Мурашки

Не дай бог ты что-то скажешь

Плохое про меня

Так могу делать только я

      Карантин объявили во вторник — не уточняли, из-за морозов или серии убийств, — когда снегопад достиг такой силы, что дороги из кампуса заметало за час. Университетская администрация разослала сообщения: всем студентам, проживающим в общежитиях студгородка, надлежит покинуть кампус в течение двадцати четырёх часов. Кандидаткам и полноправным участницам «Каппы»разрешалось остаться.       Айтраппед прочитала сообщение, когда сидела в спальне, попивая утренний кофе. Она усмехнулась — её дом, её розовый дворец, был её крепостью. Никакой карантин ей не страшен.       — №5! — крикнула она. — Скажи остальным, чтобы готовились. Мы затариваемся продуктами на неделю, пусть кто-нибудь из персонала пришлет ещё дров для каминов.       Эллернейт появилась в дверях с планшетом в руках. Её лицо было напряжённым.       — Есть одна проблема. — начала она аккуратно.       — Проблемы меня не касаются, — Айтраппед отставила чашку. — Я плачу людям, чтобы они решали проблемы.       — Гарднер, — Нейт отвела взгляд в сторону коридора. — Шанс Гарднер. У неё нет другого жилья. Декан приказал, чтобы мы предоставили Шанс убежище, хотя бы временное.       Айтраппед с вопросом в глазах опустила чашку на блюдце, отогнув мизинец.       — Я не шучу, — Эллернейт протянула ей планшет. — Распоряжение декана Соннеллино. Подписано.       Айт взяла планшет, прочитала, и её лицо стало белым, как снег за окном.       — Ей выделили комнату на третьем этаже, — выпалила Нейт, будто добивая президентшу. — Рядом с кладовкой. Она не будет мешать.       — Она уже мне мешает. — возразила Айтраппед. — Она мешает мне своим существованием. — и оскалилась, на что Эллернейт только разочарованно поджала губы. — Я хочу, чтобы её здесь не было.       — Декан сказал, что если мы нарушим распоряжение, Каппу закроют, — повторила Нейт. — Навсегда.       Айт сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она посмотрела в окно, на снег, который засыпал кампус, и чувствовала, как её мир, её идеальный, выстроенный по кирпичику мир, рушится.       — Хорошо, — выдохнула президентша наконец. — Пусть остаётся. Но если она хоть раз попадётся мне на глаза, если я услышу её голос — я вышвырну её на мороз, и плевать мне на декана, на распоряжения, на эту чёртову Каппу.       Она повернулась к Эллернейт, ткнула пальцем ей в грудь.       — Передай ей: пусть сидит в своей норе и не высовывается.

***

      Первые два дня Шанс делала именно то, что приказала Айтраппед — она сидела в своей комнате и не высовывалась. Это было нетрудно: на третьем этаже, рядом с кладовкой, было холодно и сыро, но в выделенной комнате оказалось огромное количество книг, разделенных по жанрам. Шанс прочитала несколько в один присест — за один вечер, — и не смела жаловаться. Лучше, чем скитаться по двору.       Она выходила только на кухню, когда была уверена, что коридоры пустые, научившись определять время, когда Айт завтракает (ровно в восемь), обедает (ровно в час) и ужинает (ровно в семь). В эти часы кухня была запретной зоной. Шанс выходила между, хватая йогурты, фрукты, и возвращалась к себе, стараясь не шуметь.       Айтраппед, со своей стороны, делала вид, что Шанс не существует. Она не произносила её имени, не смотрела в сторону лестницы, ведущей на третий этаж, и приказала своей свите не упоминать при ней Гарднер.

