног; все драки с Хантером; тосты за капитана — в тесном командном кругу, заснятые дружком-замом Холландера, несмешным говорливым вайнером. Не было только самого Холландера.       Судя по всему, гостеприимный хозяин-трезвенник все-таки выпил по такому случаю… Илья сверился с часами: и прямо сейчас уже видит десятый сон. Порядок в доме, так и быть, наведет Хейден Пайк — вездесущий дружок, который явился без своей женушки. Назойливый напарник по левому флангу. Любитель фоток с капитаном в обнимку.       Илья воткнул телефон в карман, тронулся с места, спохватываясь вовремя: направо на красный нельзя. Опустил стекло, морщась от истерического сигнального рева, продемонстрировал резвому оленю позади средний палец. Зажевал с омерзением очередную никотиновую дозу.       Курить хотелось неописуемо. И отлить. Тормознуть у какой-нибудь забегаловки по пути… Нагрянуть к «Вояджерам» с досмотром. Сдавайте траву, долбоебы! Меняю на пиццу, сейчас будем дружить.       Ебучий тимбилдинг. Илья и сам был не большим любителем сборищ на дому, хотя о его закрытых вечеринках ходили легенды по всей Лиге. По утрам надо валить к себе отсыпаться, а не разгребать срач после гостей. Неизбежным командным тусовкам в своем собственном пентхаусе он предпочитал отдых в местных ночных клубах. В Монреале, как и в Бостоне, дофига мест, где можно нормально отдохнуть. Одни заведения «гей-деревни» на Сент-Катрин чего стоят — глаза разбегаются… Куда Холландер не ходок, сообразил Илья. Мог бы догадаться. Только качалка и каток, только хардкор. Скорее «Кентавры» окажутся в финале плей-офф, чем Холландер — в ночном клубе.       Как паинька отстояв на светофоре, он свалил, наконец, с истошно гудевшей магистрали. За спиной творился полный пиздец. Вот так, наверное, и чувствуют себя выжившие счастливчики, которых не догнало ебучее цунами.       До цели оставалось еще минут двадцать мучений с односторонним движением. Богемный район даунтауна с изрисованными граффити пряничными домиками он знал как свои родимые Патрики, исколесил вдоль и поперек, — правда, на такси.       Однажды он вернулся в Плато с полпути — за телефоном, проебанным в секретных апартаментах Холландера где-то между порогом и спальней. Холландер открыл сонный, розовощекий, в одном полотенце — решил после душа затеять стирку и отрубился на диване в гостиной. Такси пришлось вызывать заново. Машинка к тому времени достирала. Владелец апартаментов, тепленьким оттраханный вдогонку — на сей раз прямо на месте у стенки, всучил телефон и вытолкал настырного гостя за дверь, не дав как следует застегнуть ширинку, но Илья не успокоился, пока не зацеловал его напоследок до полусмерти.       Голый заласканный Холландер стоял перед глазами всю обратную дорогу до отеля. Затопленные румянцем веснушки, нелепая взмокшая челка торчком. Доверчивая тяжесть его ослабших рук на собственных плечах… Пришлось передернуть под душем по-быстрому, иначе было не уснуть. Храп бухого Марло разливался на весь номер, Илья хватал горячую воду ртом, жмурился до боли и все равно видел плывущий от пережитого удовольствия взгляд и розовые губы, раскрытые навстречу его загнанным выдохам.       Занесенные улицы тонули в глухой пелене. На каждом перекрестке недобрым предзнаменованием всплывал красный знак «стоп» на нечитаемом френче. Для полного счастья оставалось сесть на брюхо, но юркий Паучара вывозил молодцом.       И тем не менее двадцать минут в гребаных снегах обернулись часом. Бензина оставалось в обрез на обратную дорогу, о которой сейчас и подумать было тошно. Навигатор издевательски отсчитывал последние сотни метров — и водил кругами, не приближал к цели. Наворачивая эти круги из чистого упрямства и прекрасно осознавая, какого свалял дурака, Илья перестроился на единственно достойную цель: выбить Монреаль из зоны плей-офф. А для начала — разделаться в Бостоне с Холландером всухую.       Когда он практически сдался, знакомый проулок сам нырнул под колеса. Илья толком не успел обрадоваться — и правильно, ведь радоваться было нечему. С самого начала вся эта авантюра была наитупейшей из его затей. Мало что могло бы сделать ситуацию еще хуже, но вот такого поворота Илья никак не ожидал.       Он заглушил двигатель и несколько минут смотрел перед собой и перетирал зубами жвачку.       Перевел взгляд на часы: 22-23, вынул жвачку и аккуратно затолкал в бутылку. Отстегнул ремень, выдернул ключ, выбрался из кресла в морозную тишину. Рассеянно хлопнул дверцей. Не глядя поставил машину на сигнализацию.       Угольно-черный джип прилично замело, стёкла выбелило снежной пудрой. Номер, который Илья зачем-то помнил наизусть, мозолил глаза, как табличка на могильном холмике.       Свой допотопный RAV-4 третьего поколения Холландер сменил в начале сезона — на тот же «паркетник» последней модели. Странно, что не взял полноразмерный внедорожник, с него сталось бы. Мастодонта вроде Гранд Чероки. Предел мечтаний добропорядочных сельских жителей, семейных папаш с выводком детишек.       Илья прикусил сигарету, высек огонек, щурясь поверх вздрагивающих пальцев сквозь снегопад.       Замело все вокруг: стоянку, бетонный двор, мусорные баки у задней двери приземистого трехэтажного здания. «Траходом», как называл Илья этот кондоминиум, купленный параноиком Холландером два года назад. Пустой, за исключением единственных апартаментов, обжитых с одной целью: трахаться без помех с капитаном «Бостона» после домашних игр в Монреале. Не с ним одним, как выяснилось.       Он метнул окурок в бак.       С кем, интересно. Не с бабой, ежу понятно. Бабу… То есть — свою девушку Холландер пригласил бы к себе домой. Правда, сейчас его пентхаус полон ужратых друзей… Так или иначе, недостойным сомнительным личностям туда дорога заказана. И слава богу, фыркнул Илья. Чего он там не видал, коллекции трофеев хоккейного задрота?       Он шмыгнул носом, сплюнул на снег. Втиснул кулаки в карманы джинсовой кожанки, на холоде моментально задубевшей.       Как и во всем здании, панорамные окна апартаментов на последнем этаже были темными. Гостиная, она же кухня. Лишь там, где за непроницаемыми шторами скрывалась спальня, угадывался свет.       Илья всматривался в слабый абрис окна, колупая в кармане сигаретную обертку. Пол-одиннадцатого вечера, детское время. Вопиющее нарушение режима — для того, кто всегда ложится спать вовремя, чтобы встать в шесть ноль-ноль и невзирая на дождь и снег отправиться на десятикилометровую пробежку — перед сбалансированным завтраком «для повышения физической работоспособности», как пишут журналюги. Холландер не ел, а питался — белком, полезными жирами и травой, почему-то называя свое питание «спортивным». Любой нормальный спортсмен на его месте давно бы коньки отбросил.       Разумеется, этот чистоплюй не останется здесь ночевать. Спровадит ебаря, а сам будет кемарить под гул стиральной машинки. Наведет порядок и с чистой совестью поедет отсыпаться домой.       Не сводя глаз с окна, Илья прикурил последнюю на сегодня сигарету. В этот раз он бросал по методу «минус одна в день» и к встрече с «Монреалем» — на домашнем льду в Бостоне — планировал распрощаться с любимой привычкой. Сдержать слово, данное «мишкам» еще до своего капитанства. Заодно — потрафить зануде Холландеру, ненавидевшему никотиновую вонь. Хотя никаких других встреч, кроме собственно игровых, в ближайшие полгода не светило. Конец регулярки, плей-офф, чертово лето.       Он доглотал дым, не чувствуя вкуса.       Высветил экран телефона, смахнул входящие.       Последнее его сообщение недельной давности было прочитано, но оставлено без ответа. Холландер частенько морозился, игнорировал удачные похабные шутки. Или посылал подальше — без особой фантазии.       Теперь Илья сам тормозил. Поглаживал экран большим пальцем, стирая талую воду.       Снег редел, но не переставал, кружился по-новогоднему медленно. Илья задрал голову и высунул язык в попытке поймать ватные хлопья. Надо было брать внедорожник, мелькнула крамольная мысль.       Невидимый свет в окне не гас.       Холландер обожал трахаться при свете. Тащился, когда на него смотрят, в чем ни за что бы не сознался. За пять с половиной сезонов они перепробовали почти все, а этот чудак до сих пор зажимается и смешно краснеет, стоит взять у него в рот. Разложенный с раскинутыми коленями, прячет за локтями полыхающее лицо, мечется по подушке, пока ему не изменит выдержка и не польются всхлипы-стоны вперемежку с ругательствами. Холландер дергал своего мучителя за волосы, извиваясь на развороченной постели, а Илья садистски выписывал языком восьмерки и с наслаждением вылавливал из матерной тарабарщины собственное имя. То есть фамилию, конечно. Секс, пусть и отличный, вовсе не повод…       Оборвав бессмысленный монолог, он отбил: «спишь?»       Холландер ответил на сообщение сразу же.       Илья вскинул брови. Глянул на окно, прикипел к телефону.       «Нет».       Растерев щетину на подбородке, Илья выдал вопрос еще тупее: «что делаешь?»       Холландер набирал ответ целую вечность. Илья сверлил взглядом мерцающие точки, защищая экран от снега ладонью.       «Ничего».       Заметает следы? Отстирывает обкончанные простынки. Долбоёбушка… Не вполне уверенный, кто тут больший долбоеб, Илья оглянулся на съезд с дороги: отпечатки шин Ауди поперек занесенных следов Тойоты. Или безлошадный ебарь еще отмывается в душе, или свалил через парадную дверь.       Быстрым шагом Илья обогнул дом. Обстучал ботинки на девственно белом крыльце, решаясь на сакраментальный вопрос, что было совсем уж запредельным зашкваром… «Я один», — ответил честный Холландер, не умевший врать в принципе.       И не послал, умилился Илья, припоминая код, выданный ему в припадке щедрости после идиотских соревнований на «Суперскиллз». В скорости капитану «Вояджеров» не было равных. И не только на льду; на конкурсе скорострелов тормоз Холландер занял бы первое место.       Врать — по крайней мере себе — Илья и сам не привык, и сейчас, распахивая мерзлую железную дверь и перепрыгивая по лестнице через две ступени, с немалым удивлением признал, что психует как пацан. Лет десять назад его вот так же потряхивало, когда он расставался с девственностью в щедрых объятиях девицы, с которой мутил его мудацкий братец. Как там ее звали-то…       Рывком перехватив поручень, Илья взбежал к верхней, тускло освещенной площадке. Выдохнул перед дверью.       Прикрыл на минутку глаза.       А если шифровщик Холландер — брехло, что поделать. Придется нарушить режим с гигиеной еще пару раз. Устроить групповушку на минималках. Разложить его на двоих с безлошадным лошком. С дружком-напарником, даром что семейным папашей... Хейдена Пайка сегодня наверняка икота достала, но выбросить его из головы не получалось.       Или Холландер там с новоявленным драчуном Скоттом Хантером? Илья готов был поспорить на свой подписной бонус: смахивающий на Капитана Америку предводитель «Адмиралов» — голубее неба. Смазливый блондинчик, звездный снайпер и олимпийский чемпион, идеальный и правильный до тошноты — под стать Холландеру.       Не открывая глаз, Илья прислонился к двери лбом.       Тупая затея, признал он с досадой.       И ввалился внутрь, проворонив щелчок замка.       Спасибо, не по лицу, третьего перелома его нос не пережил бы, но кто вообще так строит? Двери должны открываться наружу. В целях обеспечения пожарной безопасности и повышения… взломостойкости, приблизительно вспомнил Илья.       