Хозяйка ада

Утро не пришло внезапно, не объявило о себе ни криком петуха, ни первым лучом солнца. Оно просочилось в сознание Лиры, как медленная, смолистая волна, поднимающаяся со дна беспамятства. Сначала не было даже боли — лишь тотальная, вселенская усталость, пропитавшая каждую мышцу, каждую косточку, каждый нерв. Её тело казалось не её собственным, а чужим, тяжёлым, словно отлитым из холодного свинца и обёрнутым в вату. Она лежала на чём-то невероятно мягком, утопая в этой мягкости, и даже веки были слишком тяжёлыми, чтобы поднять. Через полупрозрачную пелену дрёмы она ощутила свет. Неяркий, рассеянный, но тёплый и золотистый, льющийся сверху. Он ласкал закрытые веки, обещая не день, а какое-то вечное, спокойное сияние. Лира заставила себя открыть глаза. Ресницы разлепились с трудом. Потолок был не каменным сводом, а чем-то невероятным. Он парил высоко над ней, и казалось, был соткан не из камня, а из живой, тёплой яшмы цвета мёда и заката. В самой его толще мерцали и переливались крошечные, самоцветные прожилки — малахитовые, лазуритовые, аметистовые. Они светились изнутри собственным, приглушённым светом, создавая иллюзию звёздного неба в тропическую ночь или сокровищницы какого-то сказочного великана. Лира несколько минут просто лежала и смотрела вверх, пытаясь осмыслить это чудовищное несоответствие: вчера — адское насилие, грубость, боль; сегодня — эта почти божественная, умиротворяющая красота. Она медленно, с тихим стоном, приподнялась на локтях. Простыни под ней были не из хлопка или шёлка, а из чего-то, что напоминало лепестки самого редкого цветка — прохладные, невероятно гладкие, и в то же время упругие. Они приятно холодили воспалённую кожу. Комната. Это была именно комната, а не пещера. Большая, даже величественная, но выдержанная в поразительно сдержанных, почти аскетичных тонах. Стены были сложены из блоков тёплого песчаного камня, отполированных до зеркальной гладкости, без единого шва или стыка, будто выточены из цельной глыбы. Вдоль дальней стены тянулась аркада из трёх огромных арок. Но вместо стёкол их закрывало нечто поразительное: прозрачный, но не стеклянный, а живой минерал, постоянно переливавшийся всеми оттенками опала — от молочно-белого до глубокого сиреневого и зелёного. За этим минеральным «стеклом» клубился мягкий, серебристый, вечный туман, скрывающий всё, что было снаружи, создавая ощущение, что комната висит в облаках или в самом сердце светящейся туманности. В комнате были зоны. Зона отдыха с низкими, почти приземистыми диванами, утопавшими в десятках, сотнях подушек. Подушки были сшиты из бархата всех оттенков вина — от цвета бургундского до почти чёрного, и из тяжёлого, матового шёлка цвета старого золота и тёмной бронзы. Рядом стоял массивный, резной стол из эбенового дерева, настолько тёмного, что он казался провалом в пространстве. Его поверхность была инкрустирована сложными абстрактными узорами из перламутра, который мерцал тусклым, призрачным светом. Полки вдоль стен пока стояли пустые. В углу, за изящной ширмой из чёрного дерева с ажурной резьбой (на ней были изображены какие-то мифические, переплетающиеся существа), угадывалась огромная, овальная чаша для омовения, высеченная из того же переливающегося минерала, что и окна. Всё дышало роскошью. Но это была не удушающая, агрессивная роскошь главного зала, а спокойная, утончённая, почти интеллектуальная. Здесь было тихо. И чисто. И красиво. И эта красота, это спокойствие были настолько чудовищно чужды вчерашнему кошмару из плоти, пота, слёз и семени, что у Лиры закружилась голова. Её охватила тошнотворная дизориентация, чувство, будто её разум разорван на две части, которые никак не могут сойтись. Где я? — пронеслось первое, детское, наивное в своей простоте. И тут же память обрушилась лавиной. Не образы сначала, а ощущения. Жар его тела, обжигающий её спину. Хриплое, влажное дыхание в ухе, от которого по спине бежали мурашки ужаса. Острая, разрывающая боль от укуса на шее — и тот невыносимый, постыдный всплеск наслаждения, который за ней последовал. Давящая, нечеловеческая тяжесть, пригвождающая её к простыням. Её собственные голоса — не один, а будто несколько: один визжал от боли, другой хрипел от насильственного удовольствия, третий беззвучно кричал от стыда. И его хвост… скользкий, мускулистый, живой, проникающий в неё, двигающийся внутри с чудовищной, интимной настойчивостью… Лира втянула воздух со свистящим, судорожным звуком и инстинктивно схватилась за низ живота. Острой боли не было, лишь глухая, ноющая, постоянная ломота, как после жесточайшей тренировки или тяжёлой болезни. Напоминание. Физическое свидетельство того, что всё это было реальностью, а не самым страшным кошмаром. Дрожащими, холодными пальцами она потянулась к шее, к месту чуть ниже ключицы. Кожа там на ощупь была гладкой, без шрама, без корки. Но едва подушечки пальцев коснулись её, место вспыхнуло. Не болью, а странным, тёплым, почти живым покалыванием, как будто под кожей спал крошечный электрический угорь, и её прикосновение его разбудило. И вместе с покалыванием в сознание хлынули не просто картинки, а полный, многогранный сенсорный пакет: жгучая смесь боли и экстаза, солоноватый вкус её собственной крови на его губах, чувство, как его сущность — холодная, темная, сладкая — вливается в неё вместе с укусом, проникая в вены, в самое сердце… Ужас, острый и леденящий, сжал её горло, перехватил дыхание. Она зажмурилась, пытаясь отогнать видения, но они въелись не только в память, а в саму плоть, в нервные окончания, в ДНК, так ей казалось. Она откинула лёгкое, струящееся покрывало из серебристой ткани, тонкой, как паутина. Тело было чистым. Изумительно, до противоестественности