Wish you never met me

Джисон возвращается в общагу. Общагой здесь называют трёшку в старом фонде, где живут все, у кого нет своего жилья в этом городе. Джисону выделили комнату вчера. Маленькую, с окном во двор и скрипучей кроватью. Идеально. Он закрывает дверь, приваливается к ней спиной и выдыхает. В груди шумит. До сих пор. Старый. Слишком старый. Динозавр. Джисон трёт лицо ладонями и смеётся. Коротко. Нервно. Зря он это. Зря полез. Надо было молчать, кивать, улыбаться по-доброму. Втираться в доверие. Быть хорошим мальчиком, которого подсадили в чужую структуру. Но этот взгляд. Этот надменный, тяжёлый взгляд, которым его встретили. Будто он пустое место. Будто щенок, который забежал на взрослую территорию. Джисон ненавидит этот взгляд. Всю жизнь ненавидит. Он отталкивается от двери, идёт к окну. Внизу пустая улица, редкие фонари, чья-то припаркованная во дворе машина. Нормальный район. Не центр, но и не гетто. На подоконнике лежит телефон. Новый. Выданный вместе с легендой. Джисон берёт его, крутит в пальцах. Экран загорается от касания — время, дата, пропущенные. Ноль. Кому писать? Здесь у него никого нет. Совсем. В кармане джинсов лежит другой телефон. Старый, раздолбанный, с разбитым экраном. Туда звонят. Джисон достаёт его, проводит пальцем по трещине на стекле. Тишина. Пока тишина. Он садится на подоконник, свесив ноги, и смотрит в одну точку. --- Три месяца назад. — Ты чего такой кислый? Джисон поднимает голову от стола. Напротив стоит Чонин. Вечно лохматый, вечно с ехидной ухмылкой. Лучший в отделе вербовки. Худший человек для откровенных разговоров. — Не кислый. Устал. — Устал он, — Чонин плюхается на соседний стул, закидывает ноги на стол. Ему можно. Ему вообще всё можно. — Слышал, тебя опять не взяли. Джисон молчит. — В четвёртый раз? — В пятый. — Ого. — Чонин присвистывает. — Это надо уметь. Такие результаты на тестах — и такая невезуха с выходом в поле. — Я не невезучий. — Джисон сжимает ручку, которую вертел в пальцах. Пластик жалобно скрипит. — Меня просто не хотят брать. — А почему? — Потому что я — я. Чонин смотрит на него. Долго. Потом ухмылка сползает с его лица, и впервые за долгое время он говорит серьёзно: — Ты про тот случай? — Я про всё сразу. — Джисон откидывается на спинку стула, трёт переносицу. — Слишком молодой. Слишком мелкий. Слишком... непредсказуемый. Мне это говорили пять раз. Пять! Каждый раз разными словами, но суть одна: Хан Джисон не подходит. — А ты хочешь? — Чего? — Подходить. — Чонин наклоняет голову. — Стать удобным. Правильным. Таким, каких у нас полно. Джисон молчит. Потому что ответ — нет. Нет, чёрт возьми, нет. Он не хочет быть удобным. Не хочет быть винтиком. Он хочет работать. Хочет в поле. Хочет настоящего дела, а не сидения в кабинете с бумажками. Но если для этого надо стать другим... — Не надо, — Чонин вдруг встаёт, хлопает его по плечу. — Не надо становиться другим. Ты нам именно таким и нужен. — В смысле? — В прямом. — Чонин оглядывается по сторонам, будто проверяя, нет ли лишних ушей. Потом наклоняется к уху Джисона и шепчет: — Есть разговор. Серьёзный. Придёшь сегодня в восемь к шефу. --- Джисон стоит перед дверью квартиры, о которой никто в структуре не говорит вслух. Там, за этой дверью, живёт человек, которого называют просто — "Шеф". Не босс. Не глава. Шеф. Потому что он владеет всем. Всей информацией. Всеми ниточками. Всеми, кто работает в тени. Джисон не часто с ним виделся. Потому что шеф всегда занят. Шеф сам выходит на улицы и прикрывает своих. Джисон уважает его так, будто работает с ним вместе. Дверь открывает Чонин. — Заходи. Не тушуйся. Внутри обычная квартира. Обычный коридор. Обычная кухня, где за столом сидит мужчина лет тридцати в домашней футболке и пьёт чай. — Джисон, — говорит он, не поднимая глаз. — Садись. Джисон садится. Мужчина поднимает голову. У него усталые глаза и совсем не страшное лицо. Такое бывает у учителей в школе, которые