Хороший мальчик

Комната в башне казалась одновременно временным укрытием и декорацией к какому‑то слишком личному спектаклю. Над лесом за окном уже было темное небо, а внутри моей комнаты — полумрак, запах воска и тёплой еды и мягкое потрескивание свечей.   Я специально не включал верхний свет. Свечи делали пространство мягче, глубже. Огонь играл на стенах, превращая их в живую, движущуюся тень. Почти уют, почти свобода.  Ещё полгода назад я не поверил бы, что смогу использовать слова «я», «свобода» и «вечер с девушкой» в одном предложении.  Я трижды проверил, всё ли на месте на столе: контейнеры, аккуратно разложенные по краю, салфетки, стаканы, бутылка вина, которую мне пришлось покупать, делая максимально безразличное лицо, словно я просто выполняю поручение. Смешно: после всего, через что я прошёл, меня почему‑то всё ещё напрягало что‑то настолько бытовое, как «подготовить романтический ужин».  Хотя «романтический» — не то слово, которое я ассоциировал с Уэнсдей. И всё же идея была её. Это, пожалуй, удивляло сильнее всего.  Сегодняшний вечер был запоздалым празднованием Дня всех влюблённых. Но для неё — «день освобождения Тайлера из лап правосудия». Она произнесла это настолько буднично, что я сначала даже не понял, что это приглашение, а не очередная мрачная годовщина в её личном календаре катастроф. Но потом увидел в её глазах что‑то… едва заметное. Желание сделать хотя бы один день не о расследовании, не о монстрах, не о Роуди и его квартире в Бостоне, а о нас.  О «нас», которое мы как‑то ухитрились построить, несмотря на кровь, ложь и тот факт, что я, по всем логическим расчётам, должен был быть для неё навсегда лишь частью одного дела.  Ровно в 20:00 замок мягко щёлкнул. Полоска коридорного света врезалась в темноту, и тут же потонула в тёплом мерцании свечей. На пороге стояла она.  Уэнсдей Аддамс умела входить так, как будто всё вокруг — её сцена. Длинное чёрное пальто до щиколоток, чёрные косы, строгая осанка. Силуэт, который я знал уже до мельчайших деталей: от линии плеч до того, как она слегка наклоняет голову, оценивая обстановку.  И всё равно каждый раз при виде её у меня что‑то сжималось в груди. Никакая привычка к этому не вырабатывалась. Мы уже успели пройти через ад, через кровь, через холодный матрас моей комнаты, через тихие ночи, когда мы лежали в темноте и молчали, прижимаясь друг к другу, — и через куда менее невинные вещи, чем просто объятия. Я знал её тело так же хорошо, как её голос. И всё же, каждый чёртов раз, когда она входила — будто впервые.  Улыбка появилась сама собой, без моего разрешения. Я шагнул к ней навстречу, как будто между нами был невидимый магнетизм, с которым я давно перестал бороться. Я наклонился и мягко коснулся её губ. Ненадолго. Раньше я стеснялся этого — любого проявления нежности, которое могло показаться ей слишком тёплым. Теперь знал: она не оттолкнёт. Максимум съязвит.  — Не переборщил со свечами? — спросил я, чуть отстранившись. Мой голос прозвучал легче, чем я себя чувствовал.  Её взгляд скользнул по комнате. Пламя свечей отпечаталось в её тёмных глазах, добавив к привычной бездне ещё один слой, но живой.   — Мне нравится, — сказала она после короткой паузы. — Будто мы в часовне, перед очень мрачным обрядом.  — Можем считать наш ужин жертвоприношением, — усмехнулся я.   Я развернулся к столу, чтобы скрыть то, как расправляются плечи от её простого «мне нравится». Глупо, но я всё ещё ловил каждую её одобрительную интонацию, как щенок, которому не хватает поглаживаний. Стал перечислять вслух, что заказал, слишком подробно, чтобы не было слышно, как я внутри напряжён.  — Я взял ту пасту, которую ты не возненавидела в прошлый раз, — напомнил я, вскрывая контейнер. — И овощи. И… какой‑то десерт, который повар называл «идеальным для двоих», но давай притворимся, что он имел в виду не то, о чём сейчас думаешь ты.  Мы уже давно перешагнули стадию смущённых прикосновений и робких поцелуев. Были ночи, когда она приходила ко мне без предупреждения, и единственным светом была полоска луны через окно; когда мои руки изучали её так же внимательно, как она изучала мои шрамы. Секс с Уэнсдей никогда не был «нежным» в классическом смысле. Он был честным, острым, иногда почти агрессивным, но при этом удивительно безопасным. Парадоксально, да. Но именно с ней я впервые почувствовал, что могу отдаться чему‑то полностью и не утонуть.  Я обернулся, ожидая увидеть её у стола или хотя бы без пальто. Вместо этого картинка врезалась в меня, как под дых.  Уэнсдей стояла всё там же, у двери. Чёрное пальто, прямая спина. Только теперь в её руке висели металлические наручники. Знакомый изгиб дуг, тугая цепочка между ними, матовый блеск. Отблеск свечи на металле полоснул по комнате холодным зайчиком. И по мне тоже.  Тело отреагировало быстрее, чем сознание. Лёгкий спазм в животе, мгновенное напряжение в плечах, короткая вспышка паники где‑то под рёбрами. Слух на долю секунды исказился, будто я снова слышал не потрескивание свечей, а шаги по коридору и щелчки замков.  Я ненавидел это — как быстро прошлое могло схватить меня за горло. Но так же быстро я заметил ещё кое‑что: в этот раз рядом не было холодных глаз полицейских. Была она. Моя личная катастрофа и моя единственная опора в одном лице.  Я нахмурился, но почти сразу заставил себя улыбнуться. Не хотел, чтобы первое, что она увидит, — это мой страх.  — Откуда это? — спросил я, кивая на её руку. Голос предательски дрогнул только в самом конце, почти незаметно.  — Со стола помощника шерифа, — ответила она ровно, как будто говорила о найденной авторучке. — В тот день, когда я приходила к тебе в участок. Он оставил наручники на виду. Я посчитала это демонстрацией халатности.    Она чуть приподняла их, металл звякнул, обрисовав в воздухе знакомую дугу.    — Теперь у него будет повод задуматься, где он оставляет важные вещи.  Я невольно усмехнулся. Её аморальная логика иногда пугала, но чаще успокаивала. В её мире всё было предельно просто: если человек — идиот, мир вправе его наказывать. Если человека нужно вытащить из ада — его вытаскивают, а по дороге могут прихватить с собой пару «сувениров» со стола помощника шерифа.  И всё же, наручники в её руке были как спусковой крючок сразу для двух пластов воспоминаний. Один — камера, допросы, ощущение, что тебя держат как зверя, которого лучше бы пристрелить. Другой — тёплый, болезненно‑притягательный: наши ночи, когда она прижимала меня к матрасу, когда её пальцы оставляли следы на моей коже, когда мне казалось, что я уже не отличаю боль от удовольствия и не хочу отличать.  Мы никогда не использовали ничего похожего на это. Возможно, именно потому, что она понимала: для меня цепи — не просто игра. Это было слишком близко к тому, откуда я только выбрался.  И всё же теперь она стояла с ними здесь. В нашей странно устойчивой реальности, где секс давно перестал быть запретной темой, но психологические замки оставались.  Я медленно подошёл ближе, вслушиваясь в собственное сердце. Оно билось чаще, чем того требовала обычная прогулка через комнату. Не только из‑за страха — ещё и из‑за какой‑то тёмной, смущающей искры где‑то глубже. Мой организм, похоже, решил, что сочетание «Уэнсдей + металл + полумрак» по умолчанию стоит относить к разряду возбуждающих стимулов. И этот факт раздражал почти так же сильно, как и радовал.  — Тебе нравится видеть меня в цепях, да? — произнёс я, когда остановился совсем рядом.   Я протянул руку и аккуратно взял её за запястье. Её кожа была прохладной, но в то же время живой. Мои пальцы сами собой скользнули по металлу. Холод наручников обжёг кожу, как лёд. В голове снова вспыхнули образы: руки, заломленные за спину, пластиковый стул, жёсткий голос. Я моргнул, выталкивая их прочь, и сосредоточился на другом — на том, что сейчас этот металл лежал не на мне, а в моей руке. И что между мной и прошлым стояла она.  — Ты понимаешь, — медленно сказал я, не отводя взгляда от её глаз, — что для меня эти «оковы» — детский лепет?  Я сам услышал, как в голосе на секунду проступила другая, низкая интонация. То ли Хайд, то ли просто все мои подавленные инстинкты разом.  Она выдержала мой взгляд спокойно, без тени смущения или мягкости.  — Да, — просто сказала она. — Понимаю.  В этом «понимаю» не было ни жалости, ни попытки успокоить. Она не говорила «всё уже позади», потому что это было бы ложью, и мы оба слишком презирали ложь, чтобы использовать её в отношениях. Она просто констатировала факт: да, ты сломан местами сильнее, чем тебе хотелось бы. Да, для тебя цепи — не игра. И да, я всё равно сюда пришла с этими наручниками.   Она слегка дёрнула наручники, словно возвращая моё внимание к ним.  — Поэтому, — продолжила Уэнсдей, — они пригодятся ещё для одного.  Сделала еле заметную паузу — ту самую, драматическую, когда ты понимаешь: сейчас будет что‑то, что изменит правила.    — Мы будем тренировать и твою силу воли.  Силу воли. С её уст это звучало как приговор и обещание одновременно. Мы уже не раз проверяли мои границы — физические, эмоциональные, моральные. Она умела нажимать на те точки, о существовании которых я сам раньше не подозревал. Иногда в сексе, когда заставляла меня оставаться, дышать, не уходить в тот внутренний мрак, где проще всего спрятаться. Иногда в разговорах, когда вытягивала из меня признания, от которых буквально болело внутри.  Но наручники — это было новое поле. Слишком личное, слишком близко к тому, где я уже однажды рассыпался.  — В каком смысле “силу воли”? — спросил я, чувствуя, как внутри поднимается что‑то вроде предвкушения. В ней было странное, но привычное доверие: если это её план, значит, она уверена, что я выдержу.   Я нахмурился, не совсем понимая, о чём она говорит. А Уэнсдей медленно, не спеша расстегнула пальто и сбросила его на пол одним плавным движением. Ткань мягко зашуршала и упала к её ногам.  Моё дыхание сбилось. Сердце пропустило удар.  Под пальто на ней было чёрное кружевное бельё — настолько идеальное, что казалось, оно было создано специально для неё. Бюстгальтер с тонкими бретелями едва прикрывал её небольшую, но упругую грудь, кружево подчёркивало каждый изгиб. Трусики с подвязками сидели низко на бёдрах, а чёрные чулки с кружевной резинкой обтягивали её длинные ноги, заканчиваясь ее обычными чёрными сапогами на каблуке. На левом запястье у неё поблёскивал тот самый браслет, который я подарил ей на 14 февраля — единственная светлая деталь в её сегодняшнем тёмном образе, и от этого у меня перехватило дыхание ещё сильнее. Всё это выглядело как тёмный, соблазнительный доспех — опасный и невероятно сексуальный. Я окинул её взглядом от головы до пят, сглатывая ком в горле. Все мои темные воспоминания мигом испарились. Ее кожа казалась ещё бледнее в свете свечей, а кружево — ещё чернее. Член мгновенно отреагировал, наливаясь тяжестью.  — Чёрт… Уэнсдей… — выдохнул я, протягивая руки, чтобы коснуться её талии, бедра, всего этого.  Но она отступила на шаг, подняв ладонь.  — Нет, — тихо, но твёрдо сказала она. Медленно обошла меня по кругу, как хищница, оценивающая добычу. Её сапоги тихо стучали по каменному полу. — Ты коснёшься меня, только когда я разрешу. Согласен с условиями?  — Согласен, — выдохнул я, хотя уже понимал, что это будет сладкой пыткой. Голос мой стал ниже, хрипловатее. — Ты… ты невероятная. Я не могу отвести глаз.  — Раздевайся. Полностью. Сейчас.  Я не стал спорить ни секунды. Снял рубашку, джинсы, бельё — всё одним быстрым движением, пока не остался перед ней абсолютно голым. Член стоял уже твёрдо, пульсируя от желания. Уэнсдей медленно оглядела меня с головы до ног, задержавшись взглядом на груди, прессе, а потом ниже. Её глаза потемнели. Она подошла ближе и провела одним указательным пальцем по моей груди, от ключицы вниз, через сосок, по животу. Мурашки мгновенно покрыли всю кожу, как электрический разряд. Мне до боли хотелось схватить её, прижать к себе, но я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, и остался стоять на месте.  — Ложись на кровать, — приказала она. — Вытяни руки над головой.   Я лёг на спину на прохладные простыни. Матрас прогнулся под её весом, когда она забралась на меня, оседлав мой живот. Её чулки скользнули по моей коже, вызывая новые мурашки. Она наклонилась вперёд, чтобы пристегнуть наручники к изголовью кровати. Её грудь в кружевном бюстгальтере оказалась прямо у моего лица — так близко, что я чувствовал тепло её кожи и лёгкий аромат её тела. Соски проступали сквозь тонкую ткань. Я облизнул губы, тяжело дыша, но не прикоснулся ни языком, ни губами. Металл щёлкнул дважды. Руки зафиксированы над головой, цепь натянулась.  