чистым. Ни следов его семени, липкого и жгучего, ни запаха пота, страха и грубого секса, который, казалось, должен был пропитать её насквозь, въесться в поры. Только синяки и засосы. Целая топографическая карта жестокости, нанесённая на её тёплую, шоколадную кожу. Они цвели всеми цветами радуги насилия: в центрах — тёмно-багровые, почти чёрные, затем переходили в сине-лиловые, по краям — уже жёлто-зелёные, как гниющие листья. Отпечатки его пальцев на бёдрах и ягодицах. И пылающая, пульсирующая тёплым светом метка на шее, сложный узор, похожий на корону из чёрных шипов, опутанных пламенем. И больше ничего. Она была абсолютно нагой под этим эфирным покрывалом. Прежде чем она успела осмыслить этот факт, собрать разлетевшиеся осколки своего «я» или хотя бы попытаться встать на дрожащие ноги, дверь в комнату — массивная, из тёмного дерева, почти незаметная в стене — бесшумно отъехала в сторону. Вошли те двое. Крылатая и сиреневая. Но сегодня они были не безликими тенями, не суровыми тюремщицами в откровенных лоскутах. Они предстали в новом свете — как дамы. Высокомерные, безупречные, смертельно опасные и ослепительно красивые в своей неестественности. Мелисса, крылатая, была облачена в нечто среднее между броневым корсетом и произведением искусства. Материал напоминал лакированную кожу гигантской чёрной змеи, но был упругим и блестел глухим, бархатным блеском. Конструкция облегала её торс, подчёркивая и одновременно защищая, оставляя открытыми бока, где проступали рёбра, и всю спину, к которой прикреплялись сложенные, кожистые крылья. От узкого пояса, украшенного застёжкой в виде стилизованной змеиной головы, спускались десятки тонких, гибких, подвижных лент из той же кожи, расшитые крошечными, мерцающими зелёными чешуйками. При малейшем движении они шелестели, как листва на ветру. Её серебряные волосы были убраны в сложный, строгий узел, открывавший длинную, бледную шею и острые уши. Змеиные глаза с вертикальными зрачками смотрели оценивающе, холодно. Шейла, сиреневая, казалась воплощённым дымом и иллюзией. Её платье было сделано из ткани-хамелеона. В покое оно было дымчато-серым, почти прозрачным, но когда она дышала или двигалась, по нему пробегали волны цвета: глубокий аметистовый, цвет грозового неба, чернильный, цвет увядающей орхидеи. Платье облегало её фигуру, как вторая кожа, но не грубо — оно струилось. Глубокий V-образный вырез спереди был дерзким, но не пошлым, а длинные, до пола разрезы по бокам открывали её длинные, идеальные ноги с сиреневым отливом кожи при каждом шаге. Дым, струившийся у неё из макушки, сегодня был не просто облаком, а принимал причудливые, изящные формы — то короны, то нимба, то просто извивающихся лент. Их лица, обычно выражавшие ледяное равнодушие или насмешливую снисходительность, сейчас были откровенно удивлёнными. Даже потрясёнными. Это был не тот испуг, который вызывает угроза, а изумление перед необъяснимым явлением. – Ты проснулась, – констатировала Шейла. Её голос, похожий на шелест горячего пепла по камню, звучал тихо, почти с опаской. – И ты… в сознании. Полном. Это… необычно. – Мы ожидали найти здесь либо сходящую с ума истеричку, рвущую на себе волосы и верещащую, либо овощ, – добавила Мелисса. Её змеиные глаза, лишённые век, не мигая, изучали Лиру, скользя по каждому синяку, останавливаясь на метке, сканируя выражение её лица, будто пытаясь найти трещины в фасаде, признаки надвигающегося срыва. – Так было со всеми, кого Владыка забирал лично… для своих особых целей. Особенно после первой ночи. Обычно они либо катались в собственных экскрементах, выцарапывая себе глаза ногтями, либо лежали, уставившись в одну точку на потолке, не реагируя ни на свет, ни на звук, ни на прикосновение. Мышечная память, рефлексы — возможно. Но личность, разум, воля… это испарялось. Ты же… просто лежишь и осматриваешь потолок. И в глазах у тебя… расчёт. Лира медленно, преодолевая сопротивление собственных мышц, села, подтянув серебристое покрывало к подбородку. Движения давались с трудом, каждое было маленькой победой над болью и слабостью. Она заставила свой голос звучать ровно, без дрожи, хотя внутри всё было сжато в холодный, мелко дрожащий комок страха и стыда. – А какой в этом смысл? Паниковать? Рыдать? – она сделала паузу, собирая воедино мысли, которые только сейчас, глядя в их удивлённые лица, обрели форму. – Вы сами сказали — пока он заинтересован, я жива. Истерика, слёзы, бессильная ярость… ему это быстро наскучит. Это то, чего он подсознательно ждёт от испуганного животного, от добычи. Я… – она замолчала, подбирая слова, которые казались верными в этой новой, безумной реальности. – Я поняла это там, в зале, во время танца. Он не человек. Его психология, его мотивация, его «удовольствие»… оно другого порядка. С ним не сработают человеческие эмоции, мольбы, угрозы, попытки вызвать жалость. Он хищник высшего порядка. Умный, изощрённый, скучающий. И ему, кажется, нужна… добыча, которая сопротивляется по-умному. Которая не просто бьётся в клетке, а изучает прутья, привычки хозяина, расписание кормёжки. Или… – она выдохнула, и в выдохе прозвучала вся её усталость, – или вообще перестаёт сопротивляться и начинает играть в его игру, пытаясь изменить правила изнутри. Даже если это иллюзия. Демонессы переглянулись. Молчание повисло в воздухе, густое и значимое. В их взгляде мелькнуло нечто большее, чем простое удивление. Что-то вроде старого, почти забытого, похороненного под слоями цинизма и боли уважения. И тень той самой печали, которую Лира уловила вчера. – Мудро, – наконец произнесла Мелисса, и в её голосе не было ни капли привычной насмешки или снисхождения. Была констатация факта. – Бесполезно, вероятно, в