Он никак не мог перестать ухмыляться.       — Ты, — выдавил Холландер. Злющий как черт; Илья прекрасно знал этот тон, не обещавший ничего хорошего — кроме хорошего траха, разумеется. Злой Холландер был горячее печки.       — Я, — подтвердил Илья и распахнул объятия: — Сюрприз!       — Тише, — всполошился Холландер, высунулся наружу и отскочил, захлопнул дверь.       Развернулся, сверкнув глазами. Илья поднял ладони: сдаюсь. Попятился, изо всех сил стараясь не ржать и откровенно любуясь его потешно-сердитым лицом.       Холландер наступал, охваченный праведным гневом. В клетчатой рубахе, криво застегнутой не на те пуговицы, в тертых джинсах и теплых носках, он выглядел слишком… мило. По-домашнему уютно. Так и тянуло сгрести и затискать.       — Не ссы, мистер Ламберджек, — заценил Илья рубаху стиля «канадский лесоруб». — Я не трону твои дрова.       — Пошел ты… клоун. Изображаешь крутого байкера?       Холландер смерил его взглядом, застрял на ковбойских мотоботах.       — Упс… — Илья присел разуться. — Сорян, тупанул.       — Что?..       — Извини, говорю, — пояснил он, раздергивая крепления. — Это просто снег, окей? Он не грязный.       — Окей, — отступил Холландер. Расправил плечи, неловко всовывая большие пальцы в карманы. Где он откопал эти джинсы, в которых еще прадеды танцевали?       Илья выпрямился с мокрыми ботинками в руке, приглядываясь зорче. Канадский беглый инглиш — та еще головоломка, но Холландера он понимал прекрасно вовсе без слов. И сейчас тот дико нервничает. Если не сказать паникует.       Стиралка вперекор дедуктивным догадкам не гудела. На вешалке — красный пуховик владельца траходома, кроссовки аккуратно составлены на коврике с надписью “Bienvenue”.       — Значит… ты здесь один, да? — смягчив тон, повторил Илья тупой вопрос. Бахнул на коврик ботинки.       — Да… Что ты здесь делаешь?       — А ты?       Продолжая цепляться за свои штанцы, Холландер повел локтем, уставился в сторону. Посмотрел в потолок. Он старался выглядеть независимо, но получалось у него хреново.       — Это не твое дело.       Илья возвышался перед ним, наслаждаясь сразу всем — и его замешательством, и знакомым теплом, запахом чистоты и выглаженной одежды. Даже слабый душок его любимой смазки мерещился.       — Мне надо в туалет, — Илья расстегнул молнию куртки. — Могу я?..       Холландер вскинул глаза, сбитый с толку вежливой просьбой. Повел головой.       Куртку Илья оставил на диване посреди гостиной, прошел в ванную комнату, с облегчением отлил. Сполоснул руки, озираясь. Кругом порядок, всё сверкает, стенки душа протерты начисто. Но воздух чересчур влажный и пахнет еще свежо — мылом на травах, которое нихрена не мылилось, мятной зубной пастой. И смазка ему точно не померещилась, та органическая и какая-то там еще, которую Холландер, чувствительный зануда-параноик, предпочитал всем прочим.       Напирая на умывальник руками, Илья смотрел исподлобья в зеркало.       Ебарь-то застрял в снегах, вот в чем дело. На дальних подступах к воротам… А гостеприимный хозяин измаялся в ожидании на свежей постельке, весь такой угодливо чистенький и загодя разработанный... Бьенвеню, блядь.       Все-таки расширяем горизонты. Что ж, давненько пора. Не трахаться месяцами — лажовый расклад. Обе руки сотрешь, дожидаясь оказии. Два ебаря в два раза лучше, чем один. А где два, там и три. По одному в Монреале, Торонто и ебучей Óттаве. Скотт Хантер подежурит в Столичном дивизионе — за свой Нью-Йорк и за соседский Нью-Джерси. Чтоб этому драчуну до лета скамейку жопой шлифовать…       Илья напился из-под крана, поплескал в лицо. Вырубил воду.       Да катись оно все нахуй, решил он весело. Мотнул головой, стряхивая капли с поникших кудрей. Заправил крестик за ворот. Так и быть, Хантер-Пайк может посмотреть, извращенцу Холландеру понравится. А рискнет тронуть его хоть пальцем, распрощается с зубами.       Осклабившись, он подмигнул отражению в забрызганном зеркале, вышел из ванной вразвалку.       Холландер стоял на прежнем месте, скрестив руки на груди. Негодующим взглядом встретил незваного гостя, — который вовсе не спешил проваливать восвояси, не отдохнув как человек.       Включив торшер за подлокотником, Илья расселся посередине здоровенного черного дивана с комфортом — поясница сразу же благодарно заныла, расслабленно выставил колени. Потянулся, разминая шею.       С прошлой встречи здесь ничего не изменилось. Дизайнерский камин из стекла и камня, стальной навороченный холодильник. И вечный полумрак, с которым не справлялся десяток светильников вдоль голых стен. Купить сюда телек подпольный лендлорд так и не удосужился.       Один несомненный плюс: протоплен траходом был на славу. Впрочем, мерзляка Холландера это не спасало. Канадец, ёпт... Еще и японец наполовину. Позор тебе от самурайских предков, неженка.       — Может быть, разожжем огонь? — Илья раскинул руки по диванной спинке, разглядывая художественно уложенные дрова, стопудов давным-давно отсыревшие. — Будем сидеть и смотреть. Это так… романтично.       — Романтично? — донесся тихий от злости голос. — Ты издеваешься, Розанов? Как тебя вообще сюда… Сегодня вы играли с «Кентаврами», разве нет? В Оттаве.       Илья помолчал, сдерживая смешок.       — Мы играли. И «Вояджеры» играли. Или дрались?       Повернул голову в его сторону, ухмыльнулся.       Холландер расплел руки, переступил с ноги на ногу. Лицо стало… странное какое-то, не понял Илья.       — Ну. И что с того?       — С «Адмиралами», да? Повезло. Они круты. Скотт Хантер хорош... Тебе не по зубам. Бережешь рекламную улыбку, капитан?       — Заткнись.       Теперь Холландер сжимал кулаки, задыхаясь от ярости. Или чего-то другого, мешавшего ему дышать спокойно.       — Чуть не проиграли, — сокрушался Илья. — Восемь-семь. Кто же вывел команду в овертайм и еле-еле побил Хантера, кто этот герой…       — Ты приехал поговорить о моей игре с Хантером?       — А ты разве выходил сегодня?       — Да пошел ты! Мудак.       — Тебя заклинило? Не психуй, Холландер. Иди ко мне, — Илья отпихнул куртку, хлопнул по кожаной обивке рядом с собой. — Садись, и мы поговорим нормально.       — Пошел ты…       — Сядь.       Дернувшись всем телом, Холландер опустил голову.       Подошел и сел на самый край, сцепил пальцы в замок, избегая смотреть в его сторону.       Облокотившись на колени, Илья оглядывал неестественно прямую спину, мягко освещенный, идеально правильный профиль. Холландер стрельнул глазами. Тихонько сглотнул, отвесил кивок.       — Поздравляю.       — С чем? — осведомился Илья невинным тоном.       — Шатаут.       — А, ты в курсе... Да. Наш вратарь круче всех. Я делаю хет-трик, но... Хвастать нечем. «Кентавры» — сраное дно. На сколько я впереди… Скоро побью рекорд Гретцки?       — Ты опережаешь меня на четыре очка, — быстро подсчитал Холландер. — Но мы сыграли на один матч больше и побед у нас теперь больше. У нас первое место в конференции. Побить рекорд не получится, разумеется. И ты всего лишь оформил дубль — так, к слову.       — Следишь за моей игрой?       — Нам демонстрировали ваш матч.       — Меньше глазей на экран, неудачник.       — Захлопнись, — вяло огрызнулся Холландер. — Демонстрировали в коммерческих паузах. Это… была долгая игра.       — Приводи своих на мою игру. Бесплатный мастер-класс. Или обучишь сам? Ты мастер по супер-скоростной стрельбе.       Холландер не реагировал.       Илья пересел поближе, провел по клетчатой спине вверх-вниз. Холландер передернулся, но вопреки всем ожиданиям не полез целоваться. Продолжал восседать памятником самому себе.       — Ты получил травму? Холландер?..       Тот слабо, будто через силу, мотнул головой.       Илья нахмурился, заглядывая в замкнутое лицо.       — Нет?       — Нет. — Холландер смотрел искоса, покусывая нижнюю губу. — Ты?       — Что?..       Илья подавил вздох, поднял взгляд к непроницаемым глазам. Ткнул в ссадину, позабытую напрочь:       — Это? Царапина.       — Не это. Меня интересует твоя голова. Тебе отбили последние мозги, Розанов? Ты не имеешь никакого права заявляться в мой… в…       — Апартаменты.       — В мои апартаменты. Без моего приглашения! Кем ты себя возомнил?! А?..       Илья ухмылялся, выслушивая сбивчивую отповедь, но в целом Холландер был недалек от истины. И без приглашения, и без мозгов… Повесив голову, Илья покаянно закивал.       Когда надоело, одним быстрым движением прервал его. Замер совсем близко: лицом к лицу, губами к его губам, раскрытым на полуслове. Не отводя застывшего взгляда, Холландер медленно выдохнул.       — Ты закончил?       Молчание. Распахнутые глаза блестели как от слёз, дыхание частило теплом. Сквозь мятную свежесть зубной пасты пробился хмельной запашок. Илья хмыкнул.       — Это так печально, Холландер. Где твое гостеприимство?       Он слегка отодвинулся, Холландер потянулся за ним.       — Я проделал сто-оль долгий путь.       Он разочарованно отстранялся, дальше и дальше, и Холландера послушно вело — словно подсолнух за солнышком.       — Я хотел сделать сюрприз. — Илья улегся на спинку дивана, заложил руки за голову, глядя с укором в глаза, блестевшие прямо перед ним. — И что получил?       — Тебе это удалось. — Холландер передавил грудь предплечьем. — Сделать мне сюрприз.       — Что насчет гостеприимства?       — Гостеприимства, — пробормотал Холландер. Кажется, он не особенно понимал, о чем речь. Смотрел на гостя не отрываясь. Взгляд метался по лицу: от глаз к губам — и обратно.       Илья подмигнул:       — Я тебя научу. Русские делают так: сначала гость ест. Пьет. А потом его укладывают спать. Предлагают лучшую… самую большую кровать. Или печь. Слыхал про Бабу-ягу?       Холландер помолчал.       — Ты голоден? — додумался он, легко поднялся.       Илья с долгим вздохом ссутулился, навалился локтями на колени.       Обреченно наблюдал за суетой на кухне: заглянув в распахнутый пустой холодильник, Холландер обернулся с напряженным лицом.       — У меня есть только пиво.       — Я за рулем.       Захлопнув дверцу, Холландер зачем-то открыл посудомоечную машину, проинспектировал голые полки шкафчиков над плитой. Илья подпер щеку ладонью.       — Просто налей воды, — подсказал без особой надежды. Столько лет, а он никак не усвоит: Холландер все понимает буквально. Все их общение, не считая обычных матерных перепалок, сводилось к трем-четырем фразам. Короткие просьбы, почти приказы. Встань на колени. Разденься и ляг. На живот, пожалуйста… Илья откинулся на удобную спинку, пошире расставил ноги. Пошевелил пальцами в носках. Говнодавы оказались годными, ступни почти не взопрели. А вообще становилось жарковато… Захватив скользкую ткань между лопаток, он стащил водолазку, тряхнул волосами.       — Ты за рулем? — догнало Холландера.       Он развернулся со стаканом, наполненным водой до краев. На ощупь закрыл кран. В раковину капнуло раз, другой. Повисла тишина.       — Так эта машина… там… — Холландер отлепил взгляд от его татуировки, которую справедливо считал жуткой безвкусицей. Посмотрел на те зашторенные окна, что выходили во внутренний двор. — Я услышал, как открылась парадная дверь. Когда сработал кодовый замок. Я выглянул в окно, а там…       — Спайдер, — отбросив скомканную водолазку, подсказал Илья. — Не хотел говорить, но теперь ты знаешь: да. Я — Человек-Паук. Приехал в суперкаре Тони Старка.       