Меланхолия на двоих

      

Это не первое и не последнее утро

Никто не отнимет их

Мы подозрительно мудрые для молодых

Утро — Дайте танк (!)

Солнце, ангелы и счастье. Чувства, мысли — нараспашку. Душу к небу сильно тянет. Сердце солнцу раскрывает. Озаряет все покоем: солнце, сон — не беспокоить.        С приходом тепла в квартире Хенджина появляется куча темно-зеленых бутылок из-под выпитого Минхо вина, в которые он со всей доступной ему любовью ставит разные цветы: либо купленные им самим во время прогулок, либо сорванные в отдаленных от города полях и лесах, куда они вместе с Минхо иногда выбираются — это бывает, конечно, редко, но если выдается момент они сразу же срываются с места. В квартире стоят банки с маслом, где отмачиваются кисти, бутылки из плотного крашеного стекла с изящными этикетками, которые заменяют обычные вазы. В квартире бедлам из хаотичности, который без утаек описывает странный союз двух сердец.        Хрупкое стекло и хрупкие цветы. Нежная любовь и нежные мы.        Шелест страниц наполняет дом вместо музыки. Минхо читает с ярким солнцем под боком, щуря глаза от нежно-желтого света и озаряя лицо улыбкой, которая начала оттаивать, как только на календаре начал виднеться «май». Читающий заумный кот, который нежится в лучах солнца, виляя своим хвостом из стороны в сторону.        Лето, кажется, божий месяц, иначе почему божьи коровки?        Лето, пронизанное духотой и пыльцой насквозь, проткнутое острыми лучами солнца до сквозной раны на животе и залеченное синтепоновыми облаками. Вместе с теплым знойным месяцем приходит и жара с температурой, которая поднимается сильно выше +25, а в след за ней хромает цветочно-ягодная армия. Просыпается все, что может проснуться вообще: птицы резво перекрикиваются друг с другом; коты нежатся под лучами ярко-желтого солнца; а также дети и взрослые, которые выплескиваются, словно морские волны на улицу, заполоняя все доступное им пространство.        Толпы людей. Тысячи потных тел с улыбками до ушей и раем в шалаше.        У всех свои заботы: горе-школьники считают оставшиеся до мучительных экзаменов дни на календаре, работяги-взрослые гниют на работе, расползаясь одной большой лужицей перед компьютером, а Минхо с Хенджином, в отличие от многих, повезло чуточку больше. Они лежат на уютном диване среди игрушек, смотрят фильмы или читают книги, а потом поздней ночью, переходящей в раннее утро, идут гулять, рассекая планету по второму кругу до стертых в кровь ног.        Духота это не про них. К сожалению, жара не добавляет лету плюсов, а скорее ставит смертельный крест на его существование. Жара — минус, который перетекает на все показатели начиная с выносливости и заканчивая перегревом. Единственное, что в такую погоду можно делать это валяться дома под вентилятором или безвылазно сидеть в реке или бассейне, но поскольку второго нигде поблизости не наблюдается: парни остаются в квартире. Лето приносит с собой непосильную лень и нежность: сковывает влюбленных в жарких объятиях и не отпускает друг от друга — будто бы оковы из тысячи рук.        Жара с жарой, укутанная жарким солнцем.        — У тебя есть силы? — шепчет Минхо на ухо Хенджину, пока его руки нащупывают чужие позвонки и пересчитывают их словно бусины, которые нанизаны поочередно на старую потертую нитку.        — Не много, — говорит в полусне Хенджин, разморенный теплым дыханием над собой и плюсовой температурой за окном.        — Ясно-о, — тянет Минхо и хрипло смеется. — Тогда полуденный сон и прогулки до утра? — уточняет старший и получает положительный кивок от парня. Ли целует Хенджина в висок и поудобней устраивается с ним в объятьях на кровати, пытаясь поймать собственным телом чуть больше дуновений вентилятора — это звучало, как единственное возможное спасение.        