долгосрочной перспективе. Но чертовски мудро и хладнокровно для смертной, только что пережившей ночь с Владыкой Похоти в его… наименее сдержанном настроении. Значит, с тобой можно говорить. И, что важнее, ты можешь слушать. И понимать. Они представились официально, как будто до этого момента она не была достойна даже их имён. Крылатую звали Мелисса. Сиреневую — Шейла. Они были не просто прислугой или надсмотрщицами. Они были чем-то вроде старших управляющих, правой и левой рукой Азариэля в ежедневных делах «Чаши Наслаждений». Они следили за порядком, за поставками, за «персоналом», решали мелкие конфликты, докладывали Владыке о доходах и проблемах. – Владыка Азариэль определил твоё место в иерархии, – начала Шейла, её дымчатые «волосы» слегка заклубились, приняв форму короны. – Ты не будешь одной из рядовых обитательниц лож. Не будешь обслуживать гостей в общем зале. По крайней мере, не в том объёме, как мы. Твоя печать… – она кивнула на шею Лиры, — она меняет всё. Она — не только знак собственности. Это знак неприкосновенности. Табу, наложенное лично им. Даже самый могущественный, самый наглый архидемон не рискнёт нарушить его. Это вопрос не только силы, но и… этикета, статуса. Ты будешь администратором его заведения. И… костюмером. Судя по твоему вчерашнему… представлению, у тебя есть талант к превращению ткани в оружие и плоти — в спектакль. Лира ощутила слабый, призрачный, почти болезненный толчок где-то глубоко в груди, под грудной клеткой. Костюмер? Здесь, в этом аду извращённых удовольствий? Создавать наряды для… этого? Для этих представлений, которые она только что мельком увидела и которые внушали ей леденящий ужас? Ирония судьбы была столь горькой, что она чуть не рассмеялась — коротким, истеричным, беззвучным смехом. – Ткани, материалы, инструменты — всё, что захочешь, ты получишь, – продолжила Мелисса, и в её голосе, к удивлению Лиры, прозвучала нотка почти что зависти. – У Владыки есть доступ к ресурсам сотен миров, к артефактам и материалам, о которых твои земные портные и ткачи не смели и мечтать. Шёлк, сотканный лунными пауками в запретных садах Гекаты, такой тонкий, что его можно продеть в игольное ушко, и такой прочный, что им можно остановить клинок. Кожа, выделанная из молодых драконьих крыльев, прочная, как сталь, и невесомая, как облако. Бархат, вытканный не из нитей, а из сплетённых между собой теней и забытых желаний — он поглощает свет и отдаёт его обратно в виде тепла. Парча, мерцающая холодным светом далёких, мёртвых звёзд. Нити из застывшего света лунных дорожек. Назови — и оно появится в твоей мастерской. У него обширная… коллекция. Лира кивнула, заставляя свой мозг переключиться с эмоций на логику, на детали. Административные, бюрократические мелочи были якорем в этом хаосе, чем-то понятным, земным, за что можно было уцепиться. – А обязанности? Конкретно. Что именно входит в «администрацию»? Шейла загибала тонкие, изящные пальцы с длинными, отполированными до фиолетового блеска ногтями. – Первое: контроль за девушками. За всеми пятьюдесятью тремя. Их настроение, физическое состояние, готовность к работе, отсутствие болезней или… психических отклонений, мешающих работе. Ты — старшая среди них по статусу, данному непосредственно Владыкой. Их расписание, их смены, их… специализация, их совместимость с определёнными типами гостей — всё это теперь под твоим началом. Тебе подчиняются. Твои приказы, касающиеся работы, — закон. Второе: работа с гостями. Не личная, нет, – она снова указала на шею Лиры. – Это табу. Но ты должна будешь присутствовать в общих залах, встречать важных гостей, вести светские (или не очень) беседы, выяснять… их глубинные вкусы. Не просто «мне нравятся блондинки». А самые сокровенные, самые тёмные, самые стыдные желания, которые они сами себе боятся признать. Фантазии, о которых они шепчутся только со своей тьмой. И третье: создание образов. Ты будешь одевать, гримировать, превращать каждую из нас в идеальное, сшитое на заказ воплощение мечты конкретного гостя. Чтобы они были не просто доступными телами, а самыми желанными, единственными в своём роде, живыми воплощениями их самых извращённых грёз. Чтобы гости возвращались снова и снова, оставляя здесь не только монеты и магические артефакты, но и кусочки своей души, своей энергии, своей силы. Это наша валюта высшего порядка. Наше топливо. И наша… защита, пока мы полезны. Лира мысленно составила список. Администратор. Психолог. Стилист-визионер. Художник по костюмам для инфернального театра. Постановщик извращённых, персонализированных спектаклей. Всё в одном лице. В самом сердце ада. Задача была титанической, чудовищной… и в своём роде грандиозной. – А если… желание гостя выходит за рамки разумного? – осторожно спросила она, хотя уже догадывалась об ответе, но нуждалась в его подтверждении. – Если оно наносит реальный, непоправимый физический вред? Если оно унижает не просто эстетически, а… ломает личность, душу? Мелисса усмехнулась, коротко и беззвучно. В этой усмешке не было ни веселья, ни злобы, ни цинизма. Только холодная, многовековая, выстраданная констатация неоспоримого факта. – Милая, здесь нет «рамок». Нет «разумного». Здесь есть только воля Владыки и платёжеспособность гостя. Границы определяются лишь выносливостью материала и стоимостью его замены. Твоя задача — не судить, не морализировать, не пытаться быть совестью этого места. Его здесь нет. Твоя задача — удовлетворить. Любую прихоть. Любую, самую чудовищную, самую немыслимую фантазию, которую гость сможет сформулировать (или которую ты сможешь у него выведать). Наша плоть, наши души, наши способности, наши страдания — это инструменты. Расходные материалы. Иногда инструменты ломаются. – Она