драгоценный

      чонина разбудило мягкое прикосновение к руке и тихий голос чана.       — лисёнок, мы приехали.       — м-м, — сонно протянул тот. завозился, потираясь щекой о натянутый ремень безопасности, и открыл глаза.       ласковое лицо чана было совсем близко, и больше всего на свете чонину хотелось поцеловать его прямо в улыбку, но он только застенчиво отвёл взгляд. это всё ещё было слишком смущающим — так открыто проявлять свои чувства, и хоть желание было велико, чонин всё равно не мог себя перебороть и просто замирал в ожидании первого шага от хёна.        хлопнула дверца машины. отмерев, чонин вздрогнул и засуетился, пытаясь одновременно отстегнуть ремень безопасности и дотянуться до сумки на заднем сидении. чан оказался быстрее. мягко посмеиваясь от чониновой неуклюжести, он забрал его сумку и теперь ждал, пока тот выберется наконец из машины и встанет рядом, смущённо опустив голову.       — спасибо, что довёз, хён, — сказал чонин своим ботинкам.       — не за что, йени, — голос чана звучал так ласково, когда он осторожно взял его ладонь в свою. — поцелуешь меня на прощание?       поджав губы, чонин застенчиво кивнул. его дом располагался в тихом, отдалённом от центра районе, в такое позднее время людей на улице почти не было, но он всё равно опасливо оглянулся, прежде чем наклониться для короткого чмока. чановы губы встретили его знакомой мягкостью, отстраняться от которой совершенно не хотелось. заалев щеками, чонин порывисто отшатнулся.       рядом понимающе хмыкнули. слишком привычным был вид чужой робости, чтобы чан ещё мог чему-то удивляться. чонин всегда был таким — шумным и подвижным ровно до того момента, пока их тела не оказывались в непосредственной близости друг от друга. тогда он сразу тушевался и краснел, замирал едва дыша, словно страшась спугнуть что-то внутри себя. и хотя касаться его хотелось постоянно, чан старался сдерживать себя, позволяя чонину идти в своём темпе, каким бы медленным и шатким этот темп не был.         терпеливость и глубина чужих чувств поражали чонина всякий раз, когда ему требовалось больше времени на проявление привязанности. всякий раз, когда чан с неизменной уступчивостью ему это время давал. в груди сдавило от подступающих чувств, и захотелось сделать что-то, показать, что он и правда борется, шагнуть сегодня навстречу первым, не дожидаясь этого от чана.        их руки всё ещё были сцеплены, и чонин впился в них взглядом, набираясь сил. он всегда крутил колечко на мизинце, когда нервничал, но сейчас, когда его руки были заняты нежными ладонями чана, ему оставалось только представлять прохладу металла между подушечек своих пальцев. челюсть перехватило спазмом, но он всё равно выдавил, вновь обращаясь к собственным ступням:       — хён, не хочешь зайти?       секундная заминка в ответе заставила внутренности в глубине живота дёрнуться и похолодеть. но когда чонин поднял глаза, нежность, укрытая в чужом взгляде, в небольших морщинках около век и в уголках мягких губ, окатила его волной теплоты и трепета. заставила живущий в его разуме иррациональный страх отступить, как и сотни раз до этого.        — очень хочу, йени.       . . .       квартирка чонина была маленькой и чистой, с минимумом декора, но зато с множеством гирлянд и светильников. всё в ней было структурированным, аккуратным и практичным. чан уже бывал здесь пару раз, но всё равно удивился, как многое жилище может сказать о хозяине, и как поначалу неожиданно ему было увидеть строгий порядок у такого неловкого и неуклюжего человека.        было неожиданно, но лишь пока он не узнал чонина лучше, не узнал то, как он относится к жизни и как ведёт свои дела, с какой тщательностью строит планы и организует свой быт. после этого квартира казалась естественным отражением своего хозяина — упорядоченная и светлая.        разувшись на пороге, они прошли дальше, в единственную комнату, служившую и спальней, и кухней. стоял полумрак, размытые кляксы городских огней едва пробивались сквозь матовое стекло дополнительных ставен. торопясь рассеять тьму, чонин щёлкнул включателем напольного торшера, и комнату залило мягким тёплым светом. сразу стало по-домашнему уютно, холодная стерильность крошечной съёмной квартиры сгладилась, и расплывчатые тени, оставшиеся в углах, теперь будто заворачивали их в пуховое одеяло.       — можешь сесть на кровать, хён. эм… хочешь что-нибудь выпить?        — давай, — кивнул чан, устраиваясь поверх застеленного пледа. — только не алкоголь, мне ведь ещё за руль.       промямлив что-то утвердительное, чонин отвернулся, спрятав неуверенность на полках холодильника. ему отчаянно хотелось сказать, что хёну не обязательно садиться за руль сегодня ночью, что он может остаться здесь, с ним. слова по своему обычаю комом застряли в горле, и чонину подумалось, что он-то бы точно не отказался сейчас от алкоголя, чтобы попробовать смыть этот ком хотя бы баночкой пива.        — у меня только спрайт, — вместо этого сказал он.        с тихим шипением открылись бутылки. чонин сделал первый глоток, с лёгкой дрожью ощущая знакомое покалывание в носу, от которого тут же захотелось чихнуть. словно почувствовав его дрожь, чан перехватил газировку другой рукой, а освободившейся скользнул к чужой ладони и неспешно переплёл их пальцы.       