Клетка воспитания.

      Клод Фролло никогда не видел ничего подобного. Большая голова с рыжими и торчащими во все стороны волосами. Один глаз заплыл, другой — настороженно смотрел в сторону. Из приоткрытого рта торчал неровный, желтоватый зуб. Все лицо было в синяках, в засохшей крови. Кто-то уже успел поиздеваться над подкидышем.       Ребенок сидел на корточках, укутаный в мешок, обхватив колени длинными руками, и издавал звуки, похожие то на плач, то на рычание. Он раскачивался из стороны в сторону, ударяясь головой о дерево яслей, и каждый раз, когда кто-то из толпы делал шаг вперед, рычание становилось громче, а руки подкидыша прижимались к кривым ногам все сильнее.       Молодой священник смотрел на это безобразие и в его сердце что-то дрогнуло. Он знал, что такое быть брошенным. Не по себе — по другому. Родители покинули этот мир, оставив Клоду на руки младшего брата, которого он ненавидел и любил так, как умеет любить только тот, кто заменил отца.       Священник медленно протянул руку. Ладонь вверх, пальцы расслаблены — так протягивают руку собаке, чтобы дать обнюхать.       Ребенок дернулся назад, ударившись затылком о дерево яслей. Из его горла вырвался короткий, испуганный звук, похожий на скулеж. После он замер, глядя на раскрытую ладонь, и Фролло вдруг понял: ладонь, протянутая без угрозы, пугает это дитя больше, чем занесенный для удара кулак. — Не бойся, — тихо сказал священник, и эти слова были обращены не столько к ребенку, сколько к себе самому. ________________________________       Келья была маленькой, холодной, пропахшей ладаном и старой бумагой. Ребенок, которого Фролло принес на руках, плотно закутав в свою рясу, чтобы обездвижить его и не получить лишних синяков от ударов и попыток освободиться ногами и руками, гордо объявив всем «я усыновляю это дитя!», сидел на полу у порога и не двигался.       У Клода не было опыта с детьми — только с Жеаном, но тот был младенцем, когда Фролло взял его на руки, умел плакать и требовать. Этот ребенок не умел ничего. Только сидел и испуганно осматривал келью.       Через час Клод стоял рядом и смотрел, как это маленькое и уродливое создание ест его похлебку руками, и в груди у него росло странное, тяжелое чувство. Он не назвал бы это любовью. Это было чем-то похоже на долг. И на жалость. И еще на что-то, чему у него не было названия.       Когда миска опустела, рыжее чудовище облизало пальцы, затем дно миски, после чего уставилось на Фролло. — Тебе нужно имя, — сказал Клод. — И язык. Ты не можешь жить без языка. Люди не прощают немоты тем, кто и так уродлив.       Священник задумался, посмотрел в потолок, затем снова обратился к ребенку. — Я назову тебя Квазимодо. В честь дня, когда я тебя нашел. В воскресенье Quasimodo.       Он сел на стул, подтянул к себе ребенка. Тот напрягся, как струна, сопротивлялся со всех сил, рычал и пытался вырваться из крепкой хватки. Фролло взял его лицо в ладони. Кожа была шершавой, под пальцами чувствовалась неровная, странная кость. Ребенок замолчал и замер. — Смотри на меня, — сказал Фролло. — Смотри на мои губы. Я буду произносить звуки. Ты должен слушать и повторять.       Квазимодо смотрел на губы Фролло с опаской и интересом, но не понимал, чего от него хотят. — А, — сказал Фролло. — А-а-а.

Тишина.