Холландер в замешательстве отпил из стакана. Вряд ли он смотрел «Железного человека». Насколько Илья знал, Холландер смотрел хоккей. И читал — про хоккей, потому что мог цитировать кого угодно — от Великого Уэйна Гретцки до Третьяка. Вот он-то за рулем наверняка включал трансляции матчей. Если бы грохот шайбы и скрежет лезвий записывали как музыку для релакса, Холландер скупил бы все треки. И слушал на пробежке перед сном, кайфуя как Джефф Лебовски.       — Ты приехал один? — разродился Холландер.       Илья сложил руки на груди.       — Нет. Я привез своего лучшего ассистента.       — Марлоу.       — Угу.       — Вот как.       Холландер помолчал, опять залипнув на грудные мышцы, которыми Илья гордился по праву. Жадно допил воду.       Подошел, держа стакан в опущенной руке, как гранату.       Илья помрачнел. Каждый шаг давался Холландеру с трудом. Его так ломало, что смотреть было больно.       — Ты точно в норме?       — Я в норме. Зачем ты привез сюда Марлоу?       — Господи… Никого там нет. Я приехал один.       Холландер расслабился, но не закончил.       — Я думал… Подумал, что… Это кабриолет, неправда ли? Я решил, что за рулем женщина. Подруга… твоя, разумеется, поскольку кроме меня ты единственный знаешь адрес моих апартаментов. И код.       Илья утомленно закатил глаза.       — Кабриолет чудовищного цвета, — привел Холландер тупой аргумент. — Что еще я должен был подумать, по-твоему?       Да кто ж тебя разберет, о чем ты там думаешь, долбоёбушка.       — Ну, мне нравится этот цвет. — Илья почесал нос. — Дай угадаю… Твой дилдо — черный. Да?       Наблюдать за тем, как Холландер злится, заливаясь краской, никогда не надоедало: брови сошлись грозной линией, россыпь веснушек темнела на переносице и щеках, как просыпанная гречка.       — Черный. Ты угадал. Я знаю, кто такой Тони Старк. Это герой… Из «Игры престолов».       — О, да ты шаришь, — подивился Илья сдавленным голосом.       — Моя мама шарит. Это она смотрит мыльные оперы. Где ты взял эту машину?       — В автосалоне. Все, конец допросам. Лучшая кровать — это диван, — расстегивая ремень, объяснил Илья. На диване они пока не трахались. — Раздевайся, злой полисмен. Мне еще обратно ехать.       Все еще суровый, Холландер застрял в наполовину спущенном рукаве.       — Стакан, — подсказал Илья, живо избавляясь от штанов вместе с трусами. Стянул носки.       Холландер опустил стакан на пол и выпутался из рукава, тщательно расправил рубаху лесоруба на подлокотнике. Сверху аккуратно легла голубая футболка «Вояджеров». К началу плей-офф он задрачивал физическую форму до идеала: в меру просушенный рельеф, и массы набрано вполне прилично — для роста в пять футов и десять дюймов, если верить инфе официального сайта НХЛ. Особо похватать нечем, но и стесняться нечего.       Как всегда в напряженные моменты раздеваясь дольше обычного, Холландер сосредоточенно разбирался с болтами на ширинке. Разогретые мышцы перекатывались под загорелой кожей; не остыл после матча? Любитель закаляться на свежем воздухе круглый год.       Не спеши, любимый, вся ночь впереди, чуть не ляпнул Илья, перетряхивая штаны в поисках презервативов. Вот нахрена делать столько карманов…       — Как ты узнал, что я здесь? — вернулся к допросу Холландер, складывая штанцы.       — Я не знал, — поморщился Илья. Стояк аж звенел — мечта пассива, но тяготил уже мучительно. — Я делаю селфи в чудовищном кабриолете: сюрприз, подруга, давно не виделись. Приезжай, твоя Лили ждет. Джейн все бросает и прыгает в свой рыдван. Приезжает сюда. Такой был план.       — Куда… она прыгает?       — В джип. — Илья на секунду поднял глаза, раздергивая потайную молнию. — Япония, Холландер? Поддерживаешь… как там… отечественного производителя? В следующий раз бери американца.       Холландер, все еще в благопристойных черных трусах, сцепил пальцы в замок, прикрывая пах.       — Спасибо за рекомендацию. Моя мама родилась и выросла здесь. В Монреале, я имею в виду. Тойота — надежная машина. Удобна для езды по снегу. Как ты собираешься ехать обратно?       — Так же, как приехал… — Илья расправил под собой куртку джинсовой подкладкой кверху, чтобы не сжечь жопу об кожаную обивку. — Суперкар — это суперкар, Холландер. Просто поверь мне. Других я не беру.       Холландер, взявшись было за трусы, опять заморозился.       — Мы не испортим твой диван, — Илья подергал импровизированную подстилку. Шлепнул себя по ляжке: — Давай! Запрыгивай, ковбой.       Холландер не размораживался. Глядел, как призывник на медкомиссию.       — Шутка, — ухмыльнулся Илья. — Я растяну тебя, да? — он выставил два пальца. Подвигал на манер ножниц для наглядности. Поднял вторую руку с коротенькой лентой суперпрочных «троянов»: — И потом я надеваю это. Не все четыре сразу.       — Ты купил этот суперкар?       — Бесплатно не отдавали. Оттаваны такие жмоты…       — В Оттаве?       Холландер отпустил пояс трусов, уронил руки. Илья мысленно выругался.       — У тебя целый гараж суперкаров. Ауди, Ламборджини…       — Ламборгини.       — …Порше.       — По́рше.       Холландер сжал губы.       — Ты живешь в Бостоне, Розанов, — предъявил он с леденящим спокойствием. — Зачем тебе суперкар в Канаде?       — Чтобы сэкономить на такси. Мне ведь удалось сделать сюрприз?       — Да. Но… Это бессмысленно. Покупать машину…       — Ты купил дом.       Помолчав, Холландер не послал его подальше — и не завел старую песнь дальновидного лендлорда.       — В следующий раз бери вертолет.       — Вау. Шейн Холландер шутит…       Они ухмылялись друг другу, как два заговорщика.       — Неплохая мысль насчет вертолета, надо обдумать… Где твоя смазка?       — Там, — уклончиво ответил Холландер и нагнулся, спуская трусы ниже колен и неуклюже перетаптываясь. Илья бросил лыбиться. Не трогать себя становилось все сложнее, но мучение всегда было непременным условием, если дело касалось Холландера. Терпеть Илья никогда не умел, пришлось учиться. Чем дольше предвкушаешь, тем слаще кайф. Даже если ждать приходится месяцами, оно того стоило. Всегда, с самого первого раза, словно Холландер знал какой-то секрет. Ничего не требовал, но получал всё, что пожелает.       В ожидании конца стриптиза (встряхнуть трусы, свернуть вдвое, уложить поверх джинсов) Илья приглашающе расставил ноги, сцепил пальцы под затылком, прекрасно зная, чего Холландеру захочется первым делом. Отведать горяченького гостинца, офкос.       Он похабно вильнул бедрами:       — Бон аппетит.       Холландер опустил взгляд, быстро облизал губы.       Шагнул, продавил обивку коленом: Илья едва успел расцепить пальцы. Ладони легли на теплые гладкие бока, сошлись за спиной, для накачанного спортсмена на удивление гибкой. Холландер вообще был каким-то гуттаперчевым, умел гнуться так, что… становилось не по себе…       Мысли рассыпались на слова (боже, да, наконец-то) — и пропали, растворились в нежных губах Холландера, мягких касаниях его языка.       Их поцелуи нечасто бывали такими. Если Холландер и успевал наброситься первым — сдавался под жадным ответным натиском. Но если заставлял ждать — как сейчас, Илья сдерживался и наслаждался непривычной ролью, вознаграждая себя за ожидание. Подставляться, быть ведомым, а не присваивать себе все и сразу: было в этом что-то… Сокровенное. Куда откровеннее, чем сосать член. Не отсасывать, но позволять буквально выебать себя в рот, как случалось пару раз, когда разозленный проигрышем Холландер срывался с тормозов, — или оказывался на коленях сам, готовый на все. В этом вся соль: они всегда, во всем были ровней друг другу. В игре и вне игры.       Илья не практиковал анал в роли пассива — хотя бы с игрушками, но все случается впервые. Если однажды и решит попробовать что-то новенькое, то исключительно с одним-единственным человеком. Который не умел целоваться, но так любил…       «Ты единственный знаешь адрес моих апартаментов», — настигло его запоздалое, счастливое осознание. Единственный… Групповушка отменялась.       Холландер то хватался за его волосы, то лапал грудь. Мычащие стоны срывались в дрожащие вдохи и выдохи. Норовили сложиться в русское имя. То есть фамилию… Илья вылавливал каждый слог с замиранием сердца и, как всегда, терял голову. Упивался своей властью единственного счастливого обладателя, жадно вминаясь языком. Въедался в податливый рот с беззастенчивостью желанного гостя, дорвавшегося до угощения.       — Хватит, — выдохнул он, чмокнул еще разок, и еще, сжимая талию крепче, — всё, хорош, Холландер. Придержи коней.       — Что…       — Притормози, окей? Я уже почти…       Холландер недоверчиво фыркнул. На губах — розовых, леденцово-блестящих — блуждала хмельная ухмылка.       Он дернулся присосаться снова, Илья прижал губы двумя пальцами. Холландер повернул голову, вобрал пальцы в рот.       — С-сука, — с чувством вздохнул Илья. В такие моменты он все время срывался на русский, но сейчас это не имело никакого значения. Холландер сосал ему пальцы, закрыв глаза от удовольствия, и плевать хотел на все остальное.       Но почему-то не спешил: так и балансировал, упираясь в диван коленом. Не давался в руки, не позволял обнять как мечталось, хотя бы потереться членом, изнывающим в пустоте.       Пальцы пришлось отобрать насильно. Илья подождал, пока Холландер очухается.       — Могу я растянуть тебя?..       — Нет, — отпрянул Холландер.       — Нет?       Он пьяно мотнул головой. Оттолкнулся, заставив отпустить его.       Ну, подготовку Холландер всегда недолюбливал, потому что моментально млел и плыл, теряя берега. Но… Какого хуя?       Илья остался сидеть как дурак с обслюнявленными пальцами и каменным стояком — ебись не хочу. Как-то раз Холландер так и не смог слезть с пальцев, обкончавшись на втором-третьем тычке. Пальцы он чуть не сломал. Баюкая кисть, Илья ржал над ним до слёз. Но потом трахнул, конечно, — это был один из тех редких вечеров, когда времени хватало на все, чего им хотелось... Почти на все.       — Холландер?       Вид у него был такой, будто он собирался толкнуть речь на пресске, но забыл слова. Если бы это вообще было возможно представить — с таким-то стояком. Его обрезанный, напряженно выгнутый член стоял навытяжку, обнаженная головка почти касалась живота, гладкого, как все его тело. Лишь на лобке чернела короткая поросль, такая же невинная и аккуратная, как его дурацкая стрижка.       — Я приехал сюда, потому что… Я…       Подбирая слова, Холландер потер губы пальцем. Переступил с ноги на ногу. Член качнулся, обронил каплю, — уже мокрый, с него вечно текло как из неисправного крана. Илья облизнулся.       — Холландер. Мне похуй… черт. Не важно, почему ты здесь. Важно, что ты здесь. Окей?       — Окей, — ответил Холландер. Прекратил мять губы, обхватил себя за плечи. — Я приехал сюда расслабиться, — опять завел он нудную шарманку и застопорился.       Илья вздохнул, растер лицо и посидел так немного, уткнувшись в ладонь. Послушал, как завывает за окнами ветер и сеет мерзлая морось по стеклам.       Уронил руку на колено. Холландер по-прежнему стоял над душой во всей красе. Ни стыда ни совести.       — И как? Расслабился?       — Я расслаблялся, когда получил сообщение от тебя.       — Дрочил, — уточнил Илья будничным тоном. — Все дрочат, Холландер. Это нормально.       Ненормальным было пилить ради этого черт знает куда. Или приспичило, а в доме — толпа? Допустим.       — Ты всегда перед дрочкой зубы чистишь?       — Пиво противное.       — А пил зачем?       — Хотел расслабиться.       — Ну. Ты круто расслабился, я понял. Напрасно потратил литр смазки. Из тебя и так льет.       — Я не использовал литр.       — А пахнешь на все апартаменты.       — Я не расслабился… до конца.       — Я помешал, окей. Приношу свои извинения. Мы будем трахаться? Или я тебе больше не нужен?       Против воли голос дрогнул.       Холландер сглотнул.       — Ты мне нужен.       — Круто.       — Я расслаблялся с эм… вещью.       Илья медленно откинулся на спинку дивана. Да неужели.       — Холландер. Ты использовал свой дилдо?       — Нет. Это… мне не очень нравится делать… это… с дилдо.       Илья фыркнул.       — Ясен красен. Э, мои сочувствия. Он слишком мал?       — Гм. Наоборот.       — Больше вот этого? — Илья провернул фокус: без помощи рук подвигал членом.       Холландер моментально откликнулся — дрогнул в ответ дважды.       Они помолчали, переглядываясь, и дружно прыснули.       — Бля, Холландер, — выговорил Илья сквозь гогот, смахивая слезы, — я клянусь, только ты можешь заставить меня смеяться с таким стояком.       Белозубая пацанская улыбка Холландера померкла, но не пропала. Он всё пытался отдышаться, разгоряченный смехом. На него было жарко смотреть.       Закусив губу, он повернулся спиной, расставил ноги, слегка наклонился, прогибаясь, и ладонями оттянул ягодицы в стороны.       Илья пересмотрел свои представления о жаре.       Рывком подался вперед, не веря глазам.       — Ах ты ж, — он поперхнулся воздухом, — ебаный ты нахуй…       — Что? — Холландер оглянулся за плечо, собираясь выпрямиться.       — Замри, — бросил Илья, обласкивая себя вспотевшей ладонью — с рассчитанной силой, чтобы не выдоить все до капли немедля. — Позволь мне смотреть.       — Что ты сказал?.. То… Русское?       — Красивый цвет. Удачный выбор.       — Цвет не важен. Это силикон. Безопасный материал. Я погуглил.       — Ну разумеется ты гуглил.       Холландер вздохнул. Он покраснел так густо, что порозовела спина. Идеальная задница — вызывающе белая. Округлый стоппер чернел, как шайба на снегу.       — Я выбрал два варианта. Второй — из хирургической стали. Очень удобно. Не впитывает смазку.       — Кхм. Да, удобно.       — Совершенно не мешает при активной ходьбе. Насчет бега сомневаюсь. Конфигурация подразумевает стимуляцию простаты…       На секунду поплыв, Илья зажмурился. Он издевается?       — …пока еще не доставили, — вернулся глухой голос. — Ты достаточно посмотрел?       — Да. Спасибо.       Илья не смог ответить иначе. Просить красоваться вот так, пока не налюбуется всласть. Выдержки еле хватало на то, чтобы не позволять собственным изуверским ласкам скатиться в безудержную дрочку.       Размеренно гоняя член в кулаке, он поднял голову. Холландер стоял перед ним, свободно выпрямившись во весь свой невеликий рост. Уголки губ дрожали в горделивой улыбке. Щеки полыхали огнем, хоть прикуривай.       — Что, настолько красивый?       — Никого красивее тебя не существует, — искренне сказал Илья.       — По-английски, пожалуйста.       — Тебе очень идет черный цвет.       — Позволь поинтересоваться. Ты намерен кончить так?       — Нет. Сперва я вытащу из тебя… плаг. Если ты не возражаешь.       — Это батт-плаг.       — Да. Спасибо, что уточнил. Вытащу батт-плаг. Затем ты снимешь долбаные носки, а я надену кондом. И трахну тебя. Окей?       — Окей.       — Повернись.       Побросав содранные носки как попало, Холландер с легкостью вернулся в позу «выебите меня немедленно». Шатнувшись, уперся ладонями в колени.       — Сколько ты выпил? — напрягся Илья.       — Одну бутылку. Вторую не смог допить.       — Ясно. Давай-ка на диван. Нагнись вот так… Я покажу.       Холландер подобрался ближе и внимательно наблюдал за тем, как Илья становится раком и складывает руки на спинке дивана. Слишком внимательно. Илья усмехнулся, разгибаясь. Вот засранец.       — Давай, вперед. Я сделаю это осторожно. Доверяешь мне?       Холландер, переминаясь на диване коленями, уткнулся лбом в сложенные руки, пробурчал что-то вроде «не тупи, медведь».       Илья прикидывал, как половчее взяться за «шайбу» поверх скользкой резинки. Только Холландер мог додуматься натянуть на пробку презерватив. С другой стороны — кто бы мог подумать, что он в принципе на такое способен?       — А кондом зачем?       — У меня нет здесь… средств для стерилизации. Это для того, чтобы…       — Окей. Гигиена. Я понял.       Ухватившись поудобнее, Илья подвигал стоппер влево-вправо… Чуть не отдернул пальцы: Холландер отозвался таким стоном, что в глазах потемнело.       — Погнали, — скомандовал Илья, уперся в ягодицу ладонью покрепче и слегка провернул пробку, одновременно вытягивая ее — на считанные миллиметры. Дал время отдышаться (себе) и потянул медленнее, провернул плавнее, вытягивая самую выпуклую часть.       Никакого «чпок!» не случилось, и вообще будто бы ничего не произошло. Он сам не понял, как «батт-плаг» очутился в его руке.       Чистой рукой он успел подхватить Холландера, сел рядом: тот задыхался, как недавно от смеха.       — Тихо, тихо-тихо… Холландер. Все в порядке.       Илья перегнулся с дивана, сообразил опустить чертову пробку в стакан. Обтер ладонь об куртку, взволок тяжелое горячее тело на себя.       Холландер обмяк на плече. С силой обнимая его ослабшую спину, Илья легонько раскачивался. Вздохнул. Ну что за дурак… Пробка реально была не очень-то мелкой. Но и не сказать чтобы огромной. Затейливой витиеватой формы. Словно рожок мороженого. Так проще, наверное? Вкручивать, выкручивать… Как лампочку. Посмеиваясь, Илья прижал его крепче. Это всегда срабатывало, если Холландер перебирал. Заводился сверх меры и никак не мог успокоиться, пока не кончит хотя бы дважды.       Спокойствия не добавляло и то, что собственный стояк никуда не девался. Никогда, никого еще Илья не хотел так сильно, как этого дурака.       Он незаметно прикоснулся губами к горячей шее под затылком — там, где веснушек было совсем немного. Вряд ли Холландер знал, что они вообще там есть. Свои веснушки он ненавидел. Считал изъяном. Илья мечтал перецеловать каждую. Залипал со дня знакомства, когда Холландер подкатил к нему первый — румяный от мороза, в нелепой шапочке. Это даже на фетиш не тянуло. Больше на помешательство. Тяжелый неизлечимый случай. Узнай об этом Холландер... Просто обзовет его больным на голову мудаком. И будет прав.       — Трахни меня, — выговорил Холландер. — Пожалуйста.       Приподнял голову, Илья увидел измученное лицо — мокрое от пота, потемневшее — и стало окончательно ясно, отчего Холландера так лихорадит. Опять «перебор».       — Дай мне пару секунд.       — Смазка не понадобится, — заверил Холландер, оживленно сползая вбок.       — Это я уже понял.       Илья расправил свою подстилку. Подобрал ленту с пола, добыл презерватив скользкими пальцами, мысленно чертыхаясь. Литр или нет, но смазки в себя Холландер закачал прилично. Не хватало еще, чтобы он подорвался за средством для чистки кожаной мебели.       Холландер следил за руками, завороженный незамысловатым действом, словно никогда не видел, как раскатывают резинку по стволу.       И сразу же попытался его оседлать.       — Не так. Спиной ко мне. Колени сюда, — Илья похлопал по куртке.       Как всегда его отрывистые косноязычные фразы больше напоминали команды, чем просьбы. Но это устраивало обоих. Так было проще, быстрее. В их более чем странных отношениях так повелось с самого начала: никаких игр, покерных рож и фальши. Чистая похоть, честная взаимовыручка. Даешь — получаешь, и наоборот.       Прогибаясь над ним на широко расставленных коленях, тесно прижатых к его бедрам, Холландер стойко пережидал проникновение, которое давалось нелегко им обоим. Слишком редкие встречи, каждый раз — как первый. Но сейчас все шло иначе: туго — и податливо, затягивающе мягко. Чересчур скользко, горячо... Илья дышал сквозь зубы, упираясь ногами в пол, затылком — в спинку дивана. Пожестче взялся ладонями за талию. Мельком подивился, насколько же ему повезло: реально гуттаперчевый. Везде, блядь.       — Все норм? Еще немного… Я начну. Дальше ты. Холландер?       — Окей.       Холландер свесил голову, мелко дрожа всеми мышцами. Застывшие плечи, впадина позвоночника, сплошные мускулы — ни жиринки. Там, где ниже поясницы были вдавлены две аппетитные ямки, поблескивала испарина.       Он не шевелился, не пытался подрочить себе. Скованный, распертый давящей тяжестью, изнемогал от желания — не кончить немедленно, но двигаться, двигаться — и раз за разом вбирать глубже распяливший его член. Илья знал это, мучаясь сейчас ничуть не меньше. Неутолимость обоюдной жажды и толкала их в объятия друг друга. Как бы высокопарно это ни звучало. Без этого взаимного влечения даже легендарное их заклятое соперничество теряло смысл. Даже сама игра… Нет, вот это вряд ли. Только не для Холландера.       — Вес на пятки. — Илья нащупал лодыжку, вторую, протолкнул вперед, помогая упереться в край дивана пятками. — Колени в стороны. Локти назад.       Сам почти улегся, подпирая спинку дивана лопатками, покрепче утвердил ступни на полу — и на выдохе отпустил себя, наращивая темп — с ходу, без раскачки.       Холландер откинул голову, бесцельно зашарил по заскрипевшей обивке. Пальцы потерянно хватали воздух, цеплялись за куртку. На бедрах вздулись мускулы. Илья помог: не сбиваясь с ритма, потянул за локти на себя и продел сжатые кулаки, дал ему надежную опору. Холландер прогнулся еще сильнее. Развел колени далеко в стороны, раскрылся «бабочкой».       Дивное, должно быть, зрелище, злорадно осклабился Илья. Долго бедолаге не продержаться. А хотелось, чтобы долго. Самому бы не облажаться… преждевременно. Нет уж, хренушки. В себе Илья не сомневался. Работал с размеренной силой, как бездушная машина. Имел не членом — всем перенапряженным телом. Жестко, размеренно, на каждом шумном выдохе, как любил это делать. Как это нравилось им обоим.       Холландер свел лопатки, выгибаясь грудью, хотя дальше было некуда. Голова клонилась к плечу. Растрепанные волосы, глянцево-черные, всегда аккуратно уложенные на косой побор, сотрясались в такт ударам. Оброс, заметил Илья.       Мысли не путались, но обрывались. Ритм он выдерживал, но с трудом. Все-таки слишком тесно… горячо до одури. Холландер молчал. Значит, что-то не так. Иначе давно запел бы, отзывчивый похотливый засранец. Одних его проникновенных стонов было достаточно, чтобы осатанеть от желания не просто кончить — взорваться к хренам.       Резко выдохнув, Илья плавно останавливался. Проще было бы затормозить с летней резиной на обледеневшей трассе. Или на влете в ворота.       Он вдавил член и застыл.       — Ты запер дверь?       Холландер послушно очнулся от звука его голоса. Повернул голову к двери, мгновенно зажимаясь.       Илья проглотил матерный отклик. Попытался сглотнуть слюну. Рот выстлало сушью, глаза заливал пот.       — Район глухой. Все замело. Если какие-то пьяные геи из деревни перепутают дом... Вломятся без стука, — пояснил он мысль. — Увидят с порога, как я трахаю тебя.       Что сейчас творится в этой бедовой голове, Илья знал прекрасно. Похабная картинка, развратнее некуда. Шейн Холландер, самый ценный центрфорвард в Лиге, весь открытый на обозрение: голый, распаленный, насаженный по самые яйца «русского медведя».       И как еще не кончил, тихоня-извращуга. Невинный кинк, вычисляемый на раз: Холландер любил своих зрителей на трибунах. Обожал красоваться на льду. Хотел, чтобы видели все, как он хорош.       — Никто, — заговорил Холландер. — Не придет. Там код.       — Его могут взломать. А я не смогу тебя отпустить. Такого… сладкого и горячего. Буду трахать, пока они смотрят на тебя. Они будут смотреть, поверь.       Холландер молчал. Его жадная туго-жаркая хватка зажила своей жизнью — в сбитом ритме: сжаться-разжаться. Сжаться. Разжаться. Сам он дышал невпопад быстро, будто вот-вот расплачется.       — Я не остановлюсь… Ведь ты такой послушный… Так хорошо растянут… — выдыхал Илья и коротко, мелко его покачивал, выгибал за локти от себя. — Тебе придется кончить перед ними.       Холландер отчетливо обмирал — не от стыда, от кайфа.       — Чемпион плей-офф, — задышал Илья поближе к алеющему уху. — Оттраханный лучшим игроком НХЛ. На глазах у бедных гомосеков… Ведь тебе это нравится. Как далеко ты готов зайти? Дашь им всем по очереди?       — Заткнись! Ты больной урод, Розанов…       Последнее неузнаваемое слово Холландер буквально прорыдал. Илья помог ему — резким толчком, вторым-третьим. Выбивал один стон-выдох за другим, пока сам не задохнулся, взведенный от нетерпения.       Ему-то всегда было плевать на мнение толпы. Он и так знал, что лучше всех. Просто любил побеждать. А больше всех — любил побеждать его, Шейна… Холландера.       Насладившись вдоволь и умотавшись сам, Илья отпустил заломленные руки — прежде, чем Холландер попытался бы вырваться, пусть тот и не стал бы. Обнял поперек груди, потискал упругую мышцу, так удобно легшую в ладонь, царапнул сосок. Свободной ладонью приласкал тяжелый член, горячий, скользкий. Еще бы немного…       — Давай, — бросил Илья, взмокшей спиной втираясь в диван; Холландер уже откинулся на руки, напряженно выпрямленные за гибко изогнутой поясницей.       Теперь он двигался весь: от лохматой макушки до пяток, с легкостью работал голенями, бедрами; колени по-прежнему разведены в стороны. Ритм он держал на зависть: плавный взлет на вдохе — и медленный, сжимающий короткими тянущими спазмами спуск на выдохе, во время которого у Ильи подолгу замирало сердце — и частило на следующем взлете.       Не останавливайся, твердил он мысленно — или вслух? Даже не был уверен, на каком языке. Все силы уходили на то, чтобы Холландер получил всё, чего хочет. Всё, что ему мог дать один-единственный его… проеб? Косяк? Несмываемый след в его безупречной биографии. Позорный факт, способный загубить репутацию хорошего мальчика Шейна Холландера.       Он реально был хорошим — сыном, капитаном, жителем родного города и просто — человеком. Неспроста его все любили. Он не вызывал ненависти и зависти, как это бывает, если одаренность очевидна. Не кичился ни своим талантом, ни баблом, оставался верным себе, своей страсти к хоккею. Хороший — за одним-единственным исключением… Илья услышал явственно прозвучавшее имя — сквозь чавкающие шлепки, сдвоенные удары сердца, своего и чужого, стучавшего пульсом во всем разгоряченном теле.       Фамилию, окей.       Холландер не останавливался, но Илья все-таки уточнил:       — Ты не устал?       — Я хочу… лицом к лицу.       Устал. Иначе не окликнул бы так скоро. Ничего, сейчас покатаем помягче.       Илья прижался, провел по взмыленной шее губами. Помог ему освободиться, зная прекрасно, как не терпится Холландеру оседлать свою лошадку заново и заездить к чертям.       И понял, что ошибался — едва ли не впервые за все годы. Впрочем, Холландер всегда находил, чем удивить его.       Не позволил себя обнять и засадить по новой, не дал возможности притвориться, что лицо, мокрое от пота (не слёз, понадеялся Илья), пламенеющее как маков цвет, вовсе не самое прекрасное лицо на свете.       Без лишних церемоний Холландер пихнул его в грудь. Вскочил на ноги, ловко над ним балансируя, сгреб кудри со лба в кулак, оттянул голову назад, уложил его — затылком на спинку дивана.       Илья смотрел, ухмыляясь, снизу вверх: напирая на спинку дивана коленом, Холландер потребовал открыть рот. Он открыл, и Холландер, нависнув над ним и помогая себе рукой, вломился одним победным толчком, не страшась ни его протеста или сопротивления, ни зубов. Ни того, что они могут опрокинуть диван заодно с торшером, в котором сразу замигала лампочка.       Поза-то не особо удобная, надо бы с другой стороны — встать за диваном, запрокинуть голову так, чтоб доставать до самой глотки… Илья не был специалистом в этом своеобразном деле, но и профаном себя не считал, будучи опытным любителем. А сейчас не поспевал за Холландером, прытким, жестким, сразу залился слюной. Зато можно было тискать собственные каменно-литые яйца, теребить облитый латексом ноющий член, брошенный на произвол. Компенсировать нарочито покорное бездействие. Он всего-то и мог, что расслаблять язык и не забывать прятать зубы за немеющими губами.       Холландер мучительно скалился, прядь волос упала на лоб. Неузнаваемое лицо дрожало, расплывалось, раздваивалось перед глазами, стекало жгучей солью к вискам. Из носа тоже потекло, но Илья терпел, пыхтел кое-как, ждал момента, когда Холландер чаще задышит ртом — верный признак скорого финала. Плотно прошелся ладонью между ног и ощупью ввинтил два пальца.       Не замечая подвоха, Холландер сладко сжался, уязвимо мягкий, влажно-горячий. Нащупать подушечкой пальца простату, когда загоняют в рот по самые яйца — тот еще квест, но Илья не целился. Знал, что и так сделает хорошо. И еще вопрос, кому больше доставит удовольствия, вот что реально было загадкой. С неряшливой жадностью он втягивал в себя сопли-слюни-смазку, прокручивал-вталкивал пальцы — и наслаждался тем, как Шейна Холландера захлестывает кайфом. Чувствовал его острее, чем с кем бы то ни было. Господи, блядь, — взмыло изнутри отчаянно, — я так сильно…       — Мон… дьё, — в пандан выдавил Холландер, промахиваясь мимо рта.       Пальцами ли, покорностью, готовностью ублажать его, — осталось неясным, чем именно Илья его довел. Вовремя повернул голову, принял на язык первые упругие выплески густого семени. Холландер кончал долго, всхлипывал, дрожал, зажимаясь совсем уж немилосердно. Илья не спешил спасать пальцы и не пытался проглатывать: он открыл заболевшие глаза — и смотрел, словно падал навзничь, в склоненное над ним лицо. До смешного похотливое и ошеломленное, в эти секунды оно стало таким близким… как если бы они были друзьями или играли в одной команде на постоянке… Родным?       Извернувшись, Илья обсасывал головку, пока вытаскивал пальцы поаккуратнее. Облизнулся, с усилием сглотнул. Вытер губы тыльной стороной ладони, но лишь сильнее измазался.       Холландер привалился спиной рядом. Он дышал как после пробежки и на выручку не спешил.       Пришлось самому искать, чем утереться.       — Твой английский довольно неплох… Производит впечатление.       — Я читаю, — объяснился Илья, обтирая щетину скомканной водолазкой. Провел языком по зубам, борясь с желанием сплюнуть. — Секс для чайников.       — Ты? — разулыбался Холландер. — Правда?       — Нет. Я пою за рулем.       — О. Я думал, ты поешь русские песни.       — Да, конечно. Калинка-малинка.       — Ты ее испортишь… Свою одежду.       — Похуй, — искренне сказал Илья, перевернул удобную тряпку сухой стороной. Волосы на груди склеились, Илья растирался, оберегая крестик и морщась. Задавался логичным вопросом: как так вышло, что он умудрился проделать такой путь, заебался во всех смыслах — и до сих пор не кончил?       — По-ху… — Холландер прикрыл ладонью зевающий рот. — Как это переводится?       Илья уронил руку, прикрыв пах. Поскреб рассеянно грудь.       — Мне все равно.       Холландер фыркнул. Илья косился на его самодовольный еблет, сиявший всеми веснушками: глаза сыто жмурятся, губы разъехались в ухмылке. Под водолазкой назревал бунт.       — Русский такой смешной, — сказал Холландер беззаботно.       — Обхохочешься.       — Ап-х-х… нет, я не повторю.       — Отта́ва.       Холландер заржал.       — Тор-рон-то, — добил его Илья.       — Пощади, — взмолился Холландер, задыхаясь от веселья. Запрещенный удар. Илья пялился и не мог хотя бы улыбнуться. Сердце тоже ныло — не слабее, чем многострадальные яйца.       Он запустил руку, помял их, тяжело гудевшие. Кривясь, стянул резинку. Спихнул на пол вместе с водолазкой. Широко лизнул клейкую соленую ладонь.       — Что ты делаешь? — не понял Холландер — присмиревший, настороженный.       — Расслабляюсь.       Илья полузакрыл глаза, отдался релаксу с душой.       Холландер пригладил волосы пальцами, укладывая челку вбок. Осторожно придвинулся, скрипнув кожей. Пизда дивану, подумал Илья.       — Могу я помочь тебе?..       — Нет. Я справлюсь.       Повисло молчание.       Тишину в гостиной нарушало поскрипывание обивки, ритмичное влажное трение плоти о плоть. Илья размашисто подводил себя к краю — и не давал шагнуть дальше. Никаких грязных игр на зрителя или каких-то хитрых приемчиков: старое доброе туда-сюда. Но Холландер обласкивал взглядом член, словно не мог налюбоваться.       Поневоле вспомнилось, как Холландер обалдел, увидев его голышом впервые. Будто бы никогда не видал необрезанный возбужденный елдак в двадцать два сантиметра. Порнуху-то он стопудов гуглил? Хотя нет, это вряд ли… Пацан пацаном: стрижка отличника, глаза — как у героев аниме. Не совсем черные, а как заваренный крепкий чай. Веснушки… Ну как было не тронуть его такого — и дать кому-то другому шанс его испортить?       Илья не успел удариться в воспоминания как следует: Холландер атаковал в своей манере — по всем фронтам: губы в губы, членом к члену, руки — за шею замком. Илья придвинул ерзающую задницу плотнее, усаживая на себя удобнее, сгреб ягодицы — идеальные, вылепленные каждой мышцей в аккурат под его ладони. Холландер весь был таким. Абсолютно его. Особенно когда помалкивал. Использовал рот по назначению в лучшем смысле.       Сейчас-то нудить не в тему не выйдет: Илья эгоистично отрывался за все свои мучения. Но Холландер не жаловался, напротив — сам в ответном порыве обцеловывал лицо, щекотно вылизывал щетину, присасывался к шее, прикусывал подбородок, и никак не удавалось отлепить его от себя, чтобы найти чертовы кондомы.       Однажды, пообещал себе Илья, ощупью перетряхивая шмот по второму кругу, выебу его без всего. Шансов на то, что Холландер засунет в себя голый негигиеничный хуй, не было никаких. Но Илья всегда был оптимистом.       — Продолжаем здесь? — он оторвал от ленты пакетик. — Или мы идем в ванную? Или в…       — Здесь, — задыхаясь, сказал Холландер. Чересчур поспешно. Недостаточно, чтобы выдать за нетерпеливое желание. Пусть и становилось невмоготу.       Игнорируя насущную проблему, Илья похлопывал надорванным пакетиком по губам. Поглядывал на полосу света, падавшую из приоткрытой двери спальни. Всматривался с прищуром в лицо. Холландер сникал на глазах. Отвел взгляд, перевалился к спинке дивана.       — У тебя там Хантер под кроватью?       — Что?.. — Холландер выдавил смешок. — Нет конечно.       — Спокойно. Чего ты разнервничался?       — Я абсолютно спокоен. Не мели чушь.       Холландер слегка отодвинулся, обнял себя за плечи. Скрестил ноги на полу. Щелк-щелк, замочек закрылся.       — Там Хейден Пайк?       — Оставь в покое Хейдена, — завелся Холландер. — Хватит приплетать его не к месту.       Илья не был уверен, что перевел верно, но взбеленился Холландер всерьез.       — На каком он сейчас месте, на пятнадцатом?       — На четырнадцатом... Я за ним не слежу.       — Ты следишь за командой. Он — лучший напарник. И помощник капитана… во всем?       — Это не смешно, Розанов.       Илья выронил презерватив и ухватил Холландера за подбородок, развернул к себе.       Холландер поплыл, завораживающе бледнея. Глаза почернели, распухшие губы лоснились словно намазанные. Вазелином, например. Бывает розовый вазелин?       — Мне нравится твой рот, — отвесил Илья комплимент.       Зардевшись, Холландер постарался усмехнуться. Жалкая попытка. Тащило его не по-детски, член набух под ладонью. Илья походя приласкал головку, поднялся.       — Я хочу пить, — бросил за плечо, не сомневаясь, что Холландер будет сидеть на месте, прикованный взглядом к его жопе.       Вразвалочку он продефилировал к раковине. Нагнулся к посудомойке за чистым стаканом.       За спиной сгущалась тишина. Илья умылся, напился, сполоснул стакан под краном. Наполнил снова. Так же неторопливо понес к дивану.       Холландер полулежал на месте с откинутой ладонью: смугло-розовый, нереально красивый. Как нарисованный — написанный маслом на черном холсте. Илья вбирал глазами нереальную картинку — на долгую память.       В переписках с Джейн он давал волю фантазии, стращал обещаниями заснять убойное хоум-видео, — и не хранил в телефоне хотя бы безобидных командных снимков. Не имел права рисковать, в первую очередь — чужой репутацией. Тем более — не прятал там, где бывали его одноразовые гостьи. Возле его гостеприимной кровати всегда валялась парочка глянцевых журналов — спортивных или обычных, с рекламой лухари-барахла через страницу. На одном из постановочных фото смешной до колик Холландер продавал классический костюм Хуго Босс и позировал в учительских очках. Возьми этот позапрошлогодний журнал в руки — раскроется сам на черно-белом развороте, затертом до дыр во всех смыслах.       — Держи, — он вручил стакан, плюхнулся рядом. Холландер выругался, расплескав половину.       Никому не приходило в голову, что самые популярные хоккеисты Лиги, которые играют друг против друга не на жизнь, а на смерть, на самом деле… любовники. Дурацкое слово. При чем тут любовь? Партнеры… Партнерство предполагает какие-никакие отношения, которых и в помине не было. Случки, будоражащие тем, что запретны. Окажись они с Холландером партнерами — и все сойдет на нет. То, что и так теперь твое, становится больше не нужным.       Добился, заделал двоих сыновей, забил… Выбросил из жизни словно мусор. Завел себе другую... И не важно — где, как: что Россия, что Канада — повсюду одно и то же дерьмо.       Мысленно Илья добил себя: бойфренд. Вот самое идиотское слово. Инглиш — отстой. Рядом должен быть френд, который тебя понимает. Кто согласится мучаться с полуглухонемым? Разве что собака. Лучший друг человека.       — Розанов?..       Холландер смотрел с легкой тревогой. Глаза, удачно освещенные торшером, стали ярче. Как чайная заварка, но с ромашкой. Ну что за взгляд, кто так вообще смотрит…       Он плавно опустил стакан на пол. Толкнул плечом в плечо.       — Если ты устал, я пойму.       Илья, тихо развеселившись, держал похер-фейс. Холландер помял костяшкой губу, но не стал грызть палец, одернул себя. Молодец, от дурных привычек надо избавляться. И делать это вовремя. Чем раньше, тем лучше.       Холландер наконец решился — и начал с его лба: убрал кудри, пальцем разгладил складку между бровей. Провел подушечкой по горбинке на переносице. Коснулся, морщась, ссадины под глазом. Погладил ямку на подбородке, как фетишист. У Хейдена Пайка такая же… Взгляд он прятал за прямыми опущенными ресницами, но его выдавали губы: приоткрытые, неулыбчиво вздрагивающие. Холландер всегда хотел одного, Илья хотел того же, а сейчас все было… странным. Непривычным. Похоже на просьбу без надежды. Не любопытство, не похоть… Нежность?       Илья никогда не искал нежности в сексе. С женщинами приходилось идти на компромисс, да и с мужчинами тоже бывало не проще. Но уж точно честнее.       — А ты — не устал?       Холландер жарко притерся, ясно дал понять: нет, не устал. Готов продолжать.       Илья тоже был готов, и давно. Если бы не эти телячьи нежности ни к селу ни к городу. Это… напрягало. Идиотская ситуация. Сидеть вот так, словно они любовная парочка, и миловаться. Ни тпру ни ну.       — Соси тогда, — пожал плечами Илья.       Повторять не пришлось — как всегда.       И как всегда Холландер взялся за дело неумело — слишком мягко, медлительно… И сокрушительно нежно. Обжигал прерывистым дыханием, нетерпеливыми вздохами. Так задыхался от возбуждения, что снова становилось не по себе.       Илья помогал ему: направлял рукой, поглаживал волосы, ладонью на макушке задавал темп. Бесполезно; Холландер будто целовался с членом, а не отсасывал. Вылизывал до самого корня, щекотно трогал губами яйца, пытался вобрать — не преуспевал, судорожно сглатывал. Проглаживал языком живот до пупка, спускался обратно, смачивая слюной дорожку волос, которую честнее будет назвать зарослями.       Казалось, именно это Холландера завораживает: разница между ними — во всем. Диковинка: необрезанная шкурка, которую так приятно сдвигать плотно сжатыми губами — насколько Илья еще помнил. Но вкус, запах, тяжесть члена, округлость обнаженной головки на языке: всё это в его памяти давно принадлежало одному человеку. Вот этому коленопреклоненному неумехе, который словно развлекался со своей игрушкой и никак не мог освоить нормальный отсос. Но так любил это делать… Тревожил уздечку, смаковал скупые капельки смазки, обжимал пальцами разбухший ствол — слишком слабо и бережно. Обсасывал головку, пытался взять поглубже — и цапал зубами, не замечая этого. Доходил до исступления в своей безоглядной увлеченности, бесстыдной жажде на грани идолопоклонства: дай волю — начнет возносить молитвы божеству. Пока не найдет елдак потолще.       Илья стискивал челюсти, сдерживая выдохи. Бессильно закрыл глаза. Неумелый рот, нежащий его сейчас, был страшнее охотничьего капкана. Держал прочнее стальных когтей, из которых не вывернешься, не облившись кровью. Будешь отдирать с мясом и умываться слезами, пока от сердца ничего не останется. А нечего было попадаться в ловушку и привязываться. Прирастать плотью и душой…       Он понял, что не сдержался, когда горло засаднило от его собственного рыка. Задыхаясь, Илья взглянул в изумленно просветлевшее лицо. Долбоёбушка по обыкновению набрал полный рот и намеревался самоотверженно давиться.       — Стакан, — успел подсказать сипло.       Холландер качнулся за стаканом — и, разумеется, схватил не тот. Илья рассмеялся, смахивая слезы: бедняга отплевывался с отвращением — тихонько, как брезгливая кошка.       Поставил стакан с заплеванной пробкой, отодвинул от себя подальше. Запястьем размашисто утер мокрые губы. Еще одна картинка в порно-копилку.       — Все равно… собирался выбрасывать, — Холландер содрогнулся, как от беззвучной икоты. И ведь выбросит. Утилизирует вместе с пробкой-лампочкой.       Илья постарался привести дыхание в порядок. Откашлялся в кулак.       — Спроси у Хейдена, где он брал стерилизатор. Посоветует, какой лучший. Пригодится. Скоро доставят стальной девайс с конфигурацией... Я бы посмотрел. Когда закажешь себе кольцо, — Илья соединил кончики пальцев, — выбирай с вибрацией. Чтобы не кончать долго. Тебе понравится.       Холландер взирал изумленно — все еще на полу, с ладонью, позабытой у рта.       — Почему… Хейдена? — спросил он глупо.       — У него есть дети. Да?       — Да. Джеки родила третьего…       — Ни хера себе, — одобрил Илья. — Стерилизатор для детских бутылок и всяких штук, — он развел пальцы: — Вот такой. Портативный. Удобная вещь. Рекомендую.       Глаза Холландера округлились до потери азиатской изюминки.       — Но ты… у тебя разве… есть дети?       — У меня есть маленькая… Как это сказать? Дочь моего брата.       — Племянница?       — Да. Племянница. Я покупаю разные вещи для нее. Когда отпуск, везу в Москву. Подарки. Она такая… Забавная. Она… — Илья пощелкал пальцами, не подобрал английское слово. — Любит красивую одежду.       — В Москве нет стерилизаторов?       — В Москве есть всё. Сядь, — Илья мотнул головой. Не хватало еще, чтоб этот мерзляк простудился и засел на больничном.       — Ты мог бы просто выписать чек.       Илья закатил глаза.       — Ты задолбал нудить, Холландер.       — Извини. Это не мое дело.       Он помаялся еще немного, подхватил оба стакана, отнес в мойку. Сверкнув задницей, скрылся в ванной комнате. Сбежал объедаться зубной пастой.       В мире Шейна Холландера, населенном розовыми пони с золотыми клюшками, не существует такой ёбаной срани, как лудомания. Совестно вспоминать, сколько Илье понадобилось времени, чтобы сообразить, куда уходят все его деньги. Вовсе не на покупку еды и одежды для семьи его старшего братца-мудака. Согласного приглядывать за выжившим из ума стариком, на которого уже и мачеха забила. Алчная тварь…       От души зевнув, он поднялся, прошлепал к окну, отодвинул штору.       На улице бесновалась весна — отвоевывала у зимы законное право на регулярный сезон. Выбивала гостью из зоны плей-офф. Ветер как будто стих, и ливень лупил отвесно: вода грохотала по карнизам, по мусорным бакам, по черному джипу и черной крыше умытого Паучары. В прочности «капюшона» Илья не сомневался. Немцы знают толк в добротной отделке. Правда, кто тюнинговал, он так и не запомнил. Не канадцы, и слава богу.       — Завтра утром обещали резкое потепление.       — Завтра утром я буду в аэропорту. Ранний рейс.       — Домой?       — Да. Бостон.       — А как же твой суперкар?       — Там есть паркинг. Заберет брокер.       Илья зевнул еще разок, задернул штору.       Потащился обратно к дивану. Спать хотелось больше, чем жрать. Еще больше мучал стыд, здрасьте приехали. Стыдно было за собственные бредни о кровавых капканах. Совсем ёбнулся от недотраха…       Вернусь — первым делом звоню Светлане, решил Илья.       — А потом в Нью-Йорк? — не унимался Холландер. И чего пристал.       — Да. Нью-Йорк. Покажем Хантеру настоящий хоккей.       Илья улегся, заложил руки за голову, нечаянно локтем спихнув стопку одежды на пол. Холландер подорвался складывать все заново… Нет, просто переложил на другой конец дивана, где уже успел сложить его кожанку со штанами. Там же и сел по-турецки к нему лицом.       — А потом?       — Потом… не помню, — пробормотал Илья, сомкнул тяжелые веки. Дал глазам отдохнуть.       Голый Холландер никуда не делся. Сиял из тьмы собственным светом. Как эксклюзивный суперкар на выставке…       — Тампа-Бэй.       — М? — Он потер лицо, зевнул так, что чуть не вывихнул челюсть. — Да. Тампа. Из Флориды — в Детройт. И обратно в Бостон. Покажем настоящий хоккей одному… коротышке. Со слабым броском слева.       — Я не коротышка! Просто ты… громила. Ты самый настоящий медведь.       — Насчет броска нет возражений, значит.       — Я тебя ненавижу.       — Мудак, — подсказал Илья, посмеиваясь. Голый оскорбленный Холландер — ничуть не менее горячий, чем счастливый. Сонливости как не бывало.       Холландер скрестил руки на груди.       — Тебе пора уходить.       — Как грубо.       — У меня тренировка утром. Ранним.       — Пробежка? Упс. Там потоп.       Холландер изменился в лице. Словно только теперь услышал апокалипсис за окнами.       — Как ты поедешь? Это опасно. Тем более ночью.       Илья застонал.       — Снова здорово… Холландер. Хватит ныть. Я нормально поеду. Ночью проще. Не будет пробок.       