пожала худыми, но сильными плечами, и за её спиной шевельнулись сложенные крылья, издав тихий, кожистый шорох. – Новые всегда найдутся. Из глубин Подземного Царства, с других кругов, из захваченных миров, из купленных на аукционах душ. Цепочка поставок никогда не прерывается. Твоя забота — чтобы текущий «инвентарь» служил дольше и приносил больше прибыли. Вот и вся твоя этика. Они принесли ей еду. Не на простом подносе, а на огромном блюде из чеканного серебра, инкрустированного пластинами обсидиана, которые впитывали свет и казались окнами в ничто. На нём дымилось что-то, отдалённо напоминающее жаркое — нежное, тающее во рту мясо неведомого существа, с овощами и кореньями невиданных форм, источавшими божественный, сложный аромат. Рядом лежали фрукты: шары, мерцавшие изнутри мягким розовым светом, будто в них были заключены крошечные закаты; спиральные, похожие на застывшее малиновое электричество ягоды, от которых во рту возникало ощущение лёгкого, приятного покалывания; груши с кожурой, переливавшейся, как крыло тропического жука, всеми цветами радуги. Стоял кувшин из того же переливающегося, опалового минерала, наполненный водой такой чистоты и прохлады, что, казалось, она была дистиллированной из слёз горных нимф, с едва уловимым, свежим вкусом полыни и чего-то ещё… магического, заряжающего силой. Еда была на удивление человеческой, адаптированной под её вкусы, и невероятно, почти болезненно вкусной. Каждый кусочек был напоминанием о том, что такое нормальность, и одновременно — её извращённой пародией. Пока Лира ела маленькими, осторожными глотками, демонессы молча наблюдали, стоя у двери, как изваяния, воплощённое терпение и бесстрастие. Потом Шейла сказала: – Когда закончишь и почувствуешь в себе силы встать, позови. Начнём знакомство с хозяйством. С нашим… миром. Силы. Лира нашла их где-то в глубине, в том самом холодном, твёрдом, не сломленном до конца ядре, что осталось от неё после ночи. Она поднялась. Ноги дрожали, как у новорождённого жеребёнка, но держали. Каждый шаг отдавался ноющей болью в мышцах таза и бёдер. Она подошла к большому, резному шкафу из тёмного, пахнущего сандалом и кедром дерева, стоявшему у стены. Внутри висели наряды. Десятки. Все они без исключения были созданы для соблазна, но в разной степени изощрённости. Некоторые представляли собой просто струящиеся лоскуты полупрозрачной ткани, другие — сложные, почти архитектурные конструкции из кожи, металла и цепей, третьи — невесомые, ажурные сети из чёрного кружева и жемчуга. Многие были откровенно прозрачными, другие лишь намёком на прикрытие. Она с усилием отогнала внезапно нахлынувшую память о вчерашнем «творчестве» — о тех слоях, что она сшила из отчаяния и ярости для своего танца. Это был другой мир. Другая Лира. Та казалась ей теперь невероятно далёкой, почти наивной. Она выбрала наименее вызывающий, на её взгляд, комплект. Широкие шаровары из струящегося, как вода, тёмно-синего шёлка, расшитые по низу тончайшей серебряной нитью, образующей узор, похожий на морские волны. И длинную тунику из более плотного, матового, молочного шёлка, с длинными, закрывающими кисти рукавами и высоким, почти монашеским воротом, который, как она отчаянно надеялась, сможет скрыть пылающую метку. Однако туника была коварно разрезана по бокам от самых подмышек до бёдер, и когда она сделала пробный шаг, полы расходились, обнажая ногу в шароварах и кожу бедра почти до таза. Компромисс. Прикрыто, но не полностью. Защита, но с неизбежным, встроенным в саму структуру намёком. Уже стиль. Уже стратегия. Она позвала. Экскурсия началась. Бордель Азариэля носил изысканное, двусмысленное название «Чаша Наслаждений». Но это был не просто дом терпимости. Это был целый автономный мир, многоуровневый город-улей, высеченный в гигантской, естественной подземной полости, висящей, как пузырь, в скальных породах где-то над (или под?) вечным, бурлящим морем лавы. Её апартаменты, как выяснилось, находились на самом верхнем, «привилегированном» уровне, своего рода пентхаусе, соседствующим с личными покоями самого Владыки. Отсюда, через те самые магические окна в хорошую погоду (если такое понятие здесь вообще существовало), должен был открываться вид на бескрайнее пространство комплекса, уходящее вниз, в багровую, подсвеченную тысячами огней полутьму. Сегодня, однако, был «туман». Уровнем ниже располагались общие помещения: главный зал для танцев и пиров, напоминавший оперный театр, утыканный ложами, балконами и галереями; более интимные, курительные гостиные с низкими диванами, курильницами, извивающимися, как змеи, фонтанами, из которых струилась не вода, а парфюмированный, дурманящий пар; комнаты для игр — азартных (кости из костей грешников, карты из натянутой кожи) и иных, где ставкой были не монеты, а ощущения, воспоминания, фрагменты личности. Ещё ниже — бесконечные, похожие на лабиринт, слабо освещённые коридоры с сотнями, тысячами одинаковых, немых дверей. Личные комнаты. Места, где происходила основная «работа», приватные действа, ради которых гости и приходили сюда. Мелисса и Шейла вели её без прикрас, без попыток смягчить удар, подготовить. Они были похожи на суровых, безэмоциональных экскурсоводов в музее натуралистичных ужасов, где все экспонаты были живыми. Они подводили её к слегка приоткрытым дверям, и Лира видела сцены, от которых кровь стыла в жилах, а желудок сжимался в тугой, болезненный узел. В одной комнате девушку с кожей цвета лунного перламутра и тонкими, ветвистыми рожками на висках, словно у молодого оленя, подвесили в сложной, геометрически совершенной, почти математически красивой паутине из чёрных, глянцевых шёлковых верёвок. Она висела в позе, одновременно неудобной