Отработка желаний

      Этот чёртов снег мерно оседает на город, подобно пеплу, будто небосвод растянуто рушится. Быть может, это Эдем к рассвету истлел. Шум машин шуршит полустёртым эхом, словно с нездешних далей. Я сильнее вжимаюсь в куртку, цепенея от стужи, наблюдаю за тёмной фигурой в жёлтом свечении фонаря.       Лина хищной птицей выходит из ниоткуда, как призрак, чёрная тень, вся в ремнях и коже, не по погоде, но отчего-то не замерзает, кончики растрёпанных багровых прядей разной длины рвано дрожат на ветру, глаза блестят неестественным, плавленным алым сиянием. Она энергичная, резкая, как и всегда. Безотчётно вздрагиваю не от холода: она нашла меня. Она всегда находит.       — Душа моя, — с кривой насмешкою начинает, стряхнув с плеч невесомость белого, — сколько лет, сколько зим?       — Десять дней.       — За тобой должок. — Нетерпеливая, она всегда сразу переходит к делу. Держу пари, тянула с визитом только затем, чтобы я томилась в ожидании.       Я опускаю голову, крепче вцепляясь в лямку сумки немеющими пальцами. Сердце колотится так, будто хочет пробить насквозь, только б не выдерживать внимательный, сверлящий взгляд.       Это казалось простым: скромная плата за каждое исполнение желания. Переворот изящных часов, и я принадлежу ей всецело, пока, не спеша, стекает серый песок, делаю, что прикажут. И никаких стоп-слов, и никакой продажи души.       Порочная изгнанница небес, Лина почти неотличима от человека, если б не эти радужки… Иногда, когда очень темно, они снятся мне по ночам, заставляя проснуться в поту.       Я не успеваю поднять глаза, а она уже, не церемонясь, разворачивает меня к подъезду, толкает в спину.       — У нас мало времени, детка, — притворно-ласково. — Ты же не хочешь, чтобы я расстраивалась?       Даже не сопротивляясь, сурово выдавливаю скорее для приличия:       — Мне нужно в магазин за пирожками с повидлом.       Снег продолжает падать плотной завесой всю дорогу до двери, звучно чавкает слякотью под ногами.       — О, бедняжка, — говорит со вздохом, продолжая тянуть меня за руку выше локтя, — не в семь же утра! Приличные люди в такое время даже не курят.       — С тобой покуришь, — тихо бурчу в воротник.       Поднимаяясь в лифте, все восемь этажей, не шелохнувшись, смотрю на отражение своего бледного лица и выбившихся из-под шапки светлых волос, размышляя о том, что, в конце-то концов, она могла бы заявиться сразу в спальню, а не давить своим неизбежным присутствием в тесной кабинке.       Двери открываются снова и снова, сумка с глухим стуком падает на пол, я нехотя стягиваю парку и, словно не своими ногами, двигаюсь в комнату, чтобы обнаружить её сидящей на подоконнике, бесцеремонно потеснив единственный фикус. Зачем-то закрываюсь на замок, будто бы так безопасней, будто бы самое страшное не остаётся со мной. Или скорее, думаю с мрачным смешком, в тщетной попытке скрыть от невесть кого, как низко я пала.       Лина картинно закидывает ногу на ногу, и я уже начинаю жалеть, что попросила у неё какой-то там телефон. Могла же, как простая смертная, поработать несколько месяцев. Она внимательно следит за моими действиями.       — Поработаешь, — говорит нарочито участливо, — по облегчённой программе. Не жалко гнуть спинку?       — В том-то и дело, что жалко, крёстная феечка, — не без ехидства говорю я, а она даже бровью не ведёт.       Нерешительно делаю шаг вперёд. После того, как это дьявольское отродье заставило есть с ней пиццу с креветками, ананасами и опятами с этими мерзкими маленькими ножками, я уже не знаю, каких извращений от неё ожидать. Лучше бы просто потрахались.       — Иди сюда, — говорит, устраиваясь поудобней. — Сними с меня обувь.       Я опускаюсь на одно колено и, глядя снизу вверх, тянусь к молнии на её высоких сапогах на шнуровке. Песок в часах уже течёт, и я почти решаюсь потянуть время. Лина смотрит испытующе, будто полагает, что я должна разгадать какую-то загадку — кроссворд для людей от шестидесяти лет, чтоб её. Я обхватываю её голень, чтобы было удобнее стягивать обувь, а она слабо бьёт меня по руке, заставив зашипеть.       — Разве я просила меня лапать?       — Вспомню эти слова, когда попросишь, — огрызаюсь, отбрысывая в сторону злосчастный сапог и тянусь ко второму.       — Не зарывайся.       Очередной сапог летит куда подальше, но я не стремлюсь выпрямиться, выплёвываю с вызовом:       — А не то что?       Она хмуро щурится, разминая кисти.       — Вставай.       Я отступаю. Она ловко спрыгивает с подоконника на фоне слабо подступающего восхода и размещается на краю кровати.       — Что бы такое тебе приказать? — задумчиво стучит по губе кончиком пальца, будто не шла сюда с конкретным планом. Я закатываю глаза, переминаясь с ноги на ногу. — Ты так тепло одета. Тебе не жарко?       — Спасибо за заботу.       — Нет, ты не поняла, — заявляет твёрже своим идеально командным голосом, от которого мурашки по коже. — Разденься под музыку. Дай телефон!       Поспешно роется в списке, а потом кивает, когда из динамика выхаркиваются первые звуки. Всё бы ничего, но что я должна изображать под сомнительные хиты русской эстрады? Ей же ещё хватило ума включить трек с народными мотивами. Хотя у них-то в аду, вероятно, только такое и можно — интересно, на каком кругу ставят сей дивный плейлист? Явно не на девятом, раз уж мы ещё не дошли до Егора Крида с песней про беременность — надо всё-таки исправляться, чтобы после смерти туда не загреметь.       — Ты серьёзно?       — Слишком сложно для тебя, душа моя? — сокрушается.       — Почему бы тебе не включить нормальную музыку для стриптиза?       Теперь уже она закатывает глаза и переключает на песню Анны Асти. Боже, помоги мне, грешной, я больше так не буду, стану хорошей, начну заниматься благотворительностью: спасать детей-сирот от перспективы оказаться в моей семье и давать бомжам копеечки на алкашку, честно-честно!       На словах про новую девчонку я, выгнувшись в позвоночнике в робкой надежде, что тот не ответит весёлым хрустом, взмахиваю рукой и хватаюсь за край толстовки, чтобы стянуть через голову, оставаясь в белой футболке с потёртой картинкой, затем, собрав все свои отсутствующие навыки соблазнительницы, веду кистью вниз по груди, покачивая бёдрами. Хотела бы я заставить эту нахалку потерять сознание от восторга, наблюдая за мной. Знала бы заранее, что такое дело, надела бы кружевные трусы.       С началом припева я позволяю ненужной тряпке улететь куда-то в стену, открывая вид на бежевое бельё с мелким рисунком кексиков. Замечаю, как она шумно тянет из трубочки ягодный сок, чуть откинувшись назад, опираясь свободной рукой на постель. Я расстегиваю джинсы, постепенно входя во вкус. У меня определённо есть талант: ни разу не оступиться и не полететь в стену головой всё-таки не каждая сможет. Вот эта точно бы не осилила.       — Ты самая бездарная в мире стриптизёрша, знаешь? — издевается.       Плотная ткань падает на пол. Я, не жалея, пинаю штаны в сторону.       — Тогда зачем ты пялишься?       Она пожимает плечами, допивая коробку, и опирается на кровать уже на обе руки.       — Очищаю карму духовными страданиями. Глядишь, нимб засветится.       Я тихо фыркаю и снова опускаюсь на пол, широко разводя колени, выгибаюсь вперёд и веду рукой вниз по шее. Кто бы подсказал, как сексуально снять носки — нормальные стриптизёрши их вообще носят? А они не болеют потом простудой? Взмахиваю волосами, веду плечами, пытаясь прикинуть, стоит ли бросаться на пол в недоотжиманиях. И вдруг — не понимаю, как так получается, что я оказываюсь лежащей на спине с согнутой ногой и нависшней надо мной мучительницей. Дыхание замирает в горле, сердце снова заходится. Приподнимаюсь на локтях, лицом к лицу.       — Не хочешь выжать трусы? — едва ли до конца соображаю, что вообще шепчу чуть дрогнувшим голосом — звуковая плата, что ли, поломалась?       Лина невесомо касается лопатки правой рукой и подцепляет застёжку бюстгальтера, но так и не расстёгивает. Одна лямка сама упала с моего плеча. Лина вцепляется в мою талию жёсткими пальцами, опускаясь к кромке трусов. Ноги хочется отчего-то свести, но нависшее надо мной тело ужасно мешает. Усмехается, наклонившись к уху:       — А ты?       — Не понимаю, о чём ты, — пытаюсь сказать со всей возможной невозмутимостью.       Когда вообще стихла музыка? И какой был вопрос?       Она сжимает мои бёдра, опрокидывая на пол, вынуждая обхватить её ногами. От неожиданности я не успеваю среагировать и бьюсь затылком. Кривлюсь:       — Было обязательно протирать мною пол?       Конечно, эта самая аккуратная женщина в мире мне не ответит. Расстёгнутый ремешок её куртки щекочет живот. Я не знаю, должна ли… Лина почти касается губами моих губ.       — И что нам с этим делать? — спрашивает с таким видом, будто пытается рассмотреть бактерию под микроскопом, а не уложила на лопатки голую девушку. Давай в нарды поиграем, я не знаю. Ситуация отчего-то заставляет напрячься. Не понимаю, какого ответа она ожидает. — Правда или действие?       — Что? — удивляюсь. Нам по десять лет?       — Ты слышала.       Я забываю выдохнуть.       — Допустим, правда.       — Хочешь меня… поцеловать? — говорит она будто бы между прочим.       Нет, нет, нет и ещё раз нет! В гробу я видала её и её вопросы! Или даже не в гробу, а в ближайшем мусорном баке или дырявой авоське столетней бабки!       Смирение приходит быстро. Даже слишком, я бы сказала. Если совру, будет хуже, я её знаю.       — Может, немножко, — пытаюсь вежливо улыбнуться с видом кандидатки на собеседовании, которая пытается отвертеться от задания продать ручку.       Лина хитро-угрожающе щурится:       — Совсем чуть-чуть?       Затем она вновь оказывается на ногах, чтобы повесить куртку на спинку стула, оставшись в коротком топе, — интересно, трусы у неё тоже чёрные? — и направляет меня к подоконнику, заставляя сесть в том месте, которое совсем недавно занимала она сама. Я мимо воли ёжусь от неприятной стужи стекла за спиной, всё ещё не понимая, к чему она. Надеюсь, из окна не выкинет. Не настолько же плохо я исполняла?       Её лицо замирает от меня на расстоянии нескольких вдохов, а я забываю втягивать воздух, потому что вижу серьёзность в её чертах. На краю сознания мелькает смутная мысль, что покупку новенького смартфона я уже отработала.       Пальцы сами зарываются ей в волосы, когда Лина наклоняется меня поцеловать, и… о! Боже! Мать честная! Копать-хоронить! Какой позор! От кого-то вроде неё я ожидала более высокого уровня навыков — они что, не сосутся там у себя? Хотя под адское музыкальное сопровождение я бы тоже не стала. Но, какой бы неумёхой она ни была, мне слишком хорошо, чтобы хотя бы попытаться выдать едкий комментарий, и мозг слишком плавится вслед за кожей.       Лина кладёт обжигающую левую руку на моё бедро, и я почти готова…       Скулить, как жалкая псина, когда она резко отстраняется, пошатнувшись, пятится назад. Её руки дрожат, но Лина делает глубокий вдох и возвращает себе непоколебимость.       Вот зараза.       — Это даже больше, чем мне предлагали попробовать, — выдыхает она и бормочет скорее себе: — Скажу психологине, что её нелепая терапия с обсуждением детских травм никуда не годится, я сама справилась. Надо будет потом закрепить.       От молотом упавшего на головушку шока я даже забыла, что меня обломали в самый неподходящий момент. Тело всё ещё горело. Я действительно услышала то, что услышала? Просто дикость. Я бы обязательно упала от эмоций, если бы не сидела.       Не успеваю собрать мысли в кучку и что-нибудь выдавить.       — Ты хорошо поработала, даже тянет на два, — как ни в чём не бывало, говорит Лина, надевая куртку, а потом командует на случай, если мне не дошло: — Загадай желание.       Вцепившись в край подоконника, я пытаюсь заставить чуть не взорвавшийся мозг выдать что-то приличное, а не думать о том, что я хочу…       Желания всегда нужно озвучивать с умом, не так легко ведь выполнять её приказы. Кто знает, что ещё она решит выдать в следующий раз? Оно должно того стоить.       Лина испытующе смотрит, начиная терять терпение.       К счастью, удаётся вспомнить о самом важном.       — Купи пирожки.