Часы на стене звонко тикали, секундная стрелка бежала впереди всех, будто бы жара ее не затронула ни капли — оставалась такой же активной, детской и неряшливой. В мыслях спящих друг на друге парней в резвом веселье крутились облака, которые сливались в один белый молочный силуэт, будто бы разогретое в микроволновке молоко с медом. Оно стекает по горлу пленкой и обжигает язык и тело. Цветочные лепестки ласкали руки и нежно оседали на носу остатками пыльцы, а за окном тихо жужжали насекомые и пчелы, будто природный будильник и зов свыше.        Теплый густой воздух заполнял комнату целиком и полностью, словно вязкий мед. Его хотелось выпить без остатка, обжигая гортань и размазывая липкую сладость по рукам. Хотелось вдохнуть его полной грудью, ощутить на себе прогретую донельзя к вечеру землю.        Хенджин сладко потягивается всем телом, тихо поскуливая от наслаждения и небольшой усталости, что осела приятным ознобом по телу.        — Хо, — тихим с оставшейся ото сна хрипотцой в голосе парень зовет Минхо, — просыпайся.        — Отстань, — канючит старший, хмуря свои брови, он слегка отталкивает чужое лицо подальше от себя и хочет перевернуться на другой бок.        Разбудить Ли Минхо звучит, как непосильная миссия.        — Минхо-я, вставай давай, — продолжает уже начатую песню Хенджин. Он приподнимается на локтях и свешивается поперек лежащего парня, целует в макушку и ведет носом от виска к щеке — ластится.        — Ай! Ладно, — сильно жмурится Минхо и резко сцепляет Хенджина на себе в крепкие объятия, которые дробят ребра и обжигают сердце огнем. — Минута и я встаю! — говорит скороговоркой он и прижимается к пухлым губам напротив, окончательно затыкая надоедливого Хван Хенджина, у которого тело работает по собственным часам и распорядкам, неподвластным окружающему миру и даже самому Богу.        Хенджин живет в своем мире. Он может встать в пять утра в независимости от времени года и уйти гулять, вернувшись к обеду, а может проспать весь день и встать только к заходу солнца. Эта ужасная привычка и особенность Хвана иногда дико раздражает Минхо, ибо когда происходит системный сбой, и Хенджин резко пропадает по причине сна на весь оставшийся день до него попросту нельзя дописаться или дозвониться — никакие земные методы не работают на звездном парне. Ли в такие дни сидел с бокалам вина и как преданный пес ждал обратного сообщения: будь то полная белиберда в спросонья или развернутый текст на пару страниц — от Хенджина, если честно, можно ожидать всего угодно.        Хенджин заснул только в семь утра, точнее свалился без сил, прямо на полу рядом с мольбертом. Было холодно, тело все продрогло до косточек, а суставы нещадно скулили от неудобной сжатой позы и жесткого ламината. Парень не обращал никакого внимания на это. Туманная дымка затмила глаза, и он заснул на неопределенное количество времени. По полу сквозило из открытой форточки: ветер ласкал щеки и гладил по худым плечам, убаюкивая еще сильнее. Сосульки начали бы расти на Хенджине, если бы за окном не была ранняя осень. С улицы налетели желто-красные листья, а на телефон пришло по меньшей мере двадцать смс и примерно столько же звонков. Когда-нибудь Хвана убьют за беззвучный режим, но это случится явно чуточку позже.        Сначала в сообщениях Минхо желал доброго утра и рассказывал, что сегодня ему нужно выбраться по работе в город, чтобы поговорить с некоторыми людьми. Ли предлагал после встретиться в кофейне или что-то по типу этого. Минхо не сильно переживал, поскольку знал, что было только восемь утра, что в целом слишком рано для творческой души Хенджина, но время потихоньку переваливало за полдень. Ответа не было. Ни одного. Посыпались сообщения в духе: «Хенджин, мать твою за ногу, ты ответишь мне?!» и тысячи угрожающих смайликов.        Бестолку.        Минхо явно встревоженный начал названивать тому с перерывом в минуту, однако и это не дало никакого результата. В голове рисовались только худшие сценарии: умер, потерялся, самоубился.        Что-то вообще может быть хуже?        На улице начало смеркаться. Небосвод наполнялся яркими закатными цветами, люди толпами выползали на улицу и спешили к себе домой, а у Минхо сердце не на месте. В руках крутится бокал с вином, а на телефоне открыт один единственный чат, где на всех сообщениях до одного виднеется только одна галочка.        