и невероятно эстетичной, как живая картина. Демон с щупальцами вместо рук и глазами, похожими на тёмные озёра, медленно, с наслаждением, водил по её телу кисточкой, смоченной в каком-то маслянистом, блестящем составе, оставляя за собой сложные, переливающиеся узоры. Девушка была абсолютно неподвижна, её глаза были закрыты, на лице — выражение глубокого, почти трансового покоя. - Шибари. Искусство бондажа с элементами медитации и энергетического контроля. Очень популярно у демонов-эстетов и магов, ищущих новые формы концентрации, — равнодушно, как гид, пояснила Шейла. В другой комнате гостю, существу в форме гигантской, волосатой, сегментированной гусеницы с человеческим, но невероятно старым и морщинистым лицом, прислуживали на коленях три демонессы. Он изрыгал из своего беззубого рта струю густой, золотистой, искрящейся, как жидкое золото с блёстками, жидкости. Девушки, с блаженными, пустыми улыбками на лицах, ловили капли губами, облизывали их с себя и друг с друга, их тела уже были покрыты этим блестящим налётом. В комнате стоял сладковато-приторный, опьяняющий запах. - Золотой дождь. Очень дорогое, эксклюзивное удовольствие. Его… экскременты, прошедшие магическую ферментацию, содержат концентрированные частички чистой, необработанной маны. Для некоторых видов существ — мощнейший афродизиак, наркотик и источник магической силы одновременно, — отметила Мелисса, её тонкий нос чуть сморщился от едва уловимого, профессионального отвращения. - Клиент платит за процесс не деньгами, а годами жизни, которые мы потом… изымаем. В третьей комнате, откуда доносились хлюпающие, чавкающие, булькающие звуки и приглушённые, надрывные, полные унижения рыдания, происходило нечто, что Лира отказалась даже осмысливать, не то что разглядывать. Запах, однако, был красноречивее любых слов — сладковато-гнилостный, тяжёлый, животный. Она резко отвернулась, прижав ладонь ко рту, чувствуя, как слюна обильно наполняет рот, предвещая неудержимую рвоту. – Как вы можете… – начала она, бледнея, цепляясь за холодный косяк двери, чтобы не упасть в обморок, — как вы можете это выносить? День за днём? – Забей, – резко, почти грубо оборвала её Шейла. Её дымчатые волосы заклубились агрессивно, приняв форму шипастой короны. – Это не твоя участь. Запомни это раз и навсегда. Забей это в свою башку гвоздями. Твоя печать — твоя единственная и абсолютная защита. Ни один гость, даже самый могущественный, даже самый безумный архидемон, не рискнёт тронуть ту, что помечена самим Азариэлем. Это не просто нарушение правил — это вызов ему лично. А с ним шутки плохи даже для князей других кругов. Твоя участь — только он. Только его внимание, его милость, его… причуды. А наша… – она махнула рукой, охватывая жестом весь бесконечный, тёмный коридор со всеми его немыми дверями, за которыми копошились кошмары, — наша участь — это то, что ты видишь, слышишь и чуешь сейчас. И будет видеть, слышать и чуять каждый день, пока не сломаешься окончательно или пока тебя не заменят. Ты не можешь это изменить. Не пытайся. Не трать на это силы. Твоя задача — сделать так, чтобы этот конвейер работал с максимальной эффективностью, гладко и приносил максимальную выгоду. И… по возможности, минимизировал «поломки». Вот и вся твоя гуманность. Вся твоя ответственность. «Поломки». Так они цинично, технически называли девушек, которые ломались — физически, необратимо (потеря конечностей, органов, способности к восстановлению), или психически, теряя связь с реальностью, впадая в кататонию или неконтролируемую агрессию. Их уносили тихо, по ночам, завёрнутыми в простыни, иногда ещё дышащими, иногда уже нет. Лира не спрашивала куда. Боялась услышать ответ. Но в глазах Мелиссы, когда та говорила об этом, мелькало что-то тяжёлое и тёмное, что говорило о том, что конец у «поломок» был не из приятных. Затем её привели в главные гардеробные, или, вернее, в склады реквизита. И здесь её ждал новый шок, на этот раз профессиональный, ударивший по её дизайнерской сущности даже сильнее, чем увиденные ранее ужасы. Это были огромные, пыльные, плохо освещённые комнаты, заваленные не одеждами, а унылыми, грубыми, безвкусными лоскутами. Ткани были дешёвыми на вид, синтетическими (или их демоническим аналогом), линялыми, часто рваными. Кружева — жёсткими, колючими, штампованными. «Наряды» представляли собой примитивные конструкции из трёх ленточек и кисточки, кожаные изделия пахли плохо выделанной кожей, потом и отчаянием. Всё было направлено на одно — быстрое, максимально эффективное обнажение, устранение любых преград между гостем и желаемым. Никакой тайны, загадки, игры, соблазна ума или воображения. Только плоть. Доступная, простая, грубая, обесцененная плоть. – Это… это всё? – пробормотала Лира, касаясь пальцем безвкусного, линялого бардового корсета, который явно видел лучшие дни (и, судя по пятнам, не самых лучших владельцев). – А что ещё нужно? – искренне, с некоторым недоумением спросила Мелисса. – Главное — доступность и функциональность. Чем меньше времени гость тратит на прелюдии, тем больше времени на основное действие. Чем проще снять, тем лучше. Эстетика? Она в самом акте. В реакции. В боли, в наслаждении, в унижении. Одежда здесь — помеха. Лира промолчала. Но внутри, поверх тлеющего уголька страха, боли и отвращения, вспыхнула новая искра. Яркая, холодная, яростная, почти злая. Искра профессионального вызова. Не только ему, Азариэлю. Этой всей системе. Этой эстетике отчаяния, этой культуре упрощения до примитива. Если уж она обречена здесь быть, если уж ей суждено быть администратором этого борделя, то она сделает его… другим. Не лучше в моральном смысле — это было невозможно. Но другим в эстетическом. Более