— А, — снова повторил священник. — Открой рот. Сделай, как я.       Ребенок открыл рот. Из него вырвался хриплый, горловой звук — не «а», а что-то среднее между рычанием, плачем и вздохом. — Хорошо. Еще.       Они занимались не долго. Квазимодо обмяк, голова его упала на грудь, глаза закрылись. Он заснул там же, где сидел, свернувшись в тот самый клубок, в котором его нашли на паперти.       Фролло уложил ребенка в свою кровать, снова сел за стул, положил локти на стол и закрыл лицо руками. — Что я делаю? — спросил он у темноты. — Что я делаю, Господи?       Ответа не было. Только тихое дыхание за его спиной.       Через время он снова подошёл к спящему подкидышу. В темноте это существо не казалось столь страшным, каким оно было при дневном свете. — Ты сделал это из гордости, — сказал он себе, — или из жалости. Не важно. Теперь он твой, и ты отвечаешь за него перед Богом. ________________________________       Окна кельи выходили на северную сторону Собора, и даже в полдень здесь царил тот зеленоватый полумрак, какой бывает в склепах. Клод Фролло сидел за тяжелым дубовым столом, заваленным фолиантами.       Прядь темных волос упала на высокий лоб, а длинные пальцы сжимали гусиное перо. Священник хмурился, его брови сошлись на переносице, а угрюмый взгляд опустился на пергамент. Напротив, на низкой скамье, сидел Квазимодо.       Квазимодо было около шести лет. Из приоткрытого рта слышалось низкое, звериное ворчание в котором можно было узнать лишь пару слов, и то — если хорошо прислушаться. Подобранный на паперти два года назад, он до сих пор не умел, не мог, а более того — не хотел, говорить внятно. Он только шипел, как потревоженный зверь, когда кто-то приближался. — In principio erat Verbum, — тихо произнес Клод, не поднимая глаз от страницы. — В начале было Слово.       Квазимодо дернулся. Голос архидьякона был для него единственным, на который он не отвечал рычанием. Этот голос приносил пищу, сухую постель и, главное, избавлял от камней, которыми швырялись люди за дверьми Собора. Проведя это сравнительно небольшое время со своим приемным отцом, Квазимодо привязался к нему со всей нежностью, на которую только был способен. Редкая похвала трогала его сердце, а в частых наказаниях Квазимодо выносил самые жестокие уроки, принимая за правду каждое слово, что говорил Фролло, даже если оно было обидным и необдуманно сказанным.       Фролло наконец поднял взгляд. В нем не было тепла, но было то жадное любопытство ученого, который пытается вдохнуть разум в бездушную материю. — Подойди, — приказал он.       Квазимодо приблизился, странно переваливаясь, цепляясь руками за стены. Фролло указал на пергамент, где каллиграфическим почерком был выведен псалом. — Повторяй за мной. Do-mi-ne.       Из горла Квазимодо вырвался хриплый, искаженный звук, не похожий на слово. Уродливое лицо исказилось усилием. Архидьякон нахмурился. Он не понимал, как можно быть настолько глухим к музыке речи, но таким чутким к грубому гулу колоколов. Вчера он застал мальчика на колокольне: тот стоял, прижавшись щекой к стене, и слушал вибрацию камня после полуденного звона, закатив глаза в экстазе, который Клод видел только у святых. — Слово отличает тебя от зверя, которого в тебе видят, — сухо сказал Фролло, поднимаясь и отодвигая стул. — Если ты не научишься произносить имена, ты так и останешься для них немой тварью.       Он взял мальчика за руку. Рука была хоть и детской, но шершавой, с ногтями, похожими на когти. Клод сжал её, не обращая внимания на боль от царапин, и подвел к деревянной доске, где углем были написаны буквы. — Смотри. Это — «А». Первая буква. Звук открытого рта.       Воспитанник посмотрел на Клода Фролло и поднял брови: он явно не понял, о чем речь. Тогда священник шумно вздохнул, произнес звук ещё раз: «А». Он заставил Квазимодо взять кусок мела и повторить сказанное. Мальчик сжимал мел в кулаке, как камень для метания, пытался его рассмотреть поближе, понюхать, может быть - даже попробовать на вкус. Фролло терпеливо, с ледяным упорством, разгибал его пальцы, отводил руки от лица, вкладывая в них мел правильно. — Не бросай его. Выводи.       На доске появились кривые, дерганые линии. Мальчик отвернулся, хотел уже было бросить мел, поднял руку, но заметил суровый взгляд сверху — спокойно положил мел рядом с доской, недовольно вздохнул, снова обернулся, исподлобья посмотрел на приемного отца, прямо в глаза. Раздражённо пробурчал себе под нос что-то невнятное.       Фролло стоял, сложив руки на груди. Он не похвалил. На этот раз поощрением было лишь отсутствие наказания.       Когда косой луч заката упал на доску, Квазимодо наконец вывел более-менее узнаваемую «А» и снова обернулся. Его кривой рот растянулся в нечто, отдаленно похожее на улыбку.       Клод Фролло молча кивнул. Затем подошел к сундуку, достал краюху черствого хлеба и положил её на край стола. — Хорошо, — сказал он. — Завтра будет «Б». Если не забудешь эту.       