Не прочитаны.        — Замечательно, сука, — Ли запускает себе руку в волосы и несильно сжимает ее на голове, пытаясь вернуть здравый рассудок обратно к себе.        Закат сменился темным небом, где мерцали несколько тусклых звездочек. По квартире разнесся громкий звук, который выбивал из равновесия. На экране горит плашка звонка от абонента «Джинни». Минхо тотчас отвечает.        На том конце слышно лишь молчание и тяжелое дыхание. Никто не осмеливается прерывать тишину. В трубке что-то хлопает и шуршит, а после доносится тихий голос:        — Прости, кажется, я отрубился и не заметил этого, — вымученно говорит Хенджин, пока у него слегка трясутся от холода зубы.        — Блять, — лаконично выдает Минхо, и его голова падает на кухонный стол с громкий стуком, — Хван Хенджин, я тебя терпеть не могу.        — Хо… — хочет что-то сказать в свое оправдание Хенджин, но его сердито перебивают.        — Жди меня я сейчас приеду, — говорит Минхо. — А еще сделаю себе, блять, копию ключей от твоей квартиры, — напоследок выдал он и сбросил вызов.        Минхо и вправду сделал себе копию ключей на следующий же день, потому что еще одной похожей ситуации он не переживет. По приезде к Хенджину он крепко сжал парня в объятиях, шепча на ухо, что тот дурак, раз заснул на полу. А в мыслях крутились лишь трепетные отголоски души: «Я так переживал за тебя, Джинни».        Минхо наконец-таки смог разлепить свои сухие глаза и подняться с кровати. С виснувшим на его плечах Хенджином он поплелся на еще ватных ногах в коридор, где они наспех нацепили на себя кеды и взяли пару легких кофт. Минхо захватил свой рюкзак, а Хенджин перекинул через плечо пояс этюдника.        К бою готовы.        — Погнали? — уточняет Хенджин.        — Ага, вприпрыжку, — смеется Минхо и переплетает их руки вместе.        За ними захлопывается тяжелая дверь, и парни выходят на лестничную площадку, откуда мигом спускаются и попадают на свежий воздух.        Пахнет легкой сыростью, распаренными цветами и нежным закатом. Птицы резво носятся по небу, а дети, которых еще не загнали домой, играют в больших компаниях: кто в прятки, кто в догонялки; некоторые рисуют мелками на асфальтовых дорожках, поэтому создается полное ощущение того, что ты ходишь не по простой земле, а по небу, по звездам, перескакивая с кусочка на кусочек.        Лето — шанс попутешествовать по разным вселенным, сменяя их за секунды.        Вечером на улице дышится легче. Все выглядят расслабленными и до ужаса спокойными. Цветы указывают путь опавшими лепестками, а коты и собаки сопровождают тебя на протяжение всего маршрута. Это милые чудовища, которые спустились к человечеству с небес.        «Чудовища», потому что «чудо», ведь Хенджин на все сто процентов уверен в том, что все животные прекрасны. В какой-то другой вселенной каждый из людей будет называть своих питомцев «чудовищами», потому что они в них души не чают и пьют как молочное нежное «Чудо» вечерами, сидя в уютной гостиной.        — Смотри, Хо, чудовище идет, — указывает Хенджин на пестрого трехцветного кота, который вальяжно перебегает дорогу (или все-таки гремящую тропу?).        Они сидели с Минхо в парке, ели мороженое и думали о жизни. Делились друг с другом разными мыслями и открывали по кусочкам части своих душ.        — Ты только что обозвал милого кота? Или мне послышалось? — недоуменно поворачивается в его сторону Минхо.        — Да. Я назвал его чудом, — утвердительно и даже самоуверенно кивает Хенджин, смотря вперед на качающиеся ветви деревьев.        Минхо долго думал над прозвучавшим ответом. С легкостью можно было услышать, как проржавевшие шестеренки крутятся у него в голове, а потом будто что-то щелкает, и Ли осознает сказанное его парнем. Он начинает смеяться так, что сердце сводит от вишневой нежности.        — Ты такой нетакой, Джинни, — улыбается на цветочный манер Минхо и смотрит горящими глазами в сторону Хенджина.        