Обруч

Как бы ты ни бежал от прошлого, куда бы ни уехал, сколько бы мест ни сменил — прошлое все равно тебя настигнет. Кого-то раньше, кого-то позже, а с кем-то оно идет в ногу, не отставая ни на шаг. Алек знал это, глядя на приливные волны, набегающие на прибрежный серпантин, знал, ложась спать и поднимаясь по утрам все в том же номере отеля, что не был ему домом, знал, и просто закрывая глаза. Прошлое, точно набившийся в ботинки песок, расчесывающий кожу до кровавых мозолей, набилось в его душу, его плащ, его костюмы и галстуки. Оно приходило причудливыми кошмарами по ночам, навязчивыми мыслями в одиночестве, неотвеченными звонками дочери, не желавшей его слышать, накатывало резкой болью в груди, от которой мир начинал плыть перед глазами, пока с глухим стуком не наступала темнота, когда под рукой не оказывалось таблеток. Прошлое было кривыми стежками на канве его жизни, фрустрацией, алчно ищущей разрешения. Миллер была другой. Она предпочитала улыбку угрюмому цинизму, всегда выбирая ее — целеустремленно и сознательно, шла на таран добротой — неуместной и нелепой, готовая прошибать ею любые стены. Способная, но вместе с тем слишком провинциальная, чтобы выйти за рамки эмоциональной вовлеченности. Несомненно стала бы хорошим детективом — если бы на первое место не ставила стремление быть хорошим человеком. Тело мальчика лежит на песке, и это новое дело, окунающее Алека головой в старое: проигранное, незавершенное, сорванное оплошностью человека, предавшего его, когда должен был оставаться поддержкой во всем. — Боже, ну зачем ты так. Разбиваются сердце и вера в людей, разбиваются карьера и жизнь, остается лишь память, преследующая из каждого гнилого угла — газетными строчками, брошенными обвинениями, молчаливым недоверием в глазах и собственной ложью во спасение — других, но не себя. Дочь могла бы разговаривать с ним, если бы знала. Однако она не знает, поскольку не заслуживает знать подобное о собственной матери. Соленый ветер ломает детские вертушки, напоминая, что игры давно закончились. Солнечные лучи высвечивают радужки после очередной бессонной ночи, которую не скрасить даже кофе. Бег не поможет, как не поможет и гнев: ни сбежать, ни переписать прошлое. Миллер категорично отказывается жить без доверия к близким, но, как бы ни было больно, ей придется научиться. Радость — такое формальное чувство. Установление личности убийцы еще не означает завершение дела и победу правосудия. Будучи пойманным, он все равно может найти лазейку, чтобы ускользнуть от заслуженного возмездия: нанять блестящего адвоката, не отягченного моральными принципами и готового на грязную игру. Извратить, исказить, запятнать, вывернуть на изнанку любой факт, любое доказательство, превратив торжество закона в его же бессилие. Продлить агонию тех, кто и так скорбит об утрате. Алек ненавидит в Бродчерче решительно все: людей с их глупыми улыбками, песок, в котором ботинки вязнут при каждом шаге, влажный воздух и бесконечное небо, от которого нигде не скрыться. Место, в которое он вернулся волей случая и где остался ждать операции после отстранения от службы. Место, где он теперь просыпался, выныривая из воспоминаний, точно из воды, силясь вдохнуть, захлебываясь болью и подступающими слезами. Вес мертвого тела Пиппы Гиллеспи все еще на его руках, капли воды стекают по лицу, одежда вымокла насквозь, колокольчики звенят в лесу синевой. Невыполненное обещание жжет в груди. Привычная реальность похожа на обруч, вращающийся вокруг талии маленькой девочки — она идет по кругу, пока не начинает замедляться перед сокрушительным падением, после которого нужно все начинать с начала. Дело Дэнни Латимера должно было стать искуплением, способом доказать себе и другим, что он не сдался здесь и что он не сдался тогда в Сэндбрук — не сдался до сих пор, сколько бы оскорблений ни бросали ему в лицо и какой бы крест на нем ни ставили. Обруч падает, ребенок погибает, и жизнь Бродчерча меняется навсегда. Эмоции накатывают прибоем, чувства поднимаются высокими волнами и разбиваются о пирс. Мятущимся душам нужен маяк в этой тьме, однако суд присяжных гасит надежду, оставляя в ладонях лишь пепел. Алек пишет завещание, но все же вновь открывает глаза — живым и обновленным. Кардиостимулятор собирает разбитое сердце воедино, злость за погибших приходит взамен усталости, карточка с Пиппой Гиллеспи в его бумажнике все еще требует довести дело до конца. Ярость — топливо, которое он использует и использовать которое учит Миллер. Она понимает не сразу, что делает Харди, как и Алек осознает лишь со временем, что не только ему есть чему научить Миллер. — Я понимаю, ты любишь человека и думаешь, что так будет всегда, — говорит Алек Эшворту. — Любовь поглощает тебя, однако в итоге нельзя никому доверять: даже тем, кого любишь, — Миллер сидит рядом, и Алек знает, что эти слова бьют по ней так же, как и по нему самому. — В итоге мы все одиноки. Фотокарточка Пиппы Гиллеспи возвращается в папку с делом — спустя два года преступный сговор раскрыт, убийцы пойманы, доказательства неопровержимы, а чувство вины больше не истязает его по ночам: Алек наконец-то сумел искупить ее. — Я думаю, ты ошибаешься в том, что сказал Ли: мы не одиноки, — говорит Миллер, и Алек прислушивается к ней. Ветер треплет волосы, приносит морские брызги, вдыхает в них обоих новую реальность: ту, в которой оба дела раскрыты, однако боли так много, что утешение кажется слишком слабым. — Я бы не справился без тебя, — признает Алек вслух и впервые за долгое время действительно знает, что может на кого-то положиться по-настоящему. Впереди новый этап и встреча с Дэйзи. Съемный дом на берегу уходит в прошлое так же, как и номер в "Трейдерс". И пусть отношения с Тэсс также остались в прошлом, Алеку хочется верить, что его новая напарница видит то, чего не видит он сам. — Надеюсь, ты права, Миллер.