***

      На третий день разразилась буря, какой Уоллес не видел последние двадцать лет. Вечер начался с того, что Айт поняла: она осталась одна.       Это было непривычное, почти неприличное чувство. Дом Каппы, обычно наполненный шагами, голосами, шёпотом девушек, шуршанием платьев и стуком каблуков по мраморному полу, сегодня казался вымершим. Калеб и Эллернейт уехали за припасами ещё до того, как снегопад превратился в бурю, Ту тайм отправилась к родителям на выходные и теперь, судя по сообщениям, застряла на полпути, ночевала у какой-то дальней родственницы. Даже Думбрингер, который обещал прийти после последних пар на неделе, прислал лаконичное: «Сегодня с Шедом. Не жди».       Айтраппед прочитала сообщение, усмехнулась и чуть не выбросила телефон на кровать. Она никогда никого не ждала.       Айт спустилась в столовую, где Нейт перед отъездом накрыла ужин: розовая скатерть, хрусталь, серебро, фарфоровые тарелки с золотым ободком. Еда давно остыла, но Айтраппед не обратила на это внимание — она села во главе стола, развернула салфетку, положила на колени. Рядом стоял бокал с шампанским — Эллернейт знала, что президентша пьёт только «вдову Клико», и только из этого бокала.       Айт подняла бокал, посмотрела на пустые стулья, сделала глоток и поставила его обратно — не стала есть. Еда казалась безвкусной, когда некому было смотреть, как она ест.       К девяти вечера электричество начало давать сбой. Сначала едва заметно — люстры в коридоре погасали на секунду и снова разгорались. Потом мигание участилось, свет стал дерганым, больным, и наконец — ровно в девять пятнадцать, — всё погасло.       Дом погрузился в темноту. Айтраппед сидела в столовой, сжимая в руках бокал, и ждала, когда свет включится. Через десять минут она услышала, как ветер за окном усилился, завыл в трубах, забился в стёкла.       Айт поднялась, пошарила рукой по столу и нащупала телефон. Включила фонарик: луч света выхватил из темноты её собственное отражение в зеркальной стене — бледное, растерянное, без короны? Нет, корона была на месте. Она всегда на месте. Айтраппед поправила её и направилась в холл.       Президентша была одета для вечера, — и в этом было что-то почти интимное и признательное. На ней был пеньюар из розового шифона, который она купила в Париже прошлой осенью. Ткань была невесомой, полупрозрачной, струилась при каждом движении, открывая кружевное бельё под ним — такое же розовое, с тонкой вышивкой и крошечными шёлковыми лентами, которые Айт завязывала сама, перед зеркалом, предполагая, что Думбрингер оценит. Но сейчас, стоя в темноте, она чувствовала себя скорее обнажённой: шифон не грел, кружево не защищало от холода, и Айт поняла, что это было ошибкой. Слишком тонко, слишком прозрачно, слишком... открыто.       Волосы были распущены, что случалось редко — обычно она спала с тугими бигуди, чтобы утром не тратить время на укладку, но сегодня позволила себе расслабиться и теперь жалела об этом, потому что волосы лезли в лицо, путались, и нечем было их убрать. На ногах — домашние тапочки с розовым мехом, подарок на Рождество. Они были мягкими, тёплыми, но сейчас не спасали.       Айт поднялась на второй этаж; каждый шаг отдавался в тишине глухим, неестественно громким звуком. В спальне было холодно. Она знала, что будет холодно, но не ожидала, что настолько. Камин, который президентша не топила с прошлой зимы, зиял чёрной пустотой. Электричество отключилось, а вместе с ним — всё, что делало её жизнь комфортной.       Айтраппед села на кровать, закуталась в розовый кашемировый плед и уставилась в темноту. Холод подбирался медленно, но неумолимо — сначала к ногам, потом к рукам, потом к лицу. Она сидела, обхватив колени руками.       Айт попыталась лечь. Растянулась на кровати, натянула одеяло до подбородка, закрыла глаза, но сон не шёл: пришлось слушать, как ветер воет за окном. Она попробовала считать до ста, до двухсот, до пятисот — не помогало. Попробовала думать о приятном — о вечеринке, которую устроит, когда всё закончится, о том, как наденет самое красивое платье с сияющими каблуками..       Не помогало.       Айт села, отбросила одеяло и встала. Шифон упал на бёдра тяжёлой волной, кружево явно обозначилось под ним. Прошлась по комнате, чувствуя, как мраморный пол холодит ступни. Подошла к окну, отдёрнула штору. За стеклом было бело — снег валил стеной, ветер гнул деревья, и в этой белой, воющей пустоте не было ничего, кроме холода.       Калеб и Эллернейт не вернутся до утра — если вообще вернутся. Ту тайм застряла в другом конце штата. Думбрингер даже не попытался — хотя мог бы! — прийти в такую погоду. Она была одна. Впервые в жизни — по-настоящему одна.       Айтраппед вернулась на кровать, свернулась калачиком, натянула одеяло на голову. И в этой темноте, под одеялом, в тишине, которую нарушал только ветер, она позволила себе то, что не позволяла никогда — заплакать. Президентша закрыла глаза и почувствовала, как тяжесть сама, напрашиваясь, подкатила к горлу.       В дверь резко постучали.       Айтраппед замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, быстрее, громче. Кто-то был в доме. Кто-то, кто не должен был здесь быть.       Красный Дьявол.       Мысль ударила в голову, и Айтраппед вскочила, прижимаясь спиной к стене. Её руки задрожали. Она посмотрела на тяжёлую дверь, затем пригляделась в темноту, чтобы наметить, чем, в теории, можно было отбиться от него без большого ущерба — наверное, это была бы та гора неиспользованных декоративных свечек в углу у входа в гардеробную, каждую из которых Ту тайм от всей души подарила в ей в руки и подписала сама.       Стук повторился. Айтраппед неуверенно подошла и взялась за ручку. Дверь открылась, и на пороге появилась Шанс.       Айт уставилась на неё с таким выражением, будто перед ней материализовалось её самое худшее предчувствие. В руках Шанс держала охапку дров, её лицо было раскрасневшимся от холода, волосы растрёпаны, на коленях джинсов — пятна сырости. Она выглядела как чучело, которое забыли убрать после Хэллоуина.       — Пришла добить меня? — Айтраппед натянуто улыбнулась, поправляя макияж. — Извини, не коллекционирую мусор, — и замахнулась, чтобы закрыть дверь перед лицом Шанс.       — У меня есть дрова, — усмехнулась Шанс, переступая порог без приглашения. — Нашла в подвале. Если ты не против, я разожгу камин.       — Против, — ответила Айтраппед ровно, не двигаясь с места. — Я против твоего присутствия в моей комнате. Я против того, что ты вообще существуешь. Убирайся.       Шанс прошла дальше, невзирая на Айт. Она опустилась на колени перед камином и начала складывать дрова внутрь.       — Ты что, глухая? Или решила, что раз притащила дрова, то теперь ты моя спасительница? — Айтраппед спрятала дрожащие руки за спину, чтобы Шанс их не увидела, — Я не нуждаюсь в твоей помощи, Гарднер.       — В твоей комнате единственный нормальный камин, — вздохнула Шанс, не оборачиваясь. — На всём этаже. Если я не разожгу его, мы замёрзнем обе. Ты же не хочешь умереть от переохлаждения в собственном доме?       — Я лучше замёрзну, чем буду сидеть в одной комнате с тобой! — огрызнулась Айт, и её голос сорвался на визг. — Я лучше сдохну здесь, на этом ковре, который стоит больше, чем вся твоя жизнь, чем буду дышать одним воздухом с тобой.       — Тогда уходи, — Шанс чиркнула спичкой. Огонь лизнул сухие щепки. — Я согреюсь одна, дров хватит. Можешь пойти в свою огромную гардеробную и завернуться в шубы из натурального меха, которые папочка заботливо купил на деньги, отмытые через офшоры. Говорят, мех греет даже мёртвых. Проверишь?       Айтраппед встала посреди комнаты, охнув, и смотрела, как пламя разгорается, пожирая дрова, отбрасывает тени на стены. Холод пробирал до костей, дыхание превращалось в облачка пара, и она понимала, что проигрывает. Президентша была дурой, но уж точно не полной.       — Ты заплатишь за это, — прошептала она, садясь в кресло у камина. Айт запахнула пеньюар, поджала ноги, — Я сделаю твою жизнь здесь невыносимой.       — Моя жизнь и так невыносима, — поправила Шанс, не поднимая головы. Она сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела в огонь. Её лицо в свете пламени казалось мягким, почти красивым, и это бесило Айтраппед ещё больше. — Я живу в доме, где меня ненавидят, где каждую ночь по мою душу может прийти убийца. Не страшно, не трать силы.       Айтраппед предпочла гордо промолчать. Она посмотрела на Шанс — на её профиль, на её руки, на её волосы, завязанные в самый нелепый хвостик в ее жизни, — и вдруг заметила то, чего не замечала раньше. Под слоем грязи и усталости, под всей её бедной, ничтожной, жалкой внешностью, в ней было что-то настоящее. Айтраппед отвела взгляд, поджав губы. Всего лишь женская сентиментальность.       — Ты не похожа на них, — слова вырвались сами, без её воли.       Шанс удивлённо подняла бровь.       — На кого?       — На всех остальных, — Айтраппед замялась, пытаясь сформулировать мысль правильнее, — Ты... ты смотришь на меня так, будто я что-то должна тебе объяснить.       Шанс помолчала, не впечатлившись. Только внимательно вникала.       — А я и не пытаюсь, — выдала она наконец. — Просто хотела понять, почему ты такая.       — Какая?       — Злая, — Шанс сказала это просто, без злорадства, — Сломленная.       Айтраппед напряглась: сама не поняла, от слова или холода.       — Я не сломленная, — её голос дрогнул. Она ненавидела дрожь, ненавидела себя за то, что не может её скрыть, ненавидела Гарднер, которая заставила её почувствовать себя такой. — У меня есть дом, собственное общество, деньги, власть. У меня есть люди, которые делают то, что я говорю. Я счастлива. Я...       — Ты носишь корону даже ночью, — перебила Шанс тихо, шикнув, — Ты окружила себя людьми, которые боятся тебя. Ты унижаешь тех, кто слабее, потому что это единственный способ почувствовать себя сильной и строишь свою жизнь на страхе. Это не сила.       Айтраппед опустила взгляд, не понимая, что чувствовать. Шанс не знала ее до университета, но уже рассказала всё, что думает. Айт сдула выпавшую прядь с лица, сохраняя язвительную улыбку, будто это ее не задело.       — Ты ничего не знаешь, — прошептала она слабо, совсем не по-королевски.       Айтраппед встала с кресла, проходя ближе к камину, поправила корону.       — Тебе никогда меня не понять. Ты не была и не будешь на моем месте.       — И что теперь? — Шанс тоже встала, и теперь они стояли друг напротив друга, — Ударишь меня? Унизишь? Выгонишь на мороз? Делай, впрочем, что хочешь.       В её глазах не было ни страха, ни вызова. Не жалость — жалость Айт почувствовала и не вынесла бы, — это была неумолимая смерть.       — Ты бесишь меня больше, чем кто-либо. Больше, чем Нейт, когда она смотрит на меня своими коровьими глазами и ждет похвалы за отвратно сваренный кофе. Больше, чем Дум, когда он говорит, что я самая популярная телка, которую он когда-либо трахал.. — она неловко притихла, если бы её только что поймали на чем-то сокровенном.       Айтраппед закашлялась, давясь смущением. Вдруг показалось, что она сейчас задохнётся: мир вокруг сузился до этих губ, которые произносили слова, которые никто никогда не говорил ей до этого, как будто это было чем-то естественным — сказать, как сильно ненавидишь. Она слышала дыхание Шанс, видела, как огонь камина играет в её волосах, отбрасывая золотистые блики на её щеки, на шею, на расслабленные открытые руки, которые висели вдоль тела. Президентша сделала шаг назад — Шанс шагнула к ней; Айтраппед отступила ещё, упёрлась спиной в зеркало, и Шанс, дразня, оказалась перед ней.       — Перестань играть в королеву, — хихикнула Шанс. — Очень притворяешься, глаза сводит.       — Я и не притворяюсь.       — Притворяешься, — Шанс подняла руку. Движение было медленным, почти неуверенным, она сама не знала, имеет ли право на это прикосновение. Её пальцы замерли в сантиметре от щеки Айтраппед, и она задержала дыхание, будто ждала разрешения. Айтраппед не отстранилась, не сказала ни слова, и тогда Шанс коснулась её. Кончики пальцев, скользнувшие по скуле, очертили линию челюсти, остановившись у подбородка. Кожа Айтраппед была холодной, как и она сама.       Айт оказалась прикована на месте. Она почувствовала, как пальцы Шанс отодвинули ее закрученную прядь к виску, — содрогнулась в секунду, вжимаясь лопатками в зеркало.       — Убери руку, — она легко ударила Шанс по тонкому запястью, зная, что это ее не остановит.       — Зачем? — пальцы Шанс замерли на щеке Айтраппед.       — Потому что... — Айтраппед сглотнула. Слова застряли в горле, как осколки льда, больно царапнули глотку. — Потому что я не... Это неправильно...       Шанс наклонилась ближе. Айтраппед почувствовала её теплое дыхание на своих губах, посмотрела в её глаза. В их янтаре отразился огонь камина: в нем она увидела себя — растерянную, беззащитную.       — Что неправильного? — притворно улыбнулась Шанс. — Что чувствуешь ты? Или что чувствую я?       — Ты ничего не чувствуешь, — прошептала Айт, её голос сломался. — Ты просто хочешь меня уничтожить. Ты...       Она не закончила — получилось только резко вдохнуть. Шанс наклонилась ещё ближе, и её губы оказались в миллиметре от губ Айтраппед. Не целовала — ждала, когда Айтраппед сделает выбор. Айтраппед глупо глянула на неё, втягивая воздух, пытаясь выдавить из себя что-то ядовитое, резвое, как обычно, — в ее манере. Её рука поддалась сама, пальцы вцепились в воротник куртки Шанс в почти позорном жесте. Их губы встретились.       Поцелуй был медленным и неуверенным. Губы Шанс были мягкими, тёплыми, Айтраппед чувствовала, как её собственные — холодные, сжатые, привыкшие к приказам и уничижающим улыбкам — начинают оттаивать. Она не знала, что делать, ведь никогда не позволяла себе даже думать об этом, но тело знало больше — отвечало на поцелуй правдоподобнее нужного. Айт приоткрыла губы, и Шанс скользнула внутрь остро, живо, так невозможно, что у президентши снова перехватило дыхание. Она прижалась к Шанс всем телом, чувствуя её тепло, её дрожь, и в этом прикосновении не было ничего интимного — только искренняя безымянная потребность быть ближе, быть не одной.       Её пальцы скользнули с воротника куртки на затылок Шанс, расплели хвостик, запутались в её волосах, и она притянула её ещё ближе, сильнее. Шанс ответила тем же: руками обвила талию Айт, закрепила их на пеньюаре, твёрдо прижимая к зеркалу, заставила Айтраппед мягко простонать.       Корона вдруг показалась Айтраппед совершенно тяжёлой и чужой. Она легко поддела ее пальцами и скинула на прикроватную тумбочку. Та звякнула, ударяясь о дерево, закружилась и устаканилась, слепя стразами.       Поцелуй углубился. Язык Шанс сплелся с ее собственным так естественно и правильно, что она едва не поджала ноги, почувствовав, как плавится заживо. Айтраппед втянула вкус Шанс — он был лучше любого вина, лучше любых духов, лучше всего, что ей когда-либо дарила и делала свита.       Айтраппед резко разорвала поцелуй. Она, сглотнув, посмотрела на Шанс растерянно: её губы припухли от поцелуя, на щеках заиграл румянец. Мысли смешались в один бесконечный поток недосказанности. Их лица были в дюйме друг от друга. Айт хотела сказать что-то важное, что-то, что разорвало бы эту тишину, объяснило бы то, что произошло, дало бы этому имя, но не смогла.       — Это ничего не значит, — голос президентши прозвучал хрипло.       Шанс не отвела взора. Её пальцы обхватили пальцы Айтраппед — в растворяющейся дымке возбуждения Айт этого не заметила, — и понемногу гладили их.       — Я ненавижу тебя. Я не... такая.       Шанс ждала.       — Такая... — Айтраппед отмахнулась, поджав губы.       — Я тоже, — Шанс облизнулась.       Айт напряглась. Она чуть наклонила голову вправо.       — Не хочу, чтобы ты была одна, даже если ты меня ненавидишь.       — Зачем ты это сделала? — прошептала Айтраппед, — Зачем ты пришла? Зачем?       Шанс не ответила — только прижалась щекой к ладони Айт, которую она удачно расслабила, ластясь.       — Ты должна уйти, — прозвучало снова ровно. Айтраппед одернула руку, пытаясь сохранить такт.       Шанс кивнула, не споря. Она развернулась и пошла к двери, будто ничего не произошло. Вышла, и дверь закрылась за ней чуть тише. Айтраппед осталась одна. Стояла посреди комнаты, прижимая пальцы к губам, которые мысленно продолжали гореть, потом медленно, будто в трансе, подошла к зеркалу.       Взглянула на сверкающую корону на тумбочке: ледяные шипы, кристаллы, холодный металл. Символ власти, страха, символ всего, чем она была.       Теперь — нет.