Уэнсдей выпрямилась, глядя на меня сверху вниз. Её косы слегка качнулись.  — Не касаться. Не рвать наручники. Держать себя в руках. Полностью.  — У меня только одна просьба, — хрипло сказал я, глядя в её глаза. — Распусти косы. Мне так нравится, когда у тебя распущены волосы.   Она хмыкнула, уголок её губ едва заметно дёрнулся.  — Нет.  И наконец поцеловала меня. Жёстко, глубоко, со всей своей тёмной, почти хищной страстью. Её язык скользнул в мой рот, и я ответил ей с такой же силой, насколько позволяли наручники. Поцелуй был мокрым, голодным, полным зубов и стонов. Потом она отстранилась и начала спускаться ниже — поцелуи по шее, по ключицам, где она слегка прикусила кожу, оставляя лёгкий след. По груди — язык обвёл сосок, заставив меня выгнуться. Ниже, по животу, где мышцы напряглись под её губами. Каждый поцелуй делал мой член всё твёрже.   Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться только на ощущениях: на влажности её губ, на лёгком царапанье ногтей по бёдрам, на том, как её волосы в косах щекочут кожу. Её ладонь наконец обхватила мой член у основания, медленно поглаживая вверх-вниз. Я застонал громче, не сдерживаясь. Ещё один поцелуй — совсем низко, у самого паха.  Но тут горячее дыхание коснулось головки. Я резко открыл глаза и посмотрел вниз.  Уэнсдей смотрела мне прямо в лицо, не отрывая взгляда. Её губы были приоткрыты, глаза — тёмные, полные контроля. Медленно, дразняще она обхватила губами мою головку и втянула её в рот. Тепло, влажность, язык, который сразу начал кружить по чувствительной коже.  — Чёрт… Уэнсдей… — вырвалось у меня низким стоном.  Я дёрнулся всем телом, цепь наручников громко стукнула о деревянное изголовье. Она на секунду оторвалась, облизнув губы, и посмотрела на меня строго.  — Правила, Тайлер. Не забывай.  И снова взяла меня в рот — глубже, с такой страстью, что я едва не потерял рассудок. Её губы плотно обхватили ствол, скользя вниз с влажным, чавкающим звуком, пока головка ндва не упёрлась в горло. Она не остановилась — проглотила меня ещё глубже, с лёгким гортанным урчанием, которое завибрировало по всей длине. Язык её работал без устали: плоской стороной он прижимался снизу, массируя каждую вену, а кончиком дразнил уздечку, выводя меня на грань. Она начала двигать головой быстрее, вверх-вниз, в ритме, который был одновременно мучительным и идеальным — то медленно и глубоко, заставляя меня чувствовать, как её горло сжимается вокруг меня, то резко и жадно, с всасыванием, от которого по моему телу пробегали электрические разряды.  Слюна обильно стекала горячими струйками по стволу, по яйцам, капая на простыни. Она использовала руку в унисон, сжимая основание крепко, почти грубо, а пальцами другой руки ласкала мошонку, слегка сдавливая, царапая ногтями кожу. Каждый раз, когда она отрывалась, чтобы вдохнуть, её губы блестели от слюны, а взгляд — этот чёртов взгляд — был полон тёмного, хищного удовольствия. Она знала, что делает. Она видела, как я дрожу, как мышцы моих рук напрягаются под наручниками до боли, как я выгибаюсь и стону её имя, словно молитву.  — Уэнсдей… ты… — хрипел я, не в силах сдержать слова.  Она ответила тем, что взяла меня до самого основания, носом уткнувшись в мой живот, и замерла на секунду, сжимая горло вокруг головки. Волна удовольствия ударила так сильно, что я зарычал, дёргаясь в цепях. Потом она отпустила меня с влажным чпоком, облизала всю длину языком и снова поглотила целиком, ускоряя темп. Её косы качались в такт, чёрные пряди прилипали к влажной коже лица, а глаза не отрывались от моих. Она полностью владела мной — каждым толчком, каждым всасыванием, каждым движением языка. Я был на краю, тело горело, мышцы сводило судорогой.   Она полностью контролировала меня. И я отдавал ей этот контроль с удовольствием, которое граничило с безумием. Свечи трещали, вино на столе забылось, ужин остывал. Был только её рот — горячий, мокрый, ненасытный, — её руки, её власть и я, полностью, без остатка в её руках.    Я едва держался на краю, когда Уэнсдей вдруг оторвалась от моего члена с влажным, громким чпоком. Её губы блестели от слюны, глаза горели тёмным триумфом. Я выдохнул дрожащий стон разочарования, но она только улыбнулась той самой редкой, хищной улыбкой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. Медленно, дразняще она начала подниматься по моему телу, оставляя горячие, мокрые поцелуи: по животу, где мышцы судорожно сокращались, по груди, где она прикусила сосок так, что я выгнулся и зарычал, по шее, по ключице. Каждый поцелуй был как удар тока. Тело горело, член пульсировал, мокрый и отчаянно твёрдый.  Она потянулась к тумбочке, открыла ящик и достала презерватив. Разорвала упаковку зубами, не сводя с меня глаз. Я смотрел, как она медленно, почти благоговейно натягивает тонкую латексную плёнку на мой член. Пальцы скользили по стволу, плотно обхватывая, и я стонал от этого простого прикосновения, будто она продолжала ласкать меня губами, но не повредил наручники. — Хороший мальчик, — прошептала она, и эти слова ударили меня прямо в пах.  Уэнсдей выпрямилась, зацепила пальцами края своих чёрных кружевных трусиков и медленно стянула их вниз по бёдрам, оставив чулки и бюстгальтер. Её вагина блестела от возбуждения. Она оседлала меня, взяла мой член в руку и медленно, очень медленно начала опускаться.  Головка раздвинула её половые губы, и я почувствовал, как тугая, горячая плоть обхватывает меня сантиметр за сантиметром. Она была невероятно мокрой, но всё равно тесной. Я стиснул зубы, чтобы хоть как-то себя контролировать. Когда она полностью насадилась на меня, я выгнулся, цепь наручников натянулась, а из груди вырвался низкий, хриплый стон.  Уэнсдей начала двигаться. Медленно. Мучительно медленно. Она поднималась почти до самого кончика и снова опускалась, крутя бёдрами на каждом толчке, будто хотела почувствовать меня каждой клеточкой внутри себя. Этот ритм сводил меня с ума. Я хотел быстрее, жёстче, хотел вбивать в неё себя до упора, но она держала контроль — и это было сладчайшей пыткой. Мышцы ее вагины сжималась вокруг меня при каждом движении. Она была горячая, скользкая, идеальная.  Она запрокинула голову, косы качнулись, и её руки скользнули к своей груди. Сквозь тонкое кружево бюстгальтера она сжала себя. Пальцы впились в мягкую плоть, большой палец провёл по соску, который проступал под тканью. Она застонала тихо, низко, и этот звук был для меня как бензин в огонь. Я жаждал прикоснуться к ней сам — обхватить эти груди, сжать, ущипнуть соски, почувствовать, как они твердеют под моими ладонями. Желание было почти невыносимым, мышцы рук напряглись под наручниками до боли, но я молчал. Я держал слово. Прошло несколько минут этой сладкой агонии. Её движения стали чуть быстрее, дыхание — прерывистым. Она посмотрела мне в глаза, и в её взгляде было что-то новое.   — Прикоснись ко мне, Тайлер, — выдохнула она. — Сейчас.  Я не стал ждать ни секунды. С резким рыком я дернул руки — металл наручников жалобно хрустнул и лопнул. Цепь разлетелась. Руки были свободны. Я тут же схватил её за бёдра, провёл ладонями вверх по талии, по рёбрам и наконец обхватил её грудь — обе сразу, жадно, сильно. Большие пальцы прошлись по соскам сквозь кружево, и Уэнсдей всхлипнула от удовольствия. Я рванул её вниз, ускоряя темп — теперь я вбивался в неё резко, глубоко, жёстко. Кровать скрипела под нами, наши тела шлёпали друг о друга, а её стоны становились громче.  Первый оргазм накрыл её через несколько секунд. Она выпрямилась, сильно сжала мой член внутри, пульсируя, и закричала — коротко, хрипло, впиваясь ногтями мне в плечи. Её тело дрожало, глаза закатились, но я не дал ей прийти в себя. С рыком я резко опрокинул её на живот, поставил на колени, прижав ладонью между лопатками, чтобы её грудь и лицо вжались в матрас. Она выгнула спину подставляясь мне, и я вошёл в неё одним мощным толчком до самого конца.  Я трахал её без пощады. Матрас заглушал её стоны, превращая их в приглушённые, дрожащие всхлипы. Моя рука крепко держала её за спину, вторая вцепилась в бедро, оставляя следы. Я гнался за своей разрядкой, чувствуя, как внутри всё сжимается, как огонь разливается по позвоночнику.  Уэнсдей кончила снова. Её тело резко напряглось, снова сжав меня так сильно, что я не выдержал. С низким, протяжным стоном я вонзился в неё в последний раз и разрядился так, что потемнело в глазах. Волна удовольствия была такой острой, что я простонал её имя, вжимаясь в неё всем телом. 

***

Когда всё стихло, я осторожно вышел из неё, перевернул Уэнсдей на спину и сразу притянул к себе в объятия. Я обнял её крепко, но невероятно нежно, словно боялся сломать. Мои руки медленно гладили её по спине, по плечам, по волосам. Я целовал её лицо: брови, веки, щёки, губы, шею. Я вдыхал её запах — смесь пота и возбуждения, чувствуя, как наше дыхание постепенно выравнивается в унисон.  — Я люблю тебя, — прошептал я хрипло, прижимаясь лбом к её лбу. — Я так безумно тебя люблю, Уэнсдей… Ты даже не представляешь, как сильно.  Она открыла глаза. В них было что-то очень редкое — тепло, уязвимость и тихая, искренняя привязанность. Уэнсдей молчала несколько долгих секунд, будто собиралась с силами, а потом тихо, почти шёпотом, но твёрдо произнесла:  — Я тоже люблю тебя, Тайлер.  Слова повисли в воздухе, все еще такие непривычные из её уст, но от этого ещё более настоящие. Она не отвела взгляд, не улыбнулась. Просто смотрела на меня так, будто только что отдала мне часть своей тьмы, которую никто раньше не видел. Мои глаза расширились от неожиданности и счастья, сердце пропустило удар, а потом забилось ещё сильнее.  Уэнсдей больше ничего не сказала. Она просто подняла руку, нежно провела пальцами по моей щеке, по линии челюсти и прижалась ко мне всем телом, уткнувшись носом в мою шею. Её дыхание постепенно становилось спокойным и ровным, а тело полностью расслабилось в моих руках, словно наконец-то позволило себе отдохнуть.  Я откинулся на спину, всё ещё обнимая её, и только тогда заметил, что на моих запястьях всё ещё болтаются обломки наручников — металлические браслеты, которые я разорвал как бумажку. Они выглядели смешно: один чуть погнутый, другой с болтающейся цепочкой, как дешёвое модное украшение для готического стиля. Я хмыкнул, поднимая руку к свету свечи и вертя запястьем так, чтобы металл звякнул.  — Слушай, Уэнсдей, — сказал я с ухмылкой, стараясь не рассмеяться и не испортить всю эту нежную атмосферу, — а ключ от этих красавцев ты тоже стащила? Или мне теперь всю жизнь ходить с этим «браслетным сетом»? Ты бы хоть предупредила, что это не просто игрушка, а пожизненный аксессуар.  Уэнсдей приподняла голову с моей груди, посмотрела на меня своим фирменным «ты серьёзно?» взглядом и медленно провела пальцем по одному из браслетов. Уголок её губ едва заметно дёрнулся.  — Ключа я не взяла, — ответила она спокойно, будто речь шла о погоде. — Но я быстрее всех в семье взламываю замки. Если хочешь, могу показать прямо сейчас. Или оставь их — они тебе идут. Добавляют характера. И напоминают, кто здесь главный.  Я рассмеялся в голос, притягивая её ближе и целуя в макушку. В этот момент, с разорванными наручниками на руках, с ней в моих объятиях и с этой её сухой иронией, я понял: даже после всего безумия, даже с монстром внутри, с ней я могу быть просто собой. Смеяться над абсурдом. И это было лучше любого идеального вечера. Свечи догорали, ужин давно остыл, а мы лежали, переплетённые, в полумраке — два сломанных, но идеально подходящих друг другу человека.