изощрённым, сложным, красивым в своём ужасе. Она превратит эту скотобойню в театр. А себя — в его главного художника-постановщика. --- Она принялась за работу с холодной, почти маниакальной, хирургической сосредоточенностью. Это был её якорь, её спасательный круг в море безумия, её способ не сойти с ума, сохранить хотя бы иллюзию контроля. Она превратила свой ужас, свою ярость, своё отчаяние в топливо для кипучей, почти лихорадочной деятельности. Сначала она затребовала учётные книги. Не цифровые таблицы, а толстые, тяжёлые, окованные потемневшей бронзой и сталью фолианты. Их страницы были сделаны не из бумаги, а из тонкой, гибкой, почти живой кожи странного серого оттенка, испещрённой бледными, мерцающими в темноте письменами на языках, которых она не знала. Но стоило ей коснуться страницы, как знаки начинали двигаться, перестраиваться, складываясь в понятные ей слова и цифры. Магия учёта. Она изучила список «сотрудниц». Пятьдесят три имени, пятьдесят три судьбы, пятьдесят три типа страдания. Суккубы, инкубы, полудемоны, пленённые нимфы и духи стихий, существа, у которых не было названия на человеческих языках. Она заставила себя запомнить не только имена, но и особенности, слабости, таланты: Айви — боялась темноты, но её кожа светилась в полной тьме слабым голубоватым светом; Зара — имела гипнотический, многослойный голос, могла внушать простые приказы или иллюзии; Кора — её кожа в состоянии возбуждения выделяла феромоны чистого, неразбавленного страха, что сводило с ума определённую категорию гостей-садистов; Морфей — могла менять форму в очень ограниченных пределах (цвет волос, глаз, оттенок кожи, небольшие изменения черт лица). Потом она погрузилась в книги гостей. Это была сложная, запутанная, многомерная бухгалтерия, где учитывались не только монеты (хотя и они были — странные, тёплые на ощупь слитки из неизвестных металлов, которые пульсировали, как живые), но и магические артефакты (запечатанные крики, флаконы со снами, зеркала, показывающие самые постыдные страхи), клятвы, обещания, услуги (от мелких поручений в других мирах до участия в демонических интригах), и самое ценное — фрагменты душ, квинтэссенция эмоций, сгустки чистой энергии. Она выявляла закономерности, строила в уме связи: кто из гостей приходил чаще, на что тратил больше, с кем из девушек предпочитал проводить время, какие сценарии заказывал. Она начала составлять сложную картотеку, раскладывая гостей по категориям: «эстеты-садисты» (ценили красоту страдания), «фетишисты-коллекционеры» (охотились за уникальными ощущениями и «трофеями»), «те, кто платит за унижение» (искали подтверждения своей власти, даже иллюзорной), «искатели экзотики» (жаждали нового, невиданного), «скряги, покупающие иллюзию роскоши и внимания». Через два дня, ещё слабая, всё ещё чувствуя глубокую, ноющую боль внизу живота, но уже державшаяся на ногах благодаря странной, заряжающей пище и собственной воле, она впервые вышла в общие залы в «рабочие» часы. На ней было то самое компромиссное платье, и она чувствовала на себе сотни взглядов — любопытных, оценивающих, голодных, насмешливых, злых. Она заставляла себя подходить к гостям, не опуская глаз, кланяться с тем изящным, отработанным ещё в мире людей движением, что говорило об уважении, но не подобострастии. Её голос был тихим, но чётким, лишённым заискивания или страха. – Чем можем порадовать вас сегодня, синьор? – спрашивала она демона в облике человека с козлиными ногами и глазами, полными звёздной пыли. – Ищем ли нового, особенного впечатления? Или, может, хотите продолжить знакомство с тем, что особенно понравилось в прошлый раз? Некоторые демоны отмахивались, брезгливо или просто не желая тратить время на разговоры с «прислугой», пусть и помеченной. Другие, особенно аристократичные, с длинными, тонкими пальцами и глазами, в которых плавала мудрость тысячелетий, с интересом разглядывали её, её стиль, её метку (высокий ворот не мог скрыть её свечения полностью, особенно в полумраке зала), и начинали говорить. Сначала о погоде (точнее, о колебаниях в энергетических потоках между сферами), о политике (интриги демонических дворов), а затем, исподволь, о своих… предпочтениях. Лира училась слушать не слова, а паузы между ними, интонации, считывать микродвижения ртов, усиков, щупалец, улавливать самый сокровенный, часто самый стыдный для них самих фетиш. Она стала мастером расшифровки тёмных, запутанных желаний. Она поняла, что для многих демонов физическое наслаждение было лишь оболочкой, а сутью была психологическая игра, подтверждение их власти, их уникальности, их извращённой эстетики. Одному архидемону в облике человека-скорпиона с хвостом, оканчивающимся кристаллическим жалом, нужна была не просто боль, которую он мог причинить сам, а ощущение абсолютного, хирургически точного контроля над живым, разумным существом и последующего «исцеления» — акта показного, театрального милосердия, который возносил его в собственных глазах. Лира предложила ему многоуровневый сценарий с «пленницей-воительницей из вражеского клана», которую нужно было сначала сломать изощрёнными, но красивыми пытками (специально разработанными, чтобы оставлять эстетичные шрамы), а затем нежно выходить, перевязав раны шёлковыми бинтами, кормя с ложечки — и этот переход от мучителя к спасителю, эта игра в демиурга были для него главным кайфом. Другому, демону-скряге, похожему на оживший, покрытый драгоценностями сундук с щупальцами вместо рук, доставляло удовольствие не тратить, а наблюдать, как на него тратят силы, внимание, саму сущность. Лира организовала для него изощрённое, почти балетное шоу, где семь девушек соревновались в искусстве искушения, танца и соблазнительной речи, не имея