Диван

Дом Себастьяна в пригороде Мюнхена — это, блядь, выставка достижений народного хозяйства. Не в смысле «дорого-богато», а в том смысле, что здесь всё разложено по полочкам, отполировано до скрипа и, кажется, если чихнуть не в ту сторону, то сработает сигнализация. Дубовый пол блестит так, что можно разглядеть собственные поры. Книжные полки — по алфавиту, да, он реально их сортирует, это не шутка. На кухонном острове из серого мрамора нет ни крошки, ни развода, ни намёка на то, что здесь вообще кто-то ест. Пахнет дорогим воском, каким-то цитрусовым средством для уборки и, наверное, идеальным порядком. Марк ненавидит этот запах. И этот порядок. И то, как Себастьян сейчас стоит у стойки и натирает и без того стерильную столешницу, делая вид, что он тут главный и всё контролирует. Он даже не снял куртку. Кожаная, потертая на сгибах, пахнет бензином, потом и скоростью — запах, который не выветривается до конца даже после трёх часов на автомагистрали. Марк знает, что это бесит Себастьяна. Знает, что тот терпеть не может, когда в его идеальную стерильную среду втаскивают что-то живое, грубое, неконтролируемое. Но Марку, честно говоря, насрать. Он проходит в гостиную, окидывает взглядом полки с моделями машин, аккуратно расставленные трофеи, сложенные стопкой гоночные журналы. Всё на своих местах. Каждая мелочь выверена. Даже пульт от телевизора лежит под правильным углом к дивану. — Ну и бардак, — бросает Марк негромко, кивая на стопку бумаг на журнальном столике. Там лежит пара каких-то распечаток, календарь, ручка — и да, это реально единственное место в комнате, где хоть что-то нарушает симметрию. Себастьян вздрагивает, но не оборачивается. Спина напряжена, плечи подняты. — Это не бардак, — голос у него тонкий, зажатый. — Это текущие документы. В отличие от тех, кто считает нормальным бросать грязные вещи где попало, я предпочитаю порядок. — Порядок, — Марк усмехается, подходя к бару. Достаёт бутылку виски — Себастьян, конечно, выставил её заранее, но так и не открыл, потому что ждал, пока Марк не появится, чтобы лишний раз подчеркнуть, что он тут хозяин. Марк срывает пробку с громким хлопком, даже не глядя на реакцию. Разливает по стаканам. Щедро, не отмеряя. — Иди сюда, — говорит он, не оборачиваясь. Себастьян замирает. Секунда, две. Марк чувствует этот момент — внутреннюю борьбу, желание огрызнуться, сказать что-то про «не указывай мне», про «это мой дом». Но Себастьян молчит. Потом медленно разворачивается, снимает очки — эти дурацкие очки в тонкой оправе, которые делают его похожим на придирчивого аудитора — и аккуратно кладёт их на стопку журналов. Подходит, берёт стакан, пьёт, не чокаясь. Смотрит на Марка исподлобья. Без очков глаза кажутся больше, ярче, и в них — смесь злости и того самого, из-за чего Марк тащился сюда через полгорода в час пик. — Ты мог бы позвонить, — цедит Себастьян. — Вдруг я не один? — Но ты один, — Марк делает шаг, сокращая расстояние. Не спрашивает, не объясняет. Просто становится вплотную, так, что Себастьян вынужден запрокинуть голову, чтобы смотреть в лицо. — И ты ждал. — Твоё самомнение не знает границ. — Знаешь. Марк забирает у него стакан, ставит на барную стойку. Прямо на бумаги, даже не посмотрев, что там под ним оказалось. Себастьян дёргается, чтобы переставить, но Марк перехватывает его запястье. Хватка железная, пальцы смыкаются вокруг кости. — Пусти, ты помнёшь… — Заткнись, — Марк говорит это спокойно, почти лениво. — Серьёзно. Заткнись уже. Он чувствует, как бьётся пульс под пальцами — часто, сбивчиво. Себастьян пытается вырваться, но это так, для проформы. Марк знает эту игру: сначала сопротивление, потом — вспышка, а потом он сдаётся. Всегда сдаётся. — Иди сюда, — повторяет Марк, тянет его за руку к дивану. Себастьян упирается, но не всерьёз. — Марк, только не на диване, его недавно чистили… — Плевать. — Там ткань светлая, ты… — Я сказал, плевать. Марк толкает его в грудь, и Себастьян падает спиной на мягкое, раскинув руки, глядя снизу вверх. Он выглядит одновременно растерянным и злым, щёки уже заливает румянец, губы сжаты. — Ты ведёшь себя как животное, — выдыхает он. — Ага, — Марк нависает сверху, ставит колено между его ног, наклоняется так, что их лица оказываются в сантиметре друг от друга. — А ты как раз тот самый, кто приходит это животное кормить. Себастьян сглатывает. Пытается сказать что-то ещё, но Марк не даёт — накрывает его рот своим, грубо, жадно, не оставляя места для слов. Себастьян сначала замирает, а потом — сдаётся. Руки, которые секунду назад отталкивали Марка от груди, вцепляются в его куртку, тянут на себя, пальцы путаются в молнии, в ремне, в ткани. Марк отстраняется только чтобы стянуть с