они сидели бок о бок, соприкасаясь плечами и коленями, и от места их контакта медленно распространялось блаженное тепло. борясь с желанием стечь вниз по чанову телу и устроиться головой на его коленях, чонин завёл разговор об аудиокниге, которую они включили в машине вместо музыки. поездка была достаточно длинной, чтобы прослушать  первые несколько глав, давших почву для размышлений.         разговор лился неспешно и плавно, постепенно отторгая всю неловкость, которой переполнился разум чонина. спокойный чанов голос всегда так на него действовал. тёплая близость его тела, приглушённые мягкими тенями знакомые черты лица и непоколебимая уверенность в каждом его слове и действии неизбежно заземляли, заставляли бурю в мыслях ослабеть и затихнуть.       в противовес тому, каким собранным он был, когда дело касалось учёбы, работы и быта, где он мог всё обдумать и разложить по полочкам, отношения делали его нервным и неуверенным, чересчур эмоциональным или, наоборот, слишком тихим. то, что чан спокойно позволял ему быть таким, не давил и не насмехался, было очень важно. и, напуганный прошлыми неудачными отношениями, чонин ценил это как никто другой.        — …в общем, неприятный персонаж этот тегид фоэль, — подытожил чан их обсуждение.        — хён, ты же помнишь, что «foel» переводится как «лысый»? лучше называй его тегид лысый, ему больше подходит.       — но ведь «лысый» это не оскорбление, лисёнок. это как опознавательный знак мага у кельтов.       — я знаю, — фыркнул тот.       — ты не можешь этого знать, на этом моменте ты уже вовсю похрапывал, — дразняще ухмыльнулся ему чан.       — эй! — воскликнул чонин. — я не храплю!       — этого ты тоже не можешь знать, лисёнок.       с притворным возмущением чонин шлёпнул его по плечу и, когда в ответ чан игриво схватил его подмышками, со смехом съехал вниз по кровати, съёжившись от щекотки. его глаза сузились до полукруглых щёлочек, а на щеках обнажились ямочки, когда чужие пальцы сместились ниже, щекоча рёбра. чаново сердце зашлось от умиления. хотелось обнять его и сжать так сильно, пока чонин не запищит возмущённо как резиновая игрушка для собак.       его отросшие в маллет чёрные волосы совсем растрепались, а лицо раскраснелось от непрерывного смеха. чонин ещё хихикал, прикрывая бок, но чан над ним вдруг замер. внезапно эта картина вызвала совсем другие чувства. чан молча смотрел на него сверху вниз потяжелевшим взглядом, и чонин наконец затих и тоже замер, испугавшись этой перемены.        словно в замедленной съёмке он видел приближающееся чаново лицо. сердце трепыхнулось попавшей в силки птичкой и вдруг забилось быстро и неровно, заполняя уши гулким стуком крови.        — я поцелую тебя, йени? — остановившись в паре дюймов от его лица, спросил чан.       вместо ответа тот только неловко кивнул, закрыв глаза и податливо вытянув шею. прикосновение, оставшееся на губах, вышло лёгким и коротким. тепло и мягкость чанова поцелуя отозвались в теле привычным смущением и сладостной дрожью, расставаться с которой было почти невыносимо.       едва поцелуй распался, как чонин тут же испытал потребность в следующем. хотелось ощутить больше. как с мягким напором чужие губы раздвигают его собственные, прихватывают и отпускают, двигаясь в медленном деликатном темпе. как кончик языка оставляет влагу на самой кромке рта и осторожно продвигается глубже, смешивая их вкусы и создавая особую горячую влажность в месте соприкосновения их плоти. как бережно чан придерживает его голову и гладит щёки большими пальцами, ласково направляет и ведёт за собой с непоколебимой, успокаивающей уверенностью.       — а ещё раз? — вновь спросил чан, едва касаясь носом гладкой щеки.       и в этот раз чонин ответил. выдохнул мягкое и просящее «да, пожалуйста» приоткрытыми в ожидании следующего поцелуя губами.       просьбы о близости давались тяжело. в горле поселялся тяжёлый колючий шар, не дающий вытолкнуть на воздух звуки, и каждое слово выходило болезненным и натужным, проткнутым насквозь острым шипом. сегодняшняя внезапная смелость обескураживала. от неё кружилась голова, дрожали пальцы, а в глубине живота разрастался давящий сгусток, сотканный будто из бурлящей плазмы.         в отличие от всех прошлых разов, чан не начал с коротких, почти робких касаний. сражённый мольбой в чужом голосе, он сильнее навалился на чонина и приник к его губам, облизывая их и мягко оттягивая зубами, проникая языком глубже в желании ощутить его вкус, полностью завладевая его ртом и ощущая, как сквозь сбитое дыхание чонин отвечает тем же.       они целовались ещё долго, пока совсем не запыхались, и пока чонин не отпрянул и не выдохнул хриплое и смущённое:       — хён, останешься?       изумление и восторг, отразившиеся на чановом лице, всколыхнули внутри какое-то неясное чувство — не то болезненный стыд, не то предвкушение чего-то интимного и запретного. он неловко завозился, стремясь скорее выбраться из внезапно слишком обжигающих чановых объятий. его освобождённый от поцелуев рот остался покрасневшим и влажным, распухшим от чужих зубов и губ.       . . .       вот так вместе готовиться ко сну было странно. странно делить с кем-то своё пространство, одалживать футболку для сна, осознавая, что потом она будет пахнуть чужим парфюмом, расправлять постель и надевать наволочку на запасную подушку, надеясь обнаружить на ней утром смятые следы от чановой головы и даже, возможно, влажные пятна от натёкшей слюны. странно было делать всё это с чаном, но больше всё-таки просто волнительно.       — мне остаться в штанах? — чанов голос прервал поток мыслей.       чонин замер на несколько мгновений, пытаясь уловить смысл его слов.       — всё в порядке, — в итоге промямлил он. — мы ведь… мы же с тобой… — так и не сумев найти нужных слов, он только неопределённо махнул рукой и стыдливо отвернулся.       только от возможности увидеть чана в одном белье изнутри живота начала продираться мучительная дрожь. она затронула органы, вскипятила кровь и осела на коже колкими мурашками.       чонин ускользнул в душ, стремясь спрятаться от этого нового волнения. и всё то время, что он провёл в ванной, стоя под бьющими в плечи горячими струями воды, он никак не мог перестать кусать и так истерзанные долгим поцелуем губы. возможности, которые открывала перед ним грядущая ночь наедине с чаном, сделали его взволнованным и нервным.        вероятные пути развития, наполненные сплошь поцелуями и прикосновениями обнажённого чанова тела, захватили сознание, и чонин тут же покраснел, чувствуя себя непозволительно развратным только от одной мысли о сексе с чаном. выйдя из душа, он едва заставил себя посмотреть в чужое лицо, будто хён мог прочесть его распутные мысли по расширенным зрачкам и румянцу на щеках.       чужие джинсы и толстовка аккуратной стопочкой лежали на стуле, а сам чан, просматривая что-то в телефоне, сидел на краю кровати в одних лишь боксерах и его, чониновой, серой футболке. взгляд тут же прикипел к его открытым крепким бёдрам, особенно бледным на контрасте с чёрной кромкой белья.        при звуке шагов чан поднял голову, улыбнувшись от вида раскрасневшегося распаренного горячей водой чонина.        — закончил, йени?       — угу, — неловко промямлил тот. — я там положил тебе полотенце, так что если хочешь…       — спасибо, лисёнок, тогда я тоже пойду сполоснусь.       с этими словами чан ушёл в ванную, оставив чонина наедине со своими терзаниями. сколько раз поздними вечерами он трогал себя под бельём, думая о чане и его губах, его крепких и ласковых руках и о силе, скрытой в них и во всём его теле. в эти моменты вожделение затмевало все его страхи, и он позволял шумному дыханию прорваться сквозь сцепленные зубы, пока вколачивался в сжатый кулак. позже, после того, как выдыхалась благословенная нега оргазма, вина неизменно настигала его, вынуждая торопливо обтереться и стыдливо спрятать голову под одеяло.        однако сейчас мысли о нежности в чужом взгляде, о всех тех моментах, когда чан с терпением и пониманием шёл навстречу, придали сил. это требовало от него больших усилий, сделать ещё один шаг по дороге их отношений, и боясь растерять эти крохи смелости, чонин торопливо положил едва початую баночку смазки в ближайший ящик тумбочки. просто на случай, если решимости окажется больше, чем стыда.       за время, что чан умывался и, шурша одеялом, укладывался рядом, чонин успел прокрутить колечко на мизинце несколько сотен кругов, вспотеть от переживаний и несколько раз передумать, но так и не сумел прийти к окончательному решению. кровать была недостаточно широкой для двух людей, и потому чан лежал совсем близко. чувствуя его тепло собственным плечом, чонин ничего так сильно не желал, кроме как прильнуть ещё тесней, вжаться в его тело и спрятать дрожащие руки под его футболкой.        он уже почти решился это сделать, как раздался тихий шелест простыни, когда чан повернулся к нему лицом. гулко сглотнув, чонин встретил его взгляд, едва блестевший в темноте. прикосновение тёплых пальцев к щеке заставило его вздрогнуть, но сразу же податься навстречу, вжимаясь лицом в чужую ладонь и ощущая кожей её мягкость, перемежающуюся шершавыми участками, натёртыми усердной работой в зале.       — я обниму тебя? — приглушённым голосом спросил чан.        — лучше поцелуй меня, хён.       их губы встретились с удивительной точностью, безошибочно отыскав друг друга в темноте комнаты. чан неспешно ласкал его рот, мягко обхватывая то верхнюю, то нижнюю губу, слегка оттягивал зубами и оставлял влажные следы от чутких прикосновений языка, и чонин, постепенно растворяясь в нежности их поцелуев, отвечал тем же.       незаметно для них самих, неспешный темп и деликатные касания губ превратились во что-то большее. низ живота вновь свело в отчаянной потребности. ощущение пустоты в тех местах, где его тела не касался чан, заставило чонина со всей горячностью прильнуть ближе и всё же запустить ладони под его футболку. чужое дыхание перехватило на один потрясающе долгий миг, а затем поцелуй разросся до жадного поглощения друг друга, и для дыхания совсем не осталось места.        в ночной тишине квартиры были слышны лишь влажные скольжения губ и языков, лёгкий шорох их одежды и тяжёлые рваные вдохи, когда им всё-таки удавалось оторваться друг от друга. хаотичные движения рук стали более смелыми. ладони ласкали уже не только плечи и спину, они перемещались и ниже, пока ещё робко соскальзывая с поясницы на ягодицы и мягко сжимая бёдра.        голову заволокло туманом. будто в дымке алкогольного опьянения чонин сильнее потянул на себя чана, и тот, повинуясь, перекатился, нависнув над ним, закрыв его собой от окружающей темноты и от всего мира. чужая ладонь с лёгким нажимом провела по торсу и остановилась на талии, сильнее вдавливая его в матрас и давая возможность почувствовать на себе умиротворяющий вес горячего тела. чонин издал тихий нуждающийся стон. ноги раздвинулись сами собой, позволяя чану оказаться ещё ближе, а губы потянулись за следующим жадным поцелуем.        — тш-ш, притормози немного, лисёнок, — хриплым и прерывистым от сбитого дыхания голосом попросил чан.       