устали от учеников, но всё ещё пытаются. — Давно мы не виделись. — Да. — Слышу о тебе только хорошее. Ты хорошо справляешься с заданиями. Лезешь нарожон. Не боишься? — Боюсь . — Джисон честно сжимает пальцы под столом. — Но это не помешает мне делать то, что надо. Чан смотрит на него. Долго. Потом улыбается. Устало, но тепло. — Ты упрямый. Это хорошо. — Он отодвигает чашку. — У меня есть для тебя задание. Долгое. Опасное. Такое, после которого обратно ты уже не вернёшься. Не потому что убьют, а потому что... изменишься. — Я согласен. — Дослушай. — Чан поднимает палец. — Ты попадешь в чужую семью. Для них ты будешь обычным новичком, который хочет построить карьеру. Ты будешь там столько, сколько понадобится. Месяц, шесть, год. Будешь врать, притворяться, играть. Ты будешь один. Ты станешь никем. Ради чего-то большего. Рискнешь? Джисон молчит. В голове шумит. Месяц, год. Один. Без поддержки. Без права на ошибку. — Рискну, — говорит он. Чан кивает. Пододвигает кружку с чаем, которую незаметно для Джисона, приготовил Чонин. — Твоя задача — стать своим. Узнать всё, что связано с их внутренними делами. Кто чем дышит, с кем спит и так далее. Мне поступила информация, что они хотят расширяться, а значит — вытеснить остальные группировки. В том числе и нас. Ты должен этому помешать. Войти в доверие к боссу и его верному псу. — Что за пёс? Опасная порода? — усмехается Джисон, вертит кружку в руках, наблюдает, как пар вздымается вверх. Он отпивает глоток, морщится. Мятный, без сахара. — Гадость, — бормочет он. Чан поворачивается к Чонину. Тот тут же кивает, скрывается за дверьми. И возвращается уже с толстой папкой, которую прижимает к груди. — Тут всё, — говорит Чонин с улыбкой и волнением. — Твоя история, информация на тех, с кем ты познакомишься в новом месте. — Чонин отрывает папку от груди, кладёт на стол осторожно. Джисон смотрит на него, затем на папку, потом на Чана. — У тебя три месяца, чтобы подготовиться. — говорит Чан. — Читай всё внимательно, до последней точки. Ешь мало, кофе пьёшь много, закури, если понадобится. — Чонин усмехается, достав пачку сигарет из кармана и бросает её на стол. — Это внедрение или самоубийство? — Джисон издаёт нервный смешок. Вертит в руках пачку. Кладёт в карман. Чонин прикрывает рот рукой, чтобы не засмеяться. Но строгий взгляд Чана отбивает это желание. — Джисон, — выдыхает Чан. — Готовься. И без самовольничества. Ты умеешь, я знаю. — он замолкает на секунду. — Слышал. — добавляет он сердито. — Да там просто... — начинает оправдываться Джисон. Чан вытягивает руку, останавливает. — И отчёт я тоже получил. Ты любишь импровизировать. Но здесь это можно простить. Там — могут убить. Понял? — Понял. — отвечает Джисон себе под нос, хмурясь. — Не слышу. — Понял. — чуть громче отвечает он и поднимается с места. — И всё же... Почему я? — спрашивает Джисон, подходя к выходу. Чан провожает его до двери. — Потому что ты не подходишь. — Он усмехается. — Слишком молодой. Слишком мелкий. Слишком непредсказуемый. Никто не заподозрит, что такой, как ты, может быть агентом. Ты идеален, Хан Джисон. Именно потому, что неидеален. Джисон кивает. А внутри странное чувство — гордости и смятения. --- Сейчас, сидя на подоконнике в чужом городе, Джисон вспоминает этот разговор и улыбается. Идеальный. Неидеальный. Сигарета медленно тлеет между пальцами. Он затягивается. Кашляет. Совсем не привык. И к кофе ещё не привык. Только не спать ночами вошло в привычку. Смотрит на разбитый телефон. Там, в памяти, осталось фото Чонина — дурацкое, где он корчит рожу. И фото Чана — случайное, на каком-то корпоративе, где тот смеётся над шуткой, которую Джисон уже забыл. Своих. Он оставил своих. Ради чего-то большего. Ради того, чтобы сохранить их опасную семью. Внизу во дворе зажигаются фары — чья-то машина паркуется. Джисон провожает её взглядом и думает о сегодняшнем дне. Он думает о Минхо. О том, как тот смотрел. Как