права прикоснуться к нему ни пальцем, а он, восседая на троне из слоновой кости и черного дерева, лишь указывал жестом на победительницу в конце вечера, одаривая её не монетой или артефактом, а… устным комплиментом, записью в книге почёта. И этот символический, «бесплатный» жест стоил ему в итоге дороже в энергетическом эквиваленте, чем целая ночь с самой искусной куртизанкой, потому что он покупал иллюзию своего великодушия и избранности. Постепенно, день за днём, она стала входить в доверие и к девушкам. Сначала они смотрели на неё с опаской и недоверием — помеченная самим Повелителем, ставленница, надсмотрщица в изящной одежде, пришедшая с «верхнего этажа». Но Лира вела себя не как начальница, а как… старшая сестра, дизайнер, психолог. Она спрашивала: «Тебе удобно в этом корсете? Может, подправить выточку под грудью?», «Этот гость вчера был слишком груб? Хочешь, чтобы в следующий раз его направили к кому-то другому, или подготовить для него специальный… сдерживающий сценарий?», «Как ты себя чувствуешь после сеанса с тем… гусеничным господином? Нужна ли помощь, мазь, просто поговорить?». Она незаметно подкладывала в их комнаты сладости с своего подноса (оказывалось, многие демонессы обожали земные конфеты), маленькие безделушки — красивый камень, найденный в закоулке, пёрышко от странной птицы, кусочек красивой, но ненужной для работы ткани. Она слушала их тихие, ночные жалобы и страхи, когда те заходили к ней под предлогом обсудить новый наряд или грим, и ничего не могла поделать, чтобы изменить их судьбу, но само внимание, готовность выслушать, увидеть в них не просто инструмент, а личность, было в этом жестоком месте неслыханной роскошью, глотком воды в пустыне. Её перестали называть «госпожа» или «администратор». Сначала осторожно, потом всё смелее, её стали звать просто «Лира». И в этом простом, человеческом имени, звучавшем в этих демонических коридорах, была тень чего-то, что почти походило на надежду, на крошечное, хрупкое чувство общности. И наконец, ей показали её мастерскую. Это было не помещение, а храм. Откровение. Огромное пространство под высоким, сводчатым потолком, который был не каменным, а словно сотканным из застывшего, молочного света. Стены излучали ровный, белый, без теней свет, идеальный для работы с цветом. Вдоль них стояли бесконечные стеллажи из тёмного, пахнущего древесиной дерева, пока пустые, но ждущие наполнения, как нотные строки ждут знаков. В центре — несколько огромных столов для раскроя. Они были вырезаны из цельных плит отполированного до зеркального блеска чёрного камня, в толще которого мерцали золотые и серебряные искорки, как звёзды в ночном небе. И манекены. Не безликие болванки, а точные, пугающе живые копии некоторых девушек — Мелиссы, Шейлы, Айви, Зары. Они были застывшими в изящных, динамичных позах, будто в момент танца или выразительного жеста. Но самое главное чудо ждало в дальнем углу. Там висело не зеркало и не портал, а нечто вроде живого, пульсирующего серебристого полотна, затянутого мерцающей, переливающейся плёнкой. Это был «Источник». По её первому мысленному запросу, стоило лишь представить нужный материал, полотно взволновалось, заструилось, и из него, словно из невидимых, заботливых рук, стали появляться материалы. Они выплывали в воздух и мягко, точно ложились на столы, на полки, в плетёные корзины. И это были не просто материалы. Это были сокровища из снов безумного бога. Она видела: · Шёлк лунных пауков: не ткань, а струящуюся, переливающуюся всеми оттенками серебра и перламутра субстанцию, которая меняла цвет в зависимости от угла зрения и настроения смотрящего. На ощупь он был прохладным и невесомым. · Бархат теней: его ворс был таким глубоким и чёрным, что в него, казалось, можно было провалиться взглядом; он не отражал свет, а поглощал его целиком и отдавал обратно в виде мягкого, тёплого, почти органического сияния. · Кожу драконьих крыльев: нежную, как лепесток редчайшей орхидеи, и при этом прочную и эластичную, как стальная кольчуга; на ней естественным образом проступали узоры, похожие на чешую или перья, отливающие всеми цветами радуги. · Прозрачные ткани «ночные небеса»: в их толще, будто в янтаре, были заточены микроскопические звёзды, туманности и даже крошечные, движущиеся кометы, мерцавшие собственным, холодным светом. · Кружева «сновидений»: сплетённые, казалось, из застывшего дыма, лунного света и самой паутины снов; они были невесомы, ажурны и меняли узор в зависимости от температуры. · Живые нити: из чистого, тягучего серебра, золота, платины; они вились вокруг её пальцев, как ручные змейки, послушные мысленному приказу, сами находя нужное положение для вышивки. · Одушевлённые камни: самоцветы, которые не просто сверкали, а тихо «дышали», меняя интенсивность свечения, и иногда, если к ним прислушаться, в них можно было уловить слабый, древний шёпот. Первое, что она сделала, взяв в руки ножницы из чёрного, вулканического обсидиана с рукоятью из слоновой кости, — сшила себе новую одежду. Не для соблазна. Для защиты. Для психологической брони, в которой она могла бы чувствовать себя собой, а не вещью. Она взяла многослойный чёрный шифон «пепел феникса», такой тонкий, что он был почти невесом, и при этом прочный, как паучий шёлк. Потратила несколько часов, создавая платье-футляр, шедевр кроя и драпировки. Оно было закрытым, с высоким, жёстким воротником-стойкой, полностью скрывавшим метку, с длинными, узкими, облегающими рукавами, закрывающими запястья. Силуэт был прямым, строгим, почти аскетичным, подчёркивающим вертикальные линии. Но коварство заключалось в многослойности. Когда она стояла неподвижно, платье казалось просто элегантным чёрным силуэтом. Но когда она двигалась, сквозь двенадцать слоёв полупрозрачного шифона угадывались, мерцали контуры её тела — не явно, а как мираж, как обещание, как тень под тёмной водой. Это было таинственно, строго, безумно элегантно и невероятно соблазнительно именно своей недосказанностью, своим вызовом: «Я закрыта. Но что, если…» Она добавила широкий пояс из тёмной, матовой, мягкой кожи, подчёркивавший линию талии, и длинные перчатки из того же шифона, доходящие почти до локтя. В этом наряде, глядя на своё отражение в полированной, зеркальной поверхности стола, она чувствовала себя не жертвой, не игрушкой, а хозяйкой. Пусть хозяйкой тюрьмы. Пусть иллюзорной. Но это было её пространство, её правила, её эстетика. Её крепость из ткани и воли. Затем она принялась за других. Для каждой девушки она создавала не просто наряд, а доспехи, маску, вторую кожу, которая подчёркивала её уникальность и давала хоть каплю уверенности. Для Шейлы, чья сущность была связана с дымом и движением, она создала не набор ленточек, а струящийся комбинезон из ткани «дымчатый туман». Она сшила его по специальной, сложной выкройке, которая облегала тело, как вторая кожа, но не обнажала, а подчёркивала каждую линию плавными, волнообразными переливами фактуры, имитирующими клубящийся дым. Когда Шейла танцевала, ткань буквально «оживала», окутывая её таинственным, подвижным облаком, которое то скрывало, то открывало части тела, создавая гипнотическое, почти магическое зрелище. Для Мелиссы, с её крыльями и змеиной грацией, она сконструировала нечто среднее между корсетом, броней и украшением — «доспехи темной жрицы». Из упругой, похожей на драконью чешую кожи чёрно-зелёного оттенка она выкроила корсаж, который поддерживал грудь, но оставлял полностью открытой спину для свободного движения крыльев. К нему крепился пояс с длинными, подвижными подвесками из полированного чёрного янтаря, в котором были замурованы крошечные, ядовито-зелёные светлячки. Подвески звенели тихим, хрустальным перезвоном при ходьбе. Это не стесняло движений, а делало её похожей на воительницу из древних, тёмных легенд, соблазнительную, смертельно опасную и недоступную. Для Айви, той, что боялась темноты, но должна была играть роль «ночной бабочки», она сделала платье из ткани «ночное небо». Ткань была тёмно-синей, почти чёрной, но была усыпана крошечными, светящимися точками-звёздами, вышитыми живыми серебряными нитями. Платье светилось в темноте мягким, успокаивающим сиянием, создавая вокруг Айви её собственный, безопасный, маленький кокон света, в котором она чувствовала себя защищённой и могла играть свою роль без паники. Для Зары, с гипнотическим голосом, она создала платье-загадку: длинное, полностью скрывающее фигуру, с глубоким капюшоном, оставляющим на виду только губы, накрашенные ядовито-алой, почти светящейся в темноте помадой «кровь нимфы». Соблазн был не визуальным, а звуковым, что делало его в тысячу раз более интригующим и изощрённым для гостей, уставших от простой шлюшьей улыбки. Для девушек, которым приходилось исполнять роль «госпож» для клиентов с мазохистскими наклонностями, она шила не грубые, аляповатые кожаные комплекты, а строгие, почти викторианские, но соблазнительные костюмы из тончайшей, чёрной, как смоль, кожи. С корсетами, длинными юбками с разрезом, перчатками до локтя — но с элементами скрытого бондажа, с застёжками, которые клиент должен был с трудом расстёгивать, с намёком на строгость, дисциплину и безраздельную власть. Работа захватила её с головой. На несколько часов в день мир сужался до размеров мастерской, до шелеста невероятных тканей, до блеска самоцветных игл, до проблемы правильной посадки по уникальной, нечеловеческой фигуре. Она забывала, где находится, кто она, что с ней произошло. В эти часы она была просто художником, творцом, волшебником, алхимиком, превращающим грубую (или невероятно утончённую) материю в нечто прекрасное, сложное, осмысленное. И это было её единственной отдушиной, её способом сохранить рассудок и самоуважение. И результаты не заставили себя ждать. Весть о новой «мастерице» и её творениях быстро разнеслась по заведению, а затем и за его пределы. Гости, особенно аристократичные, искушённые и скучающие, стали интересоваться не только конкретными девушками, но и «новыми ролями», «коллекциями», «эксклюзивными образами». Они спрашивали у Мелиссы: «А та, в платье-тумане, о котором все говорят, свободна сегодня?», «Мне нужна девочка в стиле «тёмная воительница», та, что с янтарными подвесками. Готов оплатить эксклюзив на весь вечер». Девушки, получившие красивые, уникальные, подчёркивающие их индивидуальность и дающие хоть какую-то психологическую защиту наряды, чувствовали себя увереннее, сильнее. Они начинали играть свои роли не с покорностью обречённых, а с большим азартом, самоотдачей и даже своеобразным артистизмом, потому что это была уже не просто унизительная проституция, а игра, спектакль, где у них была важная, продуманная роль, костюм и маска. «Поломок» в первый месяц её работы стало заметно меньше. Даже Мелисса как-то зашла в мастерскую, уже в своём новом корсаже, поглаживая ладонью гладкую, прохладную, переливающуюся чешую. – Знаешь, в этом… – она сделала паузу, подбирая слова, – чувствуешь себя не просто расходным материалом. Чувствуешь себя… ценной. Особенной. Как будто у тебя есть не только тело для утех, но и… стиль. Лицо. – Она сказала это с неловкостью, будто признаваясь в чём-то постыдном, в слабости. – Это странное чувство. Опасное, наверное. Но… приятное. Лира только кивнула, понимая её лучше, чем та могла предположить. Да, это было опасно. Надежда в этом месте была самым опасным наркотиком. Но она была и единственным лекарством от полного распада.