его лоб опустился на чониново плечо, пока он пытался отдышаться, согнутые в локтях руки мелко подрагивали от напряжения, сладко сводило низ живота, в паху и между бёдер. член в боксерах был тяжёлым и твёрдым, а столь близкий мускусный аромат чониновой горячей кожи лишь сильнее разжигал возбуждение.         после стольких моментов, когда застенчивость не давала чонину свободно его поцеловать, оказаться здесь, в одной с ним постели, слушая его тяжёлые вздохи и ощущая совсем рядом его очевидное желание, было по-настоящему сюрреалистично, но очень, очень приятно. чан и не смел расчитывать на такое быстрое продвижение в их отношениях. чувства чонина были важны и оберегаемы, а близость с ним была слишком желанна, чтобы торопиться и давить.       наконец они сумели выровнять дыхание. тонкая плёнка пота между лопаток и на шее начала остывать, холодя кожу. разум тоже остыл, и вместе с ним вернулось и смущение.        чонин зажмурился и с трудом сглотнул вязкую слюну, изо всех сил пытаясь не вжиматься пахом в чаново колено, расположенное прямо между его чуть разведённых ног. тело отчаянно просило продолжения, чтобы чан поднял колено выше и легонько потёр обтянутую тканью трусов твёрдость, а губами, напротив, спустился вниз и обхватил маленький напряжённый сосок прямо через футболку.        но что-то внутри него, какая-то стыдливая часть его разума протестующе всколыхнулась. он не мог её полностью игнорировать, как бы сильно ему не хотелось вырезать и удалить её из себя. и потому он так и остался замершим с закрытыми глазами, пока чан нежно гладил его по пылающей щеке.       — чего ты хочешь, йени?       — …тебя, — едва сумел прошептать тот после долгой паузы.        напряжённый излом его бровей и густой румянец щёк, такая очевидная нервозность и стеснение вынудили сердце чана пропустить удар. он не мог не задаваться вопросом о том, что заставило этого очаровательного и смешливого человека так мучительно стыдиться близости? кто взрастил и воспитал в нём это неуместное чувство, и как помочь ему с этим справиться?       это были действительно важные вопросы, но задавать их было пока что не время и не место. когда-нибудь они обязательно прозвучат в неспешном интимном диалоге, когда чонин будет в силах открыть самые потаённые уголки своей души. сейчас же оставалось только поощрять любыми способами каждый шаг, что он делал прочь от смущения.       — нам вовсе не обязательно идти до конца, ты ведь понимаешь, йени? — мягко спросил чан.       — нет. ну то есть да, но… я хочу, хён, — отчаянно борясь со стыдом, пробормотал тот.       на это неловкое, нелепое и одновременно очаровательное признание чан отозвался долгим медленным поцелуем. едва слышные звуки соединения их губ в тишине комнаты казались оглушающими. чонин поёжился от вновь подступившего смущения, однако лишь сильнее подался вперёд, ища поддержку в чужих крепких плечах.       часть уверенности, с которой чан вёл его через поцелуй, передалась и ему. это было умиротворяюще, ощущать эту непоколебимую силу, пусть даже всего лишь её отголосок, но это придало чонину смелости, чтобы потянуть вверх со своего тела футболку и позволить ей небрежно упасть на пол.        — открой, пожалуйста, верхний ящик тумбочки, — пробормотал он.       не дав себе задержаться на скрытом тенями виде обнажённых чониновых плеч, на изящном выступе ключиц, его бледной груди и животе, чан послушно отодвинулся на край кровати, пока позади раздавались тихие шорохи снимаемой одежды. глаза ещё не совсем привыкли к окружающей тьме, и потому он наощупь щёлкнул включателем стоящего на тумбочке ночника. его слабого света оказалось достаточно, чтобы осветить содержимое ящика и сжавшегося на постели полностью обнажённого чонина.        схватив лежащую на самом виду баночку смазки, чан поспешно вернулся к нему. чонин не пытался спрятаться под одеялом, прикрыться руками или свести колени, он лежал прямо перед чаном, открыто вытянувшись во весь рост. однако его стеснение было заметно и без того. оно угадывалось в напряжении, сковавшем всё тело, в стиснутой в кулаках простыне, в насыщенном румянце и в том, как он упорно избегал встречаться с чужим взглядом.       двигаясь осторожно, словно страшась спугнуть, чан наклонился над ним, чтобы бережно обхватить его крепко сжатые руки и наградить поцелуем тыльные стороны ладоней. смещаясь всё выше, он поцеловал его запястье, сгиб локтя, высоко вздымающуюся грудь, его ключицы и подбородок, пока не достиг приоткрытых розовых губ и не прижался к ним нежно и аккуратно, словно к величайшей драгоценности.        постепенно, с почти незаметной плавностью набегающей волны он углубил поцелуй, скользя языком вовнутрь чонинова рта, где чужой язык встретил его с вернувшейся робостью и трепетом. мягко разомкнув их губы, чан слегка отодвинулся, но только чтобы провести ладонью по чониновым волосам в успокаивающем жесте и прошептать ему:       — ш-ш-ш, я рядом. я с тобой, лисёнок… мой прекрасный лисёнок…       захватившее чонина напряжение немного спало, и он всё свободнее отвечал на поцелуи, в промежутках между которыми чан не переставал шептать слова похвалы и восхищения. наконец он расслабился достаточно, чтобы свободно откинуть голову назад и притянуть чана ещё ближе.        его вытянутая шея с изящными линиями мышц оказалась прямо перед лицом, и чан не смог устоять перед тем, чтобы прижаться к ней раскрытыми губами и, втянув часть кожи в рот, покатать её между зубами. оставшийся после этого влажный, чуть красноватый след и блаженный вздох, изданный чонином, воодушевили его продолжить. и вскоре на нежной коже чониновой шеи вовсе не осталось места, которое чан не почтил бы жаркими насыщенными поцелуями.        