Холландер смотрел на него волком. Илья медлил. Смаковал приятное ощущение. Впервые на его памяти за него кто-то переживал. Обычно его ненавидели. Боялись. Уважали. Хотели его денег или тела… Восхищались его талантом и завидовали. Но не волновались.       — Иди сюда, — позвал он негромко.       Может, Холландер и хотел выставить его вон, но повиновался, будто был под гипнозом. Не сводя с него глаз, изогнулся на четвереньках, подбираясь к нему — как большая дикая кошка на охоте.       Илья принял его в объятия: губами к губам, обнял теплое тело, приятно улегшееся сверху, как утяжеленное одеяло. И не скажешь, что Холландер не настолько тонкий-звонкий, как кажется. Особенно к началу сезона плей-офф. Как он умудряется из года в год округлять вес до восьмидесяти кэгэ, оставалось загадкой. Должно быть, питает насильно организм кленовым сиропом. И лакирует имбирной шипучкой. Этот вкус с лимонной кислинкой — вперемешку с мятой зубной пасты — Илья знал и помнил с того дня, когда Холландер впервые открыл ему дверь. Впустил в свой номер отеля в Торонто. Знать бы тогда, как далеко все зайдет… Ничего бы не поменял, признал Илья честно. Разве что тупил бы сам поменьше.       Мятная паста… Холландер всегда чистил зубы и намывался перед встречами, которые так удачно совпадали с игровыми днями. Если бы они... встречались просто так, Холландер бы заморочился с гигиеной по полной программе. Но в день игры он не питался вовсе, обходился спортивной водой.       А сейчас этот брезгливый параноик не стал чистить зубы. Никакой мяты. Илья мог бы почувствовать вкус собственной спермы… Но всё уже смыло его же слюной, остался вкус самого Холландера, его чистоты. Илья впитывал его, запасался впрок. Чтобы хватило на все лето, когда он вновь будет бегать по кругу, как на привязи, в ожидании осени.       Ни о чем не парясь, Холландер вовсю наслаждался — как умел он один: с беспечной искренностью, без притворства и позерства. Ладонями, губами, членом в ласкающем кулаке, всем распластанным телом жаждал одного: влепиться покрепче и не отлипать подольше. Истовое желание, не прикрытое ничем, даже его смешной наивной стеснительностью. Не испорченный жизнью, невинный — как он вообще сберег себя таким? И при всем при том был настоящим воплощением греха. Нацеловавшись, нетерпеливо заерзал, ухватил запястье его свободной руки, потянул за спину: подставился, прогибаясь, под пальцы.       Илья мигом вытянул себя из того полубреда, в который соскальзывал как в сон.       — Все нормально, — заверил его единственный человек, не умевший врать в принципе. О чем постоянно приходилось вспоминать.       — Холландер, — укоризненно понизил голос Илья. Руку он убрал раньше, чем этот терпила дернулся как ужаленный.       Пришлось облизать пальцы, липко-сухие, смочить как следует, наслаждаясь изумленным неверием в почерневших глазах. Илья продолжал смотреть, пока гладил, трогал влажными подушечками, ласкал вкруговую, не пытаясь проникнуть внутрь.       — Я в порядке. Давай… пожалуйста.       — Два пальца — мало? Хочешь три?       Холландер зарделся. Веснушки совсем потемнели.       Но взгляд стал жестким, рот злым. Злился он теперь редко, приходилось придумывать всё новые способы довести его.       — Скажи мне. Сколько вставить?       — Вставь член.       Илья перевел дух. Снова подумалось: да ты так и вниз меня уложишь, командир.       — Где, говоришь, смазка?..       — Там, — повторил Холландер, стушевавшись. В спальне. Где же еще. — Я принесу...       — Я помогу.       И прежде, чем Холландер попытался запротестовать, Илья сгреб его в охапку, как Тарзан свою Джейн.       Вырывался Холландер недолго, быстро понял, что бесполезно, обнял за шею. Обхватил его ногами, задышал шумно в ухо.       С коварной ухмылкой Илья понес свою ношу, самую легкую из всех на свете, в спальню. Пинком распахнул дверь шире.       И не увидел ничего особенного. Мягко сияли прикроватные лампы, покрывало было убрано, одеяло откинуто, на тумбочке по правую руку лежал телефон Холландера, кучкой — одноразовые пакетики смазки, всё вперемешку: надорванные, нетронутые. Одобренные Минздравом Канады презервативы. Коробка из-под батт-плага — с занятной картинкой. Ворох смятых салфеток на ковре…       — Опачки, — не сдержался Илья. — Вот и тренер по релаксу.       Холландер тяжело обвис на плечах. Оформленная безликими дизайнерами, эта комната вряд ли отличалась от его домашней спальни. Видимо, это реально помогало… расслабиться.       Илья сгрузил ношу на постель. Взял с подушки диск в ярком пластиковом футляре.       NHL-15, двадцать четвертый выпуск спортивного симулятора — с обладателем Кубка Стэнли-2014 в полной экипировке на обложке. Клюшка наперевес, каштановые кудри художественно выбиваются из-под шлема, фирменный белозубый оскал. Пришлось в тот год потратиться на стоматологов: тяжелая регулярка, сраная Олимпиада, финал плей-офф. Не улыбалось светить частоколом до пенсии. Хотя смысла особого не было, зубные потери вообще не считались за травмы, которые неизбежны. Часть игры.       — Расслаблялся, значит.       Холландер убито застонал в ладони. Повернулся, сгреб подушку, зарылся в нее лицом.       В игрушку-то хоть рубился, интересно? Илье хотелось от души заржать — и хотелось обнять этого дурака покрепче. Что он и проделал, без долгих раздумий провернул прием из ММА: «добил» противника в подушку локтем, рухнув сверху.       Холландер шумно под ним выдохнул. Несчастным выглядел даже лохматый черноволосый затылок. Илья любовался веснушками на зардевшейся шее и весело размышлял о способах релакса. Одеться-собраться, прихватить с собой пиво, доставленную пробку, не забыть диск. Приехать сюда, подняться по темной лестнице в темные апартаменты. Принять полторы дозы противного алкоголя, почистить зубы. Принять душ. И вперед, играть в симуляцию — без плойки, геймпада и без телека.       «Хуго Босс» против передовых игровых технологий: один-один.       — Все дрочат, Холландер. Даже я. Есть один… крутой хоккеист. Он самый быстрый в Лиге. Самый меткий. Взял Кубок в том году. Жаль, он не носит очки… Только за гонорар.       Холландер передумал умирать от стыда. Приподнял голову.       — Я никогда ничего не рекламировал в очках.       — Кто сказал, что это ты?       Илья улегся набок, подбил повыше подушку. Подпер голову кулаком.       Холландер смотрел искоса непонятным взглядом.       — Тебя снимали для Хуго Босс. Два года назад.       — Я не помню.       — Неудивительно. Ты не узнал мои новые мотоботы.       — Их я узнал. Чудовищный китч. Жуткая безвкусица.       Хорошие сапоги, ухмыльнулся Илья.       Вытянувшись на спине, Холландер заложил руки за голову.       — Я плохо играл сегодня, — сообщил он в потолок. — То есть… гм, вчера.       — Ты играл нормально, кэп. Твоя команда выиграла.       — А ты? Ты тоже… хотел, чтобы мы… — Он запнулся. Мотнул по подушке головой. — Не важно.       — Я бы тоже хотел… Играть против тебя. Против твоих «Вояджеров». «Кентавры» — сраное дно.       — Ты повторяешься, — нудно предъявил Холландер.       — Тогда бы мы встретились здесь. Это… то, чего я хотел.       — Я тоже. Не ждать полгода.       Они смотрели друг на друга, и впервые за все время Илья не находил слов. То непонятное в сияющих карих глазах мешало ему привычно отшутиться.       — Когда ты рядом, я не могу ждать ни минуты.       — По-английски, пожалуйста.       Илья ответил по-своему.       И, странное дело, вопреки собственным неосторожным словам — медлил, доводил до исступления самого себя. Гасил первый порыв, ловил момент, давал себе волю — собрать все вкусы и запахи, насладиться желанной близостью. Утолить все печали до одной.       Холландер совпал с ним и в этом, горячий и жадный — как всегда, но блаженно тихий, открытый с первых откровенных ласк. Подставил взгляду лицо, доверил заботу о себе — без тени смущения. Наслаждался осторожной пыткой скользкими пальцами. Нетерпеливо ждал, пока Илья раскатывал презерватив («оформим дубль?»), и рассмеялся над его глупой шуткой. Невыносимо близкий, доверчивый… Обмануть такое доверие — невозможно, немыслимо. Все равно что предать — и потерять навсегда.       Илья придавил его всем весом, целовал едва-едва: намечал прикосновения — ко лбу, к розово-смуглым щекам, к кончику носа. Медленно подтягивался телом выше. Понемногу вталкивал туго сдавленную головку.       Холландер заторможенно откинул голову: глаза зажмурены, брови сдвинуты в мучительной истоме. Долгий затрудненный выдох — и на вдохе Илья продвигался еще чуть-чуть. Прижал к подушке его запястья над запрокинутой головой. Держал, продавливая неизбежное сопротивление. Обцеловывал напряженное горло и полегоньку раскачивался, мягкими толчками продвигался вглубь.       Колени под ним разошлись в стороны, Холландер прогнулся на свой гуттаперчевый лад, расслабился, но напряг руки, каменея разогретыми мышцами. Не пытался вырваться из захвата: просто хотел бы обнять в ответ. И хотел, чтобы его держали сейчас. Не насильно — надежно.       — Это слишком, — он распахнул нездешние глаза, — хорошо.       Крестик мотался над раскрытым ртом. Илья ловил выдохи, смешивал дыхание, не целуя. Не останавливаясь, сжал запястья одной рукой. Завел ладонь под изогнутую поясницу, прогнул еще немного, протираясь внутри с рассчитанной давящей силой, — и сбился с ритма.       Никогда прежде Холландер так не кричал. Не отпускал себя настолько, чтобы наплевать на всё: стыд, страх, соседей-гомиков. На самого Илью, дрожавшего сейчас от беспомощного удовольствия.       Илья навалился на локоть. Упер в изголовье кулак. Не сдвигался, чтобы не потеряться самому. Втиснулся членом полностью — и вот теперь поцеловал: провалился с наслаждением, будто нырнул с головой — и тонул дальше, глубже. Падал на самое дно.       Холландер не спасал его, а добивал. Топил в нежности, от которой сам же и задыхался. Душил губами, сдавливал руками, коленями, мешал двигаться, двигаясь сам.       И первый бросил его: забился, окатил мелодично льющимся стоном — словно окликнул Илью по имени.       Он бы ответил, но не мог. Выволакивал себя обратно в реальность, вытаскивал туда, где все перед глазами тряслось и расплывалось, как от слёз. Нечаянно выдавил имя, нежное как выдох, в дрожащие мягкие губы, мокрые, соленые. Поцеловал еще раз, притерся лбом к твердому плечу.       Что ты творишь, идиот, — колотилось в висках, в стиснутом горле. Что ты наделал…       Все вокруг горячо вымокло: смазка, пот; он реально тонул. Придавленный член Холландера еще подрагивал, волновал невпопад. Илья никак не мог прекратить трястись, как на отходняке после матча. Дышал как загнанный и все еще надеялся себя спасти. Встать прямо сейчас, немедля — и валить отсюда пока не поздно. Прежде, чем Холландер посмотрит в глаза.       — Я кончил без рук, — задумчиво поведал Холландер, как всегда невинный и ни о чем не подозревающий. — Опять… Это ненормально. Такие длинные, — без перехода заметил он удивленно. И восхищенно. Всем-то он восхищается.       Илья благодарно выдохнул. Только сейчас понял, что Холландер перебирает его волосы. Летнее дитя. Ничего-то ты не знаешь... И слава богу.       — Буду носить хвостик. Дубль засчитан, самострел.       — Пошел ты... — Холландер заворочался под ним, застонал. — Боже... Эту постель проще сжечь.       Илья несогласно помычал.       — Жги вместе со мной. Я остаюсь. Буду тут жить.       — Я серьезно. Вставай. Ты меня раздавил.       — Моя пюрешечка.       — Это невежливо. Говори по-английски.       — Да блядь…       Приподнявшись, Илья с величайшей осторожностью высвободил член.       Отвалился на подушку, стянул резинку, завязал, шлепнул на тумбочку. Загородился рукой, прикрывая глаза.       А Холландер прав, признал он весело. Ты больной урод, Розанов.       — Я приму душ?..       — Валяй.       Илья лежал и слушал, как Холландер идет в ванную. Как он там сказал? Это слишком… Слишком хорошо. Знать, что Холландер никуда не денется, вернется — отмытый до скрипа, довольный. Такое случалось нечасто. Обычно первым в душ шел Илья. Уходил — тоже первым.       В конце позапрошлого сезона, когда летняя хандра накрыла его в Вегасе, он не позволил Холландеру остаться. За малым не выставил вон. Илья на тот момент имел все: он стал лучшим игроком года, он взял Кубок и пять месяцев не писал Джейн. Отпутался, — как ему казалось, навсегда. Холландер попрощался из вежливости, а Илья остался в постели посреди громадного номера, снятого ради понтов. Лежал и слушал, как стихают шаги, как закрывается за Холландером дверь. Гудит вызванный в пентхаус лифт. Не было сил шевелиться. Хандра-тоска его не грызла, не снедала — сковывала. И он таскал ее, как каторжник кандалы.       Когда лифт уехал вниз, Илья высек огонек, затянулся изжеванной сигаретой. Дал себе зарок: последняя. Сколько раз он вот так зарекался…       Столько воды утекло, а вспоминать все одно тошно. Болезненный опыт, узелок на память: только подумаешь — и весь обольешься холодом. Лежи потом без сна, ворочайся до утра.       Когда ты закрываешь глаза и проваливаешься в сон, то все равно что умираешь. Чем смерть отличается ото сна? Разумеется тем, что после нее невозможно проснуться. По сути, больше ничем.       Лишь то, что ты забираешь с собой, когда засыпаешь, имеет значение. Не машины в твоем гараже, не мундир с орденами в шкафу. Не Кубок Стэнли с твоим именем. Только то, что в твоем сердце. Тот, кто всегда засыпает с тобой вместе, пусть и не рядом. Кого ты вспомнишь, когда будешь умирать.       — …приготовил чистое полотенце. Одежды нет. Но ты можешь взять мою. Футболку или…       — Футболка норм.       Илья широко зевнул, растирая лицо. Пригрезилось что-то… Какая-то поебень. Сигарету бы сейчас…       — Я спал?       — Ты спал недолго. Примешь душ?.. У тебя десять минут.       Илья стащил руку с лица — как ледяной водой умытого.       Холландер улыбался. Застегивал свою чудовищную рубаху.       — Через десять минут доставят пиццу. Здесь будем ужинать или на кухне?       — Здесь, — загорелся Илья.       Пиццу доставили раньше, чем он вышел из душа. На ходу вытирая волосы, Илья сглотнул слюну, как голодный пес: пепперони? Сыр… И нечто, подозрительно пахнувшее травами.       Пожертвованная Холландером футболка дожидалась на спинке дивана рядом с остальной одеждой. Надорванный «троян» был на месте, зато водолазка исчезла. Скорее всего, навсегда.       Илья натянул трусы, носки, застегнул штаны. Ухмыляясь, облачился в ярко-голубую футболку с белой лилией — fleur-de-lis, флаг Квебека. И с надписью “Montreal Voyageurs” во всю грудь. Футболка облепила мышцы, горловина растянулась от плеча до плеча. Его старый шмот лежал в багажнике, но Холландеру знать об этом было незачем.       Он нашел в боковом кармане перочинный нож, закончил наводить красоту.       Картинно вплыл в спальню, развел руки.       Восседавший в изголовье кровати гостеприимный хозяин замер с надкушенным ломтиком… какой-то хуйни.       — Марло охренеет, — согласился Илья. — Шутка. Я переоденусь в самолете. Потом я отправлю футболку тебе доставкой. С моим автографом. Что ты ешь?       Холландер прожевал, кое-как проглотил.       — Пиццу.       Илья нацелил ключ от замка зажигания, кнопкой выщелкнул жало:       — Руки вверх, детка! Итальянская мафия пришла за тобой.       — Я сдаюсь, — сдержанно сказал Холландер. Навороченный ключ его не заинтересовал. Он смотрел на свою футболку, будто видел ее впервые.       Илья защелкнул ключ, сунул в карман.       — Оно зеленое, Холландер. Них… Это не пицца.       — Это брокколи. Вторая коробка для тебя. Угощайся.       Сбросив кожанку, Илья плюхнулся напротив, раскрыл коробку: пепперони-грибы-помидорки-оливки, море сыра. И ни грамма травы.       Холландер не соблазнился и не передумал питать организм зеленой хренью с тофу. Ел опрятно, как на званом обеде в свою честь. Поглядывал украдкой.       — Где ты взял резинку для хвоста?       — Догадайся.       — Гм... Тебе идет.       Илья полюбовался смущенным лицом, сворачивая второй сочащийся сыром ломоть рулетом. Откусил половину.       — Вчера после матча я пошел погулять по городу. Один, — прожевав, он выставил палец. Слизнул каплю соуса. — Я хотел посмотреть в одиночестве, как «Нью-Йорк» натягивает «Монреаль»… Или наоборот, — добавил Илья, проигнорировав возмущенный взгляд. — Зашел в спорт-бар. Но… я увидел в автосалоне мой суперкар.       — И ты захотел сделать мне сюрприз.       — Я захотел, — согласился Илья.       — Ты всегда так поступаешь?       — Как?       — Не думая.       — Я просто беру все, что я хочу. О чем тут думать?       Холландер слегка покраснел. Отложил недоеденный ломтик в коробку.       — Мы отмечали победу в моем… пентхаусе, — он сморщил переносицу, дрогнув веснушками. — Это моя обязанность как капитана. Хейден сказал, что сейчас приедет одна его хорошая знакомая. Подруга Джеки, его жены. Фанатка. Она мечтает со мной познакомиться, — он усмехнулся. Тщательно закрыл коробку с не-пиццей, переложил на тумбочку. Илья доедал втихомолку, боясь вмешиваться. — Я сказал, что буду рад, но — в другой раз. Потому что у меня свидание. Затем я собрался, сказал своим ребятам, что меня можно не ждать. И уехал.       — Сюда.       — Да… — он куснул ноготь.       Илья сбил руку вниз.       — Оральная фиксация, Холландер. Ты поэтому пошел в хоккей? Сосать капу. Никто не понимает, а ты прешься.       — Придурок, — проворчал Холландер, розовея ярче.       — Мог бы выпить для храбрости. Фанатки прикольные.       — А мне не нравятся… алкогольные напитки. Мне нравится имбирный эль, — он поднял банку лимонада повыше.       Илья отсалютовал своей кока-колой, не сомневаясь, что правильно перевел «джинджер». Вкус этой лимонадной шипучки, который возникал из ниоткуда всякий раз, когда он думал о розовых губах Холландера.       — И мне не очень нравится Вестмаунт.       — У тебя нормальный пентхаус. Я видел… когда показывали в твоем интервью. Заведи собаку, будет веселее. Или двух.       Холландер фыркнул.       — Или девушку, — продолжил Илья ровным голосом.       — Это ведь не какая-то там собака. Отношения… это серьезно.       — Ты что, кошатник? Собаки — лучшие друзья. Они верные.       — У тебя есть собака?       — Нет, — ответил Илья с сожалением. Залпом прикончил колу, бросил банку в пустую коробку. — У меня никогда не было собаки.       — Девушка?       Илья пересел в изголовье к Холландеру и тоже подсунул под спину подушку. Уложил ногу на ногу.       — Мой пентхаус в Бостоне… не лучшее место. Когда-нибудь я куплю дом. Не в Бостоне…       Морщась, Илья осторожно двигал плечами. Пытался вспомнить, когда это цепкий Холландер успел рассадить ему полспины. Вроде держал руки до последнего…       — А где?       — Там, где лес, горы. Собаки должны жить… как это сказать? Свободно. Много бегать.       Холландер оживился:       — Тебе нравится жить за городом?       — Пока нет. Должно понравиться на пенсии. Надо спросить у Хантера.       — У меня есть дом.       Илья тронул крестик, сложил руки на груди. Мягким кивком попросил продолжать.       — Коттедж в Онтарио. Я закончил строить его той осенью. Дом у озера. Как у моих родителей, и неподалеку, но другой… Уединенный. Такой, как я всегда хотел. Дом.       Он так это повторил, что стало ясно: это место реально было его домом. Вот где Холландер проводит отпускное лето... Туда и привезет свою избранницу. И будет жить там долго и счастливо, как заслужил.       — Неподалеку — это?..       — Два часа езды от аэропорта Оттавы.       — То есть — около часа, — сощурясь, прикинул Илья. Холландер пихнул его локтем.       — Я отдыхал там, в коттедже родителей, каждое лето, когда был ребенком. Лучшие дни.       Вот теперь пазл наконец сложился. Одна страна, одна команда. Один город — конечно родной, а не шумный яркий Монреаль.       Уединяться лето напролет в ебенях… Что он там делает, рыбалит на озере? Пропалывает траву в огороде? Одним словом, оттаван.       — Ясно, — сказал Илья без выражения, чтобы не молчать.       Холландер нахмурился. Легко вздохнул.       — Это совсем неинтересно, я понимаю.       — Дай телефон.       Илья раскрыл ладонь.       Дежавю: встревоженные брови, побледневшее лицо. Не испуг, но готовность обороняться.       — Одну минуту.       Холландер отодвинул коробку и взял свой телефон, набрал пароль. Вложил в его протянутую ладонь бестрепетно.       Илья открыл контакты, нашел Лили. Вбил в «заметках» улицу, дом, код от домофона. Вернул телефон.       — Мой адрес в Бостоне. Последний этаж. Одна дверь. Не заблудишься.       Холландер потрясенно молчал. Это потрясение читалось так ясно, будто поперек лба возникла надпись: ты охуел, Розанов?       — Я не вполне понимаю…       — Скоро играем. Сэкономишь на отеле.       — Мы не встречаемся в сезон плей-офф, — возмутился он слабо.       — Теперь встречаемся. Недолго. Пока «Медведи» не выбьют «Вояджеров».       — Наоборот.       — Мистер фантазер.       — От фантазера слышу…       — Ты придешь?       Илья очень постарался, чтобы вопрос прозвучал небрежно.       — Я приду.       Ну как было не поцеловать его, такого отважного храбреца?       Холландер выронил телефон.       На этот раз нежности оказалось не много — и не мало. В самый раз.       Илья вытер ему губы большим пальцем, задержал на щеке ладонь. Холландер не спешил открывать глаза. Казался таким… умиротворенным? Пожалуй, да. Илья мог его понять. Не утерпел, поцеловал напоследок переносицу. Коснулся кожи, такой нежной и горячей там, где веснушки рассыпались как гречка.       Всё, теперь реально пора было валить, чтобы не проебать рейс. Марло небось рвет и мечет. Впрочем, на него можно положиться. Заберет сумку капитана, прикроет перед тренерским штабом, как бывало не раз. Отличные они парни, его «мишки».       Холландер сонно сощурился.       — Твои веснушки, — начал Илья и запнулся.       — Я их ненавижу... Уродство.       — Нет. По-русски это произносится… как маленькая весна. Одно слово... Не могу объяснить.       — Скажи? Пожалуйста.       Он произнес по слогам, заранее досадуя на себя. Но Холландер не засмеялся.       — Мне нравится.       — Мне тоже.       Прихлопнув легонько по щеке, Илья его отпустил. Знал, что все равно будет видеть его — вот такого, разнеженного поцелуями, всю дорогу от Монреаля до Оттавы и весь перелет до Бостона.       Или уснет мертвым сном раньше, чем самолет наберет высоту.       Найти бы еще силы встать. К постели прибивало как в детстве, когда утренние побудки — школа, спортзал, каток — были единственной его проблемой.       Молчание затягивалось. Не давило неловкостью, а словно ласковым теплом омывало сердце. Распускало болезненный узелок.       Мама бы сказала: Тихий Ангел пролетел.       Холландер смотрел понимающе, как психолог на приеме.       Улыбнулся застенчиво.       — Мне пора, — Илья рывком поднялся.       — Да, конечно… Уже совсем поздно.       — Рано.       Он мимоходом отодвинул штору, улыбаясь тайком.       За окном победно розовело ясное предрассветное небо.