У одного на уме приземленность, а другой думает витиеватостями.        У одного на уме страшные ассоциации от слова «чудовище», а другой приравнивает это к «чуду».        Один — земной, а другой рожденный от звезд.        Хенджин покрепче хватается за руку Минхо и поправляет ремень на плече. Краски перекатываются внутри этюдника, а ноги шаркают по нагретому асфальту. В легкие попадает душистый аромат цветов, пряная летняя нежность и урывки любви. Хенджин поднимает свою голову к небу, цепляясь за плывущие по нему облака и вдыхает полной грудью, прикрывая свои глаза: ресницы слегка подрагивают, а на лице появляется выражение полного спокойствия и умиротворения.        Сладко.        — Пошли в парк, — тянет Хенджин Минхо за руку и поворачивается к нему своим лицом.        — Хорошо, — кивает Минхо.        Такой короткий диалог, однако больше и говорить не хочется. Кажется, что можешь шептаться друг с другом лишь силой мыслей.        Лето поистине окрыляет.        Зачем тратить силы на слова? Лучше оставить их закатам, рассветам и котам.        Неспешным шагом они доходят до парка и сворачивают на набережную. Речка тихо шумит, шелестя словно книжными страницами своей водой. Легкий ветер гладит парней по плечам, пока они идут вперед, иногда начиная разговор ни о чем и обо всем сразу.        Говорят о море, небе, солнце и любви. Обсуждают легкий грибной дождь в летнюю погоду, когда на небо выходит радуга, и дети разбегаются по улице, ловя редкие капли воды своими языками — сближаются с природой и всем сердцем желают взяться с ней за руки или обнять при встрече.        Хенджин описывает виднеющиеся пейзажи через призму живописного взгляда: говорит заученными названиями красок, мешая слова словно цвета на деревянной палитре, а Минхо говорит цитатами писателей своих любимых романов: олицетворяет природу, выманивает духов и ищет скрытый смысл в движении ветра. В словах обоих сквозит меланхолия, которая ласкает сердце и гладит душу по голове, перебирая пряди волос.        Неспешные разговоры, подкрепляемые любовью, успокаивают и расслабляют тело. Летом не хочется никуда спешить: хочется нежится под солнцем, ловить брызги воды ногами и чесать обгоревшие щеки пальцами. Хочется заменить весь свой рацион на холодный домашний компот из ягод и шоколадное мороженое, на цветы сирени и сок из одуванчиков. Руки чешутся от желания попробовать засахарившееся варенье, которое стоит в темном шкафу еще с прошлого года.        Солнце пробуждает самые сокровенные и сумасбродные мысли, без толики осуждений и неодобрений — «хочешь — делай».        Хенджин хочет съесть вишню, которая выросла на старшем, а Минхо тянется смахнуть солнечную краску с бледного лица своего парня.              

      ***

       За вечером и блудной луной всегда следует робкий рассвет. Он приносит с собой прохладу, пение птиц и легкость мыслей от ощущения нового дня.        Минхо прилег на лавочку в тени раскидистого дерева, подложив под голову взятый с собой портфель. Он тихо наблюдал за Хенджином, который грациозно водил кистью по холсту и неряшливо смазывал между собой краску пальцами. За каждым мазком следовала жизнь. Природа оживала вслед за добавлением новых и новых цветов. Хенджин чертов гений, и в этом Минхо был, определенно, уверен. На худых плечах Хенджина висела легкая клетчатая рубашка, сквозь которую на просвет можно было просмотреть чужой силуэт целиком. Весь вид казался неземным, незабываемым — магическим и волшебным.        На секунду показалось, что Хенджин с волшебной палочкой стоит и воссоздает пение ветра на льняном холсте, шепчет заклинания, пока Минхо не видит, а Ли, очарованный увиденным колдовством лежит обездвиженный и обезоруженный с потерянным даром речи.        Хенджин отходит от этюдника на пару шагов назад. Под ногами шелестит и мягко проминается свежая зеленая трава. Он поворачивает голову в сторону Минхо и робко-нежно улыбается — мягко, сладко и любовно, словно сахарная вата, которая распадается по кусочкам в горячем рту.        — Не смотри так, — шепчет Минхо, отводя свой взгляд вдаль, на гладь реки.        — Как так? — тихо посмеивается Хенджин, а в глазах бликами играется солнце.        — Не знаю… — выдает Минхо в ответ и смеется в унисон своему парню.        Сделав последний штрих и поставив подпись на работе, Хенджин садится рядом с Минхо на лавочку, кладет свою голову тому на плечо и тихо дышит рядом.        — Ты как всегда великолепен, — проговаривает Минхо и целует Хенджина в макушку.        — Буду слепо верить тебе, — бормочет себе под нос Хван и прячет лицо в чужой кофте.        — Правильное решений, — ухмыляется Минхо и тянется рукой в карман портфеля. Он достает оттуда полупустую пачку сигарет и протягивает Хенджину, как предложение закурить вместе.        — Хо, давай одну на двоих, — жмурится парень. — Не хочу целую…        — Без проблем, — отвечает Минхо и поджигает кончик сигареты, делая первую блаженную затяжку и вдыхая терпкий дым. Ли передает ее Хенджину, но тот почему-то медлит. Минхо следит за взглядом Хенджина и понимает, что тот внимательно вчитывается во фразу, написанную на сигарете.        — Вечно все то, что ты создаешь сам, — прочитывает хриплым голосом Хенджин. Задумывается и делает затяжку. В глазах сквозит опьянение от мыслей, однако за тем следует вопрос, — Хо, откуда надпись? Почему?        — Это странная история, — смеется Минхо, прикрывая свое смущенное лицо, — Мне просто было скучно.        — Правда? — самодовольно улыбается Хенджин и слушает «скучную» историю старшего.        В один из дней Хенджин по своему обыкновению ушел спать, никому не сказав и сам того до конца не осознав. Скрутился на самом краю дивана и прижал к груди плюшевого золотистого щенка. Минхо накинул плед на его плечи и ушел на кухню «грустить в одиночестве», как он любил это называть. Старший захватил с собой книжку, сигареты и зажигалку, сел за стол, согнув одну ногу в коленке и начал искать момент, на котором остановился — закладки он всегда забывал вкладывать между страниц, поэтому потом долго мучился и шептал язвительно-горькие проклятия. Однако, по совершенной случайности, его взгляд зацепился за набор пестрых гелевых ручек. В нем было немного цветов, лишь самые основные: красный, желтый, зеленый и синий, а рядом лежал небольшой квадратный листочек, на котором раскинулся живописный пейзаж: поле, река, текущие по синему небу облака и маленький пес вдалеке.        Минхо робко улыбнулся, а в голове закрутилась одна мысль, которую уже было ничем не перебить. Он потянулся рукой к ручкам, а затем высыпал на стол все сигареты из пачки. Минхо быстро писал разными цветами на сигаретах короткие мысли, которые приходили в его голову — своего рода предсказания самому себе на день.        Символист проснулся в нем одной поздней ночью.        Все было настолько хаотично, что, закончив, Минхо абсолютно не помнил тех фраз, которые теперь ютились на обертках горьких сигарет.        — Видимо это и вправду будет предсказанием для меня, — ухмыляется Ли и убирает сигареты обратно в пачку.        Протянутая Хенджину сигарета и правда оказалась неким посланием для него: совпала с моментом один в один и придала сил (возможно, чуточку заболеваний тоже).        Хенджин тихо докуривал ее, размышляя о чем-то своем — о чем-то невесомом и космическом. Парень потушил сигарету об асфальт.        — Там же еще осталось, — Минхо хмурит брови от непонимания.        — «Вечно» не докуривают, — хрипло отвечает Хенджин, пока Минхо целует его пухлые губы от резко пришедшей нежности.        Сиволист умирает в Хенджине, а поэт и подавно гниет заживо. Можете не грустить потом о герое из многоэтажечки. Он скурит сигарету, посеет цветы над самым сердцем, вырежет мастихином образы на холсте и умрет в думах о лете.        «Вечно» не скурили, оно будет жить. Ковылять в «завтра», стараясь никогда не уплыть. Думать, что сможет «навсегда» остаться в затхлом мирке. «Вечно» никогда не «навсегда», но «завтра» настанет вполне.