наконец он отстранился и, потратив не больше полуминуты на раздевание, тут же скользнул обратно. его обнажённое сильное тело плотно прижалось к чонину, не оставляя между ними ни миллиметра пустого пространства. жар его кожи обжёг бок и грудь, а на бедре остался влажный мазок предэякулята, когда его налитый кровью член слабо дёрнулся от соприкосновения их голых тел.       едва успев задуматься, чонин повернулся на бок, к нему лицом, и двинул бёдрами навстречу в инстинктивной попытке получить больше. почувствовать хотя бы ещё немного этого одуряющего контакта с мягким и одновременно твёрдым доказательством чужого возбуждения. возбуждения, возникшего из-за него самого.       дыхание сбилось от осознания, что чан сейчас в его постели. прижался к нему всеми интимными частями своего обнажённого тела, погладил между лопатками, по выгнутой пояснице и ещё ниже, мягко обхватывая тут же напрягшиеся ягодицы в очевидном намерении проскользнуть пальцами в расщелину между ними.        — я сам, — внезапно остановил его чонин. мокрой от волнения ладонью он нащупал закатившийся под бок флакон смазки и выдохнул дрожащее: — пожалуйста, чан-хён.       — конечно, йени, всё, как ты захочешь.       ладонь знакомым движением скользнула между ягодиц, растирая смазку. тугие стенки расступились под давлением, плотно обхватывая средний палец. не было ничего странного и незнакомого в ощущении вторжения, хоть чонин и редко этим занимался, он легко мог с этим справиться. однако присутствие рядом чана, так близко от его голого дрожащего тела, заставляло его мышцы судорожно сжиматься, а сердце — заходиться в неровном лихорадочном темпе.       все нервы словно обострились до предела. любое прикосновение кожи к коже, любое легчайшее трение казалось излишним, чонин будто чувствовал все отдельные клеточки своего тела, каждая из которых искрилась от напряжения, как оголённый провод. до безумия хотелось это напряжение повысить, но одна лишь только мысль о том, чтобы позволить чану коснуться себя там пальцами, вызывала мучительный озноб. слишком грязно, слишком развратно, просто слишком.        и вместо того, чтобы попросить чана заменить его пальцы своими, он выдавил напряжённым голосом:       — по… поцелуй меня, хён.       и разве мог чан не откликнуться?       поцелуй, коснувшийся чониновых губ, жарким румянцем стекал к шее, к плечам и груди, заставлял жмуриться от какофонии чувств и ощущений. нарастающее возбуждение, вожделение, которого он привык стыдиться, прорывалось в нетерпеливых рваных вздохах и выгнутой навстречу ласкам груди.       стыд и возбуждение были настолько сильными, почти невыносимыми, что от их смешения звенело в ушах, и всё происходящее казалось нереальным, как будто случившееся с кем-то другим. кто-то другой сейчас проталкивал внутрь себя скользкие пальцы, изгибая кисть под неудобным углом, пока чан целовал его и гладил дрожащие плечи, перебирал рассыпавшиеся по постели волосы и успокаивающе бормотал в дрогнувшие в немом стоне губы:       — вот так, ты молодец, лисёнок, я с тобой, я рядом.       осторожными движениями чан гладил его спину, не спускаясь ниже поясницы, ощущая под пальцами едва выступающие шейные позвонки и напряжённый разлёт лопаток. кожа под губами и руками была горячей и чуть влажной от нервной испарины, мышцы вибрировали под ней, когда чонин глубже погружал в себя пальцы, раскрываясь для чего-то большего.       думать о том, каким одновременно застенчивым и развратным выглядел чонин, самостоятельно растягивая себя для его члена, было опасно. всё внутри трепетало от нетерпения ощутить вокруг себя тугую гладкость, в которую погружались сейчас длинные чониновы пальцы. чан медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы, ни на миг не позволяя себе показать хоть каплю несдержанности. чонин такого не заслуживал.       такой сильный, но всё-таки глубоко ранимый, он заслуживал быть обласканным и почитаемым со всем терпением и заботой. и чан был здесь, чтобы ему это дать.        он вновь поцеловал его — почти целомудренно, без языка, раскрывая поджавшиеся от дискомфорта губы нежными касаниями. и когда чонин поддался, чан опустил ладонь на его бедро, намеренно пропустив изгиб ягодиц, и с лёгким нажимом скользнул под колено, чтобы мягко потянуть на себя.       — закинь ножку на меня, тебе будет удобнее, — прошептал он чонину, попеременно целуя его щёку и подбородок. — да, вот так, ты умница…       в таком положении ягодицы раскрылись сами собой, облегчая проникновение, и чонин испустил долгий дрожащий выдох. чан обращался с ним так бережно, так ласково, хвалил его и поощрял, чего никто для него не делал ещё с тех пор, как родился его младший брат. тогда внезапно оказалось, что он должен стать большим и самостоятельным, не имеющим право быть слабым и беспомощным. а сейчас… сейчас чан будто возвращал ему это право, разрешал быть маленьким и нуждающимся.       мышцы быстро расслабились под напором трёх пальцев, готовые вместить и четвёртый, если бы он захотел. чонин чувствовал, как свободно и легко они движутся в нём, издавая смущающий влажный звук. он был готов, но вновь не знал, как сказать об этом чану, как попросить его о большем.       ничто не говорило так громко, как действия, и потому чонин потянул его на себя, переворачиваясь на спину. чан вновь оказался сверху, между его раздвинутых бёдер и цепляющихся рук. и ничто не было более правильным, чем эта картина.       — хён, — просяще выдохнул чонин.       — всё хорошо, йени, я здесь, — нежно улыбнулся ему чан, густо смазывая себя небрежными движениями. — прижми ножки ближе к себе. сделаешь это для меня, лисёнок?       как чонин мог этого не сделать? не тогда, когда эта просьба была произнесена ему в губы таким тихим ласковым шёпотом, не когда чан вновь назвал его этим милым прозвищем, и не когда он погладил его пылающие щёки и шею своими тёплыми бережными ладонями. любое смущение не имело достаточного веса, чтобы противостоять чановой нежности.        крепко удерживая себя под коленями, чонин почувствовал, как влажная от смазки головка члена коснулась его размякшего ануса и плавно вдавилась внутрь. сквозь болезненный излом бровей он уронил первый, почти изумлённый стон, когда чан протолкнулся в жаркую тесноту его тела и замер там, глубоко в нём, дотянувшись своей плотью будто до самого сердца.       — я с тобой, — прошептал чан неожиданно глубоким и низким голосом. — папочка с тобой.       чонин исторг резкий задушенный выдох, словно вырванный ударом под дых.       в этой неожиданной фразе заключалась вся любовь, забота и принятие, которое мог бы подарить и родитель, за исключением лишь того, что сказана она была в постели. удивительно, как человек, не связанный с ним кровными узами, мог испытывать к нему все эти чувства. произнесённые чановым ртом, они значили даже ещё больше, чем если бы это сказал родной отец чонина.       так вот как это у него получалось. стоило чану накрыть его своим телом, спрятать в кольце рук, как чонин сразу чувствовал себя таким крошечным. но это не делало его уязвимым, напротив, под слоем стыдливости и смущения он понимал, что ещё ни с кем не чувствовал себя таким защищённым.        и сейчас, потерявшись в твёрдом давлении внутри себя — постоянном, неумолимом, чонин осознавал лишь то, как глубоко он раскрыт перед чужим взглядом, маленький и беспомощный, как проткнутая остриём иглы бабочка. он ощущал себя выпотрошенным и выставленным напоказ, но вместе с этим ясно знал, что чан защитит все его мягкие внутренности. что, накрытый его объятиями и убаюканный его голосом, он был в безопасности.       ощущая вокруг себя почти нестерпимо плотное сжатие, но давая время, чтобы интенсивность первого проникновения немного утихла, чан ласково провёл по его голеням, спускаясь от коленей к напряжённо вытянутым ступням. он замер над чонином, удерживая себя лишь силой собственных ног, желая рассмотреть его, поглотить взглядом каждый изгиб, каждый выступ и каждую шероховатость его тела.        его ищущим глазам предстали разметавшиеся по постели чёрные волосы, всегда такие мягкие и пахнущие чем-то неуловимо нежным, что хотелось ткнуться в них носом и вдыхать-вдыхать-вдыхать, заменяя кислород их ароматом. полуприкрытые, по-лисьему вытянутые глаза с трепещущим веером ресниц и распахнутый в беззвучном стоне розовый, распухший от поцелуев рот.       откинутая назад крепкая шея с острым гребнем прыгающего вверх-вниз кадыка и с едва заметными отметинами от его собственного жадного рта. чониновы сильные бёдра, прижимающиеся к бокам, и большие ладони, до красных пятен сжимающие его предплечья в безотчётном поиске опоры.        небольшие мягкие складки на животе от того, как высоко задрались его ноги, и ещё чуть ниже прижавшийся к коротким паховым волоскам аккуратный член. твёрдый и пунцовый, он вызывал желание приласкать его ладонью и ртом, увидеть, как плотно подожмутся яички, и как сладко забьётся чониново тело, ощущая подступающую волну удовольствия.       тело, которое в обыденной жизни чонин прятал под расслабленной оверсайз одеждой, оказалось крепким и твёрдым, завораживающим перекатами мышц под гладкостью светлой кожи. видеть его под собой, распластанного и смущённо отвернувшего голову вбок, и при этом ощущать его силу, горячую энергию его тела было поистине прекрасно. это будило в чане жадность, желание обладать, но и заставляло возникнуть в его груди неясное стеснение и абсолютную, всепоглощающую нежность.       наконец его взгляд опустился ещё ниже, к месту, где их тела были соединены самым естественным и очевидным способом. откровенным, искренним. чонин под ним стыдливо завозился, желая и не имея возможности прикрыться. очевидно считая грязным и постыдным, что чан может видеть, как его анус растянулся и покраснел под напором набухшего члена.       никогда ещё чан ничего так сильно не хотел, как переубедить его в этом. кончиками пальцев он обвёл туго натянутую мышцу и, удерживая руку между бёдер, наклонился ниже, чтобы поцеловать чониновы поджатые губы и прямо в них прошептать:       — это прекрасно, йени. это то, как сильно мы можем доверять друг другу. разве есть в этом что-то неправильное? просто ты есть у меня, а я есть у тебя.        чонин ответил тихим всхлипом и жаждуще подался вперёд, вовлекая его в глубокий поцелуй неловкими от нужды губами. с готовностью и страстью чан позволил ему это, забывшись на долгие мгновения в чужих мягких губах и горячем влажном языке, беспорядочно кружившем то в чониновом, то в его собственном рту. наконец, он сумел оторваться, оставляя между ними поблёскивающую в свете ночника тонкую нить слюны.       — постарайся ни о чём не думать, лисёнок, и просто позволь мне позаботиться о тебе.        