него футболку. Себастьян помогает, дёргает руками, путается в рукавах, и это выглядит так по-человечески, так неидеально, что Марк усмехается. — Ты сейчас весь диван мне тут перепачкаешь, — говорит он, кивая на разводы пота, которые уже остались на светлой ткани. — Сам виноват, — огрызается Себастьян, но в голосе уже нет той злости, только хрипота и нетерпение. Марк расстёгивает его джинсы, стягивает вместе с бельём вниз, не церемонясь. Себастьян выгибается, помогая скинуть их с ног, и на секунду они оба замирают — он полностью раздет, раскинулся на идеальном светлом диване, а Марк всё ещё в куртке, в джинсах, только ремень расстегнут. — Ты издеваешься? — выдыхает Себастьян, глядя на него. — Нет, — Марк проводит рукой по его бедру, сжимает, раздвигает колени шире. — Любуюсь. Себастьян закрывает лицо ладонью, и Марк видит, как краснеют кончики ушей. Это его любимое — когда этот педантичный, вечно всё контролирующий человек превращается вот в это: растерянного, влажного, жадного до прикосновений. — Смотри на меня, — говорит Марк, убирая его руку. — Не прячься. Себастьян открывает глаза. В них — вызов и желание, всё перемешано. Марк не выдерживает, наклоняется, целует его в шею, кусает, оставляя след, и Себастьян стонет — громко, не сдерживаясь. — Стены, — выдыхает он, но уже не пытается остановить. — Насрать. Марк спускается ниже, проводит языком по груди, по животу, чувствует, как под ним всё дрожит. Себастьян вцепляется в его плечи, ногтями вдавливается в кожу сквозь куртку, и это больно, но Марку нравится. — Хватит, — выдыхает Себастьян. — Хватит уже, иди сюда. — Терпи, — Марк усмехается, но слушается. Он накрывает его собой, входит резко, одним движением, и Себастьян вскрикивает, запрокидывая голову, открывая шею. Марк вжимает его в диван, чувствуя, как светлая ткань мнётся под их весом, как скользят влажные спины, как теряет форму идеально разложенный плед. Ему нравится это — разрушать его идеальный порядок до основания. Себастьян под ним уже не контролирует ничего. Он стонет в голос, царапает спину, выгибается, сжимает бёдрами, и Марк с каждым толчком чувствует, как тот рассыпается на части. Именно таким он его любит — живым, настоящим, без этой вечной брони педантичного спокойствия. — Громче, — рычит Марк, ускоряясь. — Ты… идиот… — выдыхает Себастьян, но повинуется. Они оба уже на пределе. Марк чувствует, как Себастьян сжимается вокруг него, как тело становится единой дрожащей струной, и в какой-то момент тот кончает с отчаянным, срывающимся криком, впиваясь ногтями в плечи Марка так, что наверняка останутся следы. Марк позволяет себе ещё несколько толчков — глубоких, жёстких — и кончает следом, уткнувшись лицом в его шею, чувствуя, как бьётся под губами горячая кожа. Тишина наступает медленная, тяжёлая. Марк лежит на нём, не двигается, чувствует, как дыхание Себастьяна постепенно выравнивается. Диван под ними промялся, плед сполз на пол, на светлой обивке остались тёмные влажные пятна. — Ты… — голос Себастьяна звучит хрипло, сорванно. — Ты испортил диван. Марк усмехается, приподнимается на локтях, смотрит на него сверху вниз. — У тебя есть средство для чистки. — Это не смешно, — говорит Себастьян, но уголок губ дёргается вверх. Марк выбирается из него, откидывается на спинку дивана, стягивает наконец куртку и бросает её на пол. Себастьян сидит рядом, растрёпанный, красный, с припухшими губами и следами укусов на шее, и пытается восстановить хотя бы видимость порядка — поправляет волосы, вытирает лицо ладонью. — Ты мог бы быть чуть аккуратнее, — говорит он, кивая на диван. — Я только в прошлом месяце отдавал его в химчистку. — Ага, — Марк тянется за бутылкой виски, которую оставил на столике, пьёт прямо из горла, потом протягивает Себастьяну. — На, выпей. Себастьян берёт, делает глоток, морщится. Смотрит на разгром в гостиной: сбитые журналы, мокрые пятна на диване, куртка на полу, виски не на том месте, где он его приготовил. — Ты сейчас уедешь? — спрашивает он тихо. — Хочешь, чтобы уехал? Себастьян молчит. Смотрит в окно, где уже темнеет, потом переводит взгляд на Марка. — Нет, — говорит он наконец. — Но диван ты исправишь. Марк усмехается, забирает у него бутылку, ставит на пол. — Завтра. — Сегодня. — Ладно, — Марк тянет его за руку, укладывая обратно на диван, игнорируя слабое сопротивление. — Но сначала полежим. Себастьян вздыхает, но не спорит. Утыкается лицом ему в плечо, и Марк чувствует, как постепенно уходит напряжение из его тела. В комнате пахнет виски, потом, сексом и только где-то на периферии цитрусовым средством для уборки. Марк проводит рукой по его спине, чувствуя позвонки, и думает о том, что, наверное, надо бы всё-таки помочь ему прибраться.