двигался. Как пахло от него потом и табаком. Как его пальцы сжались на запястье Джисона — горячие, жёсткие, но не грубые. Ты слишком стар, чтобы быть таким тупым. Глупая была провокация. Детская. Но Джисон не смог удержаться. Потому что в этих глазах, когда Минхо злится, есть что-то... живое. Настоящее. Джисон видел много людей. Много притворных улыбок и фальшивых взглядов. Минхо не притворялся. Он реально бесился. Реально хотел врезать. И реально сдержался. Этот человек умеет контролировать себя. Даже когда внутри всё кипит. Это опасно. Это интересно. Он бросает взгляд на папку, которая торчит из рюкзака. Вытаскивает, пролистывает уже в сотый раз. На одном из листов — досье. И фотография, с которой на него смотрит Минхо. Даже так кажется, что смотрит он прямо в душу. Тяжёлый и усталый взгляд. Ни тени улыбки. Джисон проводит пальцем по фотографии. Медленно. По линии скулы. По губам, которые сегодня были так близко. В папке всё сухо: даты, операции, связи, уровни допуска. Ни слова о том, какой у него голос, когда он злится. Ни слова о том, что от него пахнет табаком и потом. Ни слова о том, что его пальцы на запястье оставляют след, который не проходит несколько часов. — Чёрт, — шепчет Джисон в пустоту комнаты. Трогает своё запястье — там, где час назад были пальцы Минхо. Кожа всё ещё помнит тепло. — Мы сработаемся, Ли Минхо. Хочешь ты этого или нет. Джисон бросает папку на кровать. Смотрит на неё. И вдруг ловит себя на мысли, что вживую Минхо интереснее, чем на бумаге. Намного интереснее. И это проблема. Потому что интерес — это первая ступень. А следующая... Он не даёт себе додумать. Новый телефон на подоконнике вибрирует. Экран загорается — Я.Ч. Джисон смотрит на эти две буквы. Ян Чонин. Самый близкийчеловек в этом мире после Чана. Сердце делает странный кульбит — смесь радости и щемящей тоски. Он нажимает принять раньше, чем успевает подумать. — Ну что? Тебя поздравить или мне заводить мотор и ехать спасать твою задницу? — Чонин довольно усмехается. Голос как всегда — наглый, тёплый, свой. Джисон не смог не улыбнуться в ответ. — Внедрение прошло успешно, — говорит он ровно. Старается, чтобы голос не дрожал. На фоне слышится выстрел. Затем смех. — Что у вас там происходит? — с волнением спрашивает Джисон. Чонин смеётся в трубку. — Отрабатываем меткость. На мишени с твоим фото. — говорит он заливисто. — Ну спасибо. Могли бы просто порадоваться. — обиженно отвечает Джисон, а сам расплывается в улыбке. — Не беспокойся. Следующая будет шефа. Помнишь, как ты ему прямо в лоб с первого раза? — голос Чонина такой весёлый и тёплый. Джисон прикрывает глаза, усмехается. — Да. Только знать ему об этом было не обязательно, — бурчит он. Чонин смеётся в ответ. А потом замолкает. На секунду. На две. — Я отключаюсь, Джи. Через неделю наберу. Будь на связи. И... — голос Чонина становится серьёзным. Будто переживает. — Будь осторожен. Если что, звони в любое время. Джисон молчит. Секунду. Две. В горле встаёт ком. — Ладно, — отвечает он чуть хрипло. — На связи. Он отключает телефон. Сжимает в руке. Смотрит на тёмный экран. Потом слезает с подоконника и падает на кровать лицом в подушку. Подушка пахнет чужим домом. Хлоркой и дешёвым кондиционером. Джисон лежит и думает о том, что его собственный дом сейчас пахнет совсем иначе. Чай, который Чонин вечно проливает на кухне. Табаком, который курит Чан, когда думает, что никто не видит. Старыми бумагами в папках, которые никто не разбирает годами. Здесь нет этого запаха. Здесь пахнет ложью. Он закрывает глаза. И перед внутренним взором снова встаёт лицо Минхо. Не злое. Не надменное. А то, каким оно было на секунду — когда пальцы сжимали запястье, а взгляд задержался на мгновение дольше, чем нужно. Интересно, ты всегда такой или только со мной? Джисон не замечает, как засыпает. С сигаретой, зажатой в пальцах. С мыслью, от которой надо бы бежать. С улыбкой, которая не успела сползти с лица.