Квазимодо схватил хлеб. Он уже понял связь: покорность перу означала сытость. Глядя на доску, он испытывал неприкрытое раздражение от начала такого обучения, но и нечто таинственное и даже сокральное. Там, на гладкой поверхности, остался его знак. След, который он сам оставил в мире. — Квазимодо. Учи. «А». Первая буква. — Горбун повернулся, кивнул. Тихо ушел.       В тот же вечер Клод Фролло, глядя в окно, как мальчик, сидя на корточках у горгульи, пытается повторить нацарапанную букву пальцем в пыли на каменном полу, подумал: «В нем нет красоты, но есть упрямство. Если вложить в него латынь, он будет слушать меня так же, как сейчас слушает камни».       Он не знал тогда, что колокола, к которым он сам позволит прикоснуться мальчику через несколько лет, навсегда уничтожат тот самый слух, который нужен для слов. И латынь останется в голове Квазимодо глубоко, на самом дне, словно утонувший колокол, — никем не слышимая, но продолжающая звенеть для него одного. _________________________________       Квазимодо было около тринадцати лет. Теперь он сидел на полу, рядом со столом Фролло, подобрав под себя ноги, — нескладный, с острыми коленями, горбом на спине. Но необыкновенно крепкий и даже сильный для своего возраста. В глазах уже не было звериной настороженности. Там давно появилось то, что Фролло называл «покорностью разума».       Архидьякон стоял у окна, заложив руки за спину. Внизу, на площади перед Собором, толпился народ, слышались крики торговок, блеяние овец, лязг телег. Но здесь, в келье, было тихо. — «Et vidit Deus lucem quod esset bona…» — Фролло обернулся. — Переведи.       Квазимодо, не глядя в книгу, которая лежала у него на коленях, ответил низким, хрипловатым голосом. Он говорил медленно, словно вытаскивая каждое слово из глубокого колодца: — «И увидел Бог свет, что он хорош…» — Благ, — поправил Фролло, не повышая голоса. — Не «хорош». Свет — благ. Запомни. — Свет благ, — послушно повторил Квазимодо, но его глаз с грустью скользнул в сторону окна, где золотистый луч падал на каменную горгулью, заставляя её оскаленную морду казаться живой.       Фролло заметил этот взгляд. — Ты снова думаешь о другом, — сказал он тихо. — Отец, я смотрю на свет, — ответил Квазимодо, и в его словах не было лукавства. Для него Собор был книгой, которую он уже умел читать лучше, чем латынь. — Свет — это знание, — Фролло шагнул к нему так, что Квазимодо снова почувствовал всю тяжесть этих занятий. — А ты смотришь на тень. Выходит, я напрасно учил тебя отличать учение от тьмы?       Квазимодо опустил голову. Он не умел спорить. Хорошо, если приемный отец был в отличном расположении духа — тогда уроки проходили спокойно, как сейчас. Но стоило какой-либо напасти случиться до этих поучительных часов — на Квазимодо мог в любой момент обрушиться гнев архидьякона.       Было страшно, когда Клод захлопывал книгу, если воспитанник прочитал слово неверно. Было страшно, когда тот бил по рукам, если бумага и перо не слушались. Но страшнее всего было остаться без покровительства такого человека, как Клод Фролло. Молчание архидьякона ощущалось больнее, чем удар любой розги. Если с Квазимодо не разговаривал Фролло — значит, с ним никто не разговаривал.       Выход из Собора был равнозначен унижению, даже если выйти было необходимо. Прихожане Собора, увидев беднягу из далека, поспешно уходили. Квазимодо ощущал благоговение перед архидьяконом. Он знал, что именно Фролло обучил его грамоте, именно Фролло не лишен сочувствия, к такому чудовищу, как он. Горбун чувствовал себя подавленно и тревожно, когда Клода не было рядом. Ощущая себя должным по гроб своей жизни за каждое доброе слово, Квазимодо казалось, что он раз за разом подводит своего учителя, совершая непоправимые и страшные ошибки.       Чувство преданности к хозяину и желание угодить с годами становилось только сильнее, но Квазимодо постоянно мысленно и физически возвращался в то место, где он может почувствовать себя живым и свободным — на колокольню, там было все понятно и просто.       Архидьякон требовал от горбуна того, что давалось ему труднее всего: отвлечься от реального мира, от живого камня, от гула колоколов, от запаха ладана, — и уйти в мир отвлеченных понятий и науки. — Иди сюда, — Фролло подвел его к столу, где лежал раскрытый манускрипт с чертежами. — Что ты видишь?       Квазимодо наклонил голову. На пергаменте были изображены геометрические фигуры, вписанные одна в другую, и странные знаки, не похожие ни на латынь, ни на греческий, ни на французский языки. — Камни… — неуверенно произнес горбун. —...Которые считают? — Архитектура, — жестко поправил Клод. — Но не та, что строят из грубого известняка. Это архитектура мысли. Ars Magna. Великое искусство. Если ты понял, как устроен свод, но не понял, как устроено мироздание, ты — всего лишь обезьяна, карабкающаяся по стенам.       Он говорил резко, почти с раздражением. Последние месяцы Клод Фролло все чаще испытывал странное чувство, похожее на разочарование. Ученик был послушен, покорен, безотказен. Выучил латынь, псалмы, даже освоил счет — насколько это было возможно для его помрачненного ума. Архидьякон успешно рассказывал будущему звонарю об архитектуре собора, тому было даже интересно — он быстро запоминал то, к чему прикасался. То, что видел каждый день, от чего не испытывал страха и стыда.       Но каждый раз, когда Фролло пытался поднять его к истине, к алхимическому смыслу символов, Квазимодо упирался в стену. Он хотел трогать. Он понимал только то, во что можно было упереться лбом или прижаться щекой. — Ты знаешь имя каждой капители в этом Соборе, — продолжал Фролло, расхаживая по келье. — Но ты не знаешь, почему дьявол изображен с тремя лицами. Почему?       Квазимодо молчал. Он знал, что на северной башне есть фигура с тремя лицами, и что когда ветер дует с реки, кажется, будто все они говорят одновременно. Но он никогда не спрашивал «почему». Только «как» и «где». — Ты глух к символам, — Фролло остановился напротив него. — Ты слышишь звон, но не слышишь слово в звоне. Ты видишь камень, но не видишь логос, запечатленный в нем.       Он замолчал, глядя на Квазимодо сверху вниз. Подросток сидел неподвижно, сжав огромные кисти рук в замок. Он не понимал, чего от него хотят. Он старался. Он учил слова, которые Фролло заставлял его заучивать наизусть. Но в голове у него эти слова рассыпались, как сухие листья, а в сердце жили только три вещи: голос Фролло, тяжесть пока что только малых колоколов в руках и линии Собора, которые он мог бы начертить с закрытыми глазами. — Иди...к своим колоколам, — вдруг сказал Фролло с усталой брезгливостью. — Сегодня не будем продолжать.       Квазимодо поднялся. Он уже взялся за дверную скобу, когда услышал за спиной: — Ты не станешь ученым. Ты останешься звонарем. Возможно, это все, на что ты годен.       Слова повисли в воздухе, наполнив пространство чувством несправедливости и горькой обидой. Квазимодо замер, не оборачиваясь. Его спина напряглась. Он не умел плакать, но он умел чувствовать боль. И эта боль была глубже, чем от камней, которые бросала в него толпа. — Отец Клод, — сказал он наконец. — Я буду стараться, — Квазимодо повернул голову, взглянув на своего хозяина мрачным и жалостливым взглядом. — Извините, я... — Старайся, — прервал Фролло, уже отвернувшись к манускрипту. — Но помни: Бог дал тебе силу рук, но не дал остроты ума. Не пытайся быть тем, кем ты не создан.       Квазимодо снова посмотрел на архидьякона горьким взглядом, и наконец вышел. Он долго стоял на винтовой лестнице, прижавшись лбом и ладонями к холодной стене. Сначала от Квазимодо требовалась безропотная покорность, за тем — извинения и оправдания. А когда воспитанник был готов в любой момент, по первому зову, прийти и сделать все, о чем его попросит архидьякон, когда Квазимодо начинал бесконечно просить прощения у ног идеального наставника, которого боготворил и любил больше всех на белом свете, чувствуя вину и тревогу, любые попытки сделать шаг на встречу Фролло пресекались резко и грубо. Квазимодо не понимал, почему архидьякон так холоден к нему. «Почему»? Именно это слово он запомнил на занятии, и, наконец, понял его смысл.       Он медленно пошел наверх, к колоколам. Когда Квазимодо оказался в башне, когда его пальцы коснулись шершавого металла колокола, он глубоко вздохнул. Вот это он понимал. Это не нужно было объяснять. Это нужно было чувствовать всем телом, каждой костью, каждым ударом сердца.       Он дернул веревку, и первый удар небольшого колокола прокатился по Собору. Квазимодо зажмурился, отдаваясь вибрации, которая прошла сквозь него, выметая прочь тяжелые слова, непонятные чертежи, холод архидьякона.       «Я нужен здесь, — подумал он, когда второй удар разорвал тишину. — здесь я не урод. Здесь я — голос этого места.»       А внизу, в келье, Клод Фролло поднял голову к потолку, где поднялась пыль, и тихо произнес: — Квазимодо… Зверь, который слушается. Иного ему и не надо.       Он вернулся к алхимии, так и не поняв, что в тот момент, когда колокола зазвонили, его ученик навсегда перестал пытаться стать тем, кем хотел его видеть учитель.       Клод не знал, что через год ему снова придется «развязывать» язык своему воспитаннику. __________________________________ — Я спросил, закончил ли ты чистить подсвечники в северном приделе.       Квазимодо посмотрел на него с мольбой: «не требуйте от меня слов». Губы чуть приоткрылись, но звука не последовало. Снова кивнул.       Горбун выбрал стены и колокола, а Собор принял его, забрав единственное, что у того было от природы — слух. — Не принимаю кивки, — Клод откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. — Ты умеешь говорить. Но решил стать немой статуей.       Квазимодо опустил голову.