Прах на асфальте

      Сегодня первый день сентября. Меня купила какая-то женщина и подарила молодому мужчине. Он учитель? Охранник? Директор? Неважно. Он был достаточно опрятен, красив, а в глазах был словно тёплый свет.       Уже наутро он положил в меня сигареты, дорогие, с золотой окантовкой на фильтрах, и обычную зажигалку, спокойно шипящую тихим пламенем. Когда я лежал в кармане пиджака этого мужчины, слышал детские озорные крики и беззаботный смех, наполняющие школьные коридоры. Возможно, я стал его минутами спокойствия среди всего этого гула. Вот и первая сигарета ушла, через час следующая и через час ещё одна. Мы приехали домой только под вечер. Слышу женский голос вдалеке и щебечущий девичий лепет рядом, обрадовавшийся нашему приходу. Мужчина достал меня только поздно ночью, чтобы закурить сигарету перед сном в честь окончания тяжёлого дня.       Так шло примерно полгода? Каждый день одно и то же, и только раз в неделю, когда сигареты во мне заканчивались, я пополнялся следующими и каждый раз одинаковыми. Ежедневно слушать одни и те же детские крики до обеда и женский, вперемешку с девичьим, голосами вечером – всё это немного утомляло. Но мужчина трепетно относился ко мне: тщательно протирал меня тряпочкой из микрофибры, если он видел на мне хоть малейшие разводы; вытряхивал табак, если оставался от сигарет, чтобы во мне было чисто; смазывал петли, чтобы моя крышка не скрипела. Я чувствовал, как меня любили.       И так в один из дней, словно гром среди ясного неба, после обеда, мы с мужчиной поехали не домой, как обычно, а в какой-то незнакомый район. Вместо родного женского голоса, я услышал другой, доселе незнакомый, хриплый и низкий. Из меня доставали сигарету не привычные грубые и мозолистые руки, а более изящные и аккуратные. Ночью, сквозь ткань пиджака, я слышал сбивчивое дыхание в отдалении, а потом какие-то странные тягучие звуки. Когда уже звуки стихли, из меня достали не одну, как обычно, сигарету, а две: для него и для неё.       Так продолжалось 2 месяца. Понедельник, среда, пятница – дни, когда после работы он мчался к той незнакомой женщине. Возвращались домой мы либо в серых сумерках рассвета, либо в глухой полночи. Я стал наполняться сигаретами всё чаще, словно мужчина пытался заполнить дымом ту пустоту, что разрасталась у него внутри. А моя крышка со временем покрылась мелкими царапинами от острых ногтей той женщины.       Потом наступил вторник. Глубокий вечер. Я лежал в кармане его куртки, а вокруг меня рушился маленький и уютный мир. Я слышал не семейный разговор как раньше, а вой. Мужской рёв, женские истеричные крики, звон разбитой керамики – она летела на пол с какой-то животной яростью. И сквозь всю эту какофонию прорывался детский плач. Тот самый девичий лепет, что раньше щебетал, теперь рыдал во весь голос. Больше я не слышал детских голосов – утренняя беззаботная рутина умерла. Её сменил новый, удушливый звук: голос той женщины, появившейся 2 месяца назад из чужого района, который теперь звучал здесь, в их доме, заполняя собой всё пространство.       Теперь с утра до вечера только какие-то громкие звуки, словно что-то таскают, и словесная брань как от самого мужчины, так и от людей вокруг него, а поздней ночью одни ссоры и крики. Со временем те самые дорогие сигареты с золотой окантовкой исчезли. С того момента мужчина набивал меня дешёвой трухой, ломающейся в пальцах, из первого попавшегося ларька. Он перестал протирать меня тряпочкой; вытряхивать остатки табака от сигарет; я стал покрываться потёртостями и пятнами от алкоголя; петли из-за грязи стали скрипеть при каждом открытии; а сигареты теперь доставались мужчиной из меня всё чаще, судорожно, одна за другой, словно пытаясь задымить эту новую, кардинально изменившуюся, жизнь.       В один из вечеров он вернулся пьяным. Я чувствовал исходящую от него злобу, даже находясь у него в кармане. Он резко достал меня наружу. Я увидел в его глазах лишь гнев и отвращение, не тот свет, что был раньше. Он вертел меня в руках, смотрел на мои царапины, на мой скрип, на мою никчёмность. С рычанием, полным отвращением ко всему, что я олицетворял, он разломал меня на две части. Была лишь только боль. Моя крышка отделилась от корпуса, а оставшиеся дешёвые сигареты, рассыпавшись табачным прахом, упали на грязный асфальт. Обломки того, чем я был, с глухим стуком отправились в ближайшую мусорку.       Так я пролежал несколько часов, пока меня не нашли грязные, дрожащие руки. Какой-то лохматый, пропахший сыростью старик поднял меня со дна, повертел перед мутными глазами, и, не увидев во мне ничего, кроме гнутого, потерявшего былую красоту и величие, металла, швырнул в груду таких же жалких и ржавых обломков.       Последнее, что я помню, это как меня бросили на движущую ленту конвейера к таким же как я. Впереди был яркий и пылающий огонь – единственное, что ждало меня. Чтобы переплавить меня в ничто.