желание оберегать ещё ни с кем не было таким сильным. было что-то эгоистичное в том, как ему хотелось быть для чонина не просто партнёром, а покровителем, кем-то, кто в некотором смысле был его выше. но чонин так очевидно нуждался именно в этом — в мягком наставлении, уверенной силе, в заботе. и то, как их потребности удивительным образом совпали, было настоящей удачей.        чан склонился над его ухом и, почти касаясь его губами, прошептал:       — позволь папочке сделать это для тебя.       раскрытое тело под ним содрогнулось в жалобном всхлипе. чонин зажмурился, отвернувшись, но при этом сильнее вцепился в чана, соприкасаясь с ним раскалённой кожей, словно желая врасти в него всем своим существом. секунды утекали с каждым дрожащим вздохом, пока чан с лёгким нажимом гладил его бёдра и бока, успокаивая и расслабляя. наконец чонин сумел сглотнуть тот горький ком, что мешал говорить, и прошептал только два слова:       — пожалуйста, папочка…       большего чану и не требовалось.        его руки плавно скользнули к груди, пока он начал мягко покачивать бёдрами, почти не покидая тугого жара чужого тела. большие пальцы потёрли соски, пока те не превратились в упругие стоящие пики, а потом чан наклонился ниже и вырвал из чонина тихий растерянный стон, когда захватил один из них губами.        — х-хён… — поражённо выдохнул чонин. его тело затрепетало от чувствительности, когда чан втянул сосок вглубь рта и потеребил его твёрдым от напряжения языком. — ах, чан-хён!..       сладкий звук собственного имени, сорвавшийся с чужих губ с таким наслаждением, заставил чана с ещё большим пылом перейти на вторую сторону груди. продолжая неспешно раскачиваться внутри чонинова тела, он попеременно терзал оба соска влажными губами, чтобы затем потереть их кончиками пальцев, дожидаясь, пока чонин не начнёт ёрзать.       только когда тот захныкал от чувствительности, он отстранился, оставляя его соски ярко-розовыми и припухшими, а лицо — покрасневшим, с надломленными бровями и приоткрытым ртом.        хныканье сменили тихие охающие звуки и редкие глухие стоны. неторопливая поверхностность толчков лишь только дразнила раскалённые нервы. под кожей поселился зуд нетерпения, вынуждающий чонина почти неосознанно двигаться навстречу в желании получить чуть больше давления от распирающего нутро члена, чуть больше трения плоти о плоть, чуть больше чана.       он беспокойно заёрзал, то опуская, то вновь поднимая согнутые в коленях ноги, не в силах попросить хёна ускориться, быть с ним понапористей. в конце концов, с его губ сорвался плаксивый жалобный звук, а бёдра приподнялись, встречая неспешный толчок на полпути.        чан понял его без слов, внимательный и отзывчивый, как и всегда. он сместился ягодицами на пятки и покрепче перехватил чониновы ноги прямо под коленями, прижимая их к груди, прежде чем взяться за него всерьёз.         звуки, издаваемые чонином, переменились вместе с темпом врезающихся в него бёдер. на каждый толчок из него вырывалось короткое, одновременно звонкое и хриплое «а», заглушающее громкие влажные шлепки, возникающие с каждым новым соприкосновением их тел.       с очередным глубоким проникновением чонин распахнул зажмуренные веки и внезапно заметил напряжение, с каким чан смотрел на его рот, словно пытался вобрать звук его наслаждения не только ушами, но и глазами. тут же окатило удушающей волной стыда, и чонин с жалобным стоном отвернулся, плотно сомкнув губы и спрятав лицо в сгибе локтя.        избыток смазки влажно чавкнул и потёк между чониновых ягодиц, когда чан выскользнул из него и склонился над самым его ухом, мягко прихватил губами мочку и, обдавая жаром своего дыхания, исступлённо зашептал:       — не прячься, йени, дай мне услышать тебя... я так люблю слушать, как ты смеёшься, как говоришь о чём-то сосредоточенно и серьёзно, как дразнишь меня или подражаешь чужим голосам… мне нравится твой застенчивый милый голос, но сейчас позволь мне услышать твоё удовольствие.       отстранившись, чан забросил его правую ногу себе на плечо и крепко прижался к щиколотке горячими губами. и было в этом поцелуе столько нежности, столько трепета и обожания, что чонин ощутил, как то давление, что сжимало его внутренности тисками стыда, ослабло, словно чей-то разжавшийся кулак.       вторую ногу он закинул сам, позволяя чану проверить себя на гибкость, когда тот вновь толкнулся внутрь и наклонился ниже, упираясь руками по обе стороны от его головы. их взгляды невольно встретились, и чонин замер, глядя в чужое лицо широко раскрытыми глазами.        не отводя взгляда, чан размашисто двинул бёдрами, соединяя их тела со звучным мокрым шлепком. затем ещё и ещё, пока всё, на что остался способен чонин, не превратилось в одни лишь стоны.       быстрые толчки сменялись неторопливым вращением бёдер, и в такие моменты чонин ощущал себя насаженным на чанов член, как на рыболовный крючок, нарочно впивающийся в самое чувствительное место, скрытое в его теле. в такие моменты его подбрасывало от острого удовольствия, перед глазами белело, а рот распахивался в беззвучном вскрике.       его собственный член подпрыгивал на животе, размазывая по нежной коже всё новые порции прозрачного предэякулята. вскоре его собралось так много, что он, следуя за наклоном тела, начал стекать вниз, собираясь во впадинке пупка.        рот больше не закрывался, проливая тонкие дорожки слюны и исторгая невнятные ноющие звуки наслаждения. пальцы цеплялись за всё, что могли нащупать, бессознательно ища опору в подушке под головой, в смятой простыни, в собственных взмокших волосах и в чановых руках, плечах, шее.       стыд ушёл вглубь, выдавленный из него чановой плотью как неуместный чужеродный элемент. открытое положение тела, раньше показавшееся бы развратным, теперь не имело никакого значения, кроме того, что позволяло интенсивнее и плотнее ощущать в себе твёрдое скольжение чана.       ни всяческие телесные жидкости, ни собственные стоны, ни хлюпание смазки между ягодиц тоже не имели значения. было только ослепляющее удовольствие и чан.       чан, который хватал его ищущие руки и упоённо целовал его запястья, зарывался носом в ладони и пропускал между губ первые фаланги пальцев, чтобы коснуться подушечек языком в жадном желании поглотить в себя не только звук, но и запах, и даже вкус чонинова наслаждения.        — хён… — жалобно позвал чонин, не до конца осознавая зачем.       одна нога неловко соскользнула на чаново предплечье, когда тот наклонился, чтобы урвать быстрый неряшливый поцелуй с распахнутых губ. чонин заторможенно потянулся вслед, но тут же упал обратно на подушку, подкошенный особенно сильным толчком.       чан над ним издал короткий низкий стон, больше похожий на резкий выдох. вены на его напряжённых предплечьях выступили ещё сильнее, капли пота собрались в ложбинках над ключицами и одна за другой скатывались вниз по его вздымающейся груди, лицо взмокло и раскраснелось, а язык то и дело смачивал припухшие от поцелуев губы. всё это чонин успел увидеть, прежде чем его веки неминуемо закрылись, пряча белки закатившихся глаз.       бесконечно нарастающее ноющее давление в самом низу живота и между бёдер неуклонно приближало чонина к той границе, когда терпеть его было невозможно. он забился под чаном и жалобно заскулил, вытянув ноги и поджав пальцы в отчаянной, болезненной нужде.        — п-подожди, х-хён, — захныкал чонин, крепко схватившись за чужие предплечья. — я сейчас кончу…       несмотря на прошедшую по телу волну жадной похоти, в груди чана всё сжалось от нежности при виде отчаянного желания, отразившегося на его плаксиво скривившемся лице. он наклонился ниже, награждая поспешными поцелуями подбородок, переносицу, вспотевший лоб с прилипшими прядями волос.        — так кончай, лисёнок, — хрипло пробормотал он в ответ.       — я не… я…       все слова потерялись, стоило чану, тяжело дыша от усилий, ускорить интенсивность своих толчков до по-настоящему сумасшедшего темпа, обхватить его подтекающий член и несколькими быстрыми движениями сжатого кулака опрокинуть за грань.       чонин исторг невнятный, совершенно откровенный звук, напоминавший одновременно и мычание, и визг. в бессознательном порыве он задёргал ногами с поджатыми в судороге пальцами, беспомощно брыкаясь и мотая головой, когда тело захлестнуло удовольствием.       следы его освобождения покрыли живот и грудь, анус сжался в тугой пульсации, а короткие ногти оставили болезненные красные полосы на плечах. но несмотря на это чан продолжил двигаться, стремясь продлить его удовольствие, сделать его оргазм настолько долгим и ярким, насколько мог.        возможность подарить чонину такое наслаждение, увидеть его таким откровенным в своём блаженстве было поистине невероятным. это было всем, что он хотел для него. чан не смог удержаться от низкого сдавленного стона при виде бьющегося в экстазе тела, слушая невнятное хныканье и бормотание и ощущая судорожные сокращения мышц вокруг собственного возбуждённого члена.        только когда чонин жалобно заскулил и медленно приоткрыл мутные глаза, чан замер, чутко прислушиваясь к тому, что ему говорили без слов. очевидно, всего стало слишком много, слишком интенсивно и чувствительно.       склонившись над раскрасневшимся, мокрым от пота и слюны лицом, он прижался своим лбом к чужому и несколько мгновений просто не двигался, разделяя одно на двоих прерывистое дыхание. поцелуй, который он затем подарил чонину, мягким касанием лёг на губы. нежный и неспешный, он почти скрыл намерение чана осторожно выскользнуть из дрожащего тела, чтобы не причинить ему случайного дискомфорта.       но чонин не позволил ему отстраниться. он обхватил ослабевшими руками его шею, притягивая к себе в тесном объятии, и сцепил за спиной дрожащие ноги в желании как можно дольше сохранить в себе тепло чужого присутствия.       — не… не ост-танавливайся, хён… — едва шевеля губами, выдавил он.       и чан вновь послушался. качнул бёдрами раз, другой и сорвался на яростный темп, гонясь за собственным наслаждением. его член едва покидал чужое тело, снова и снова прорываясь сквозь тугое сжатие ануса.        изнутри поднималось что-то тяжёлое и горячее, когда сквозь нарастающее удовольствие он замечал, как чонин слабо постанывал самым сладким образом и хватался за него, содрогаясь от каждого короткого толчка, как дрожали его длинные ресницы и поджимались его нежные розовые губки. с рваным выдохом абсолютного обожания чан обнял его, просунув руки под спину, сплетая их обоих в голый мокрый комок, состоящий целиком из страстных и нежных чувств.       крепко держась за его плечи, чонин чуть приподнялся, чтобы спрятать в яремной впадине неряшливые поцелуи и невнятное от сбитого дыхания:        — ну же, давай, папочка…       оргазм накрыл чана как неумолимо надвигающееся цунами. он сдавлено простонал и сильнее вцепился в чонина, завершая последние резкие толчки в размякшее тело.        несколько секунд он не двигался, целиком отдавшись наслаждению и ощущая, как собственный член пульсирует внутри чонина, заполняя его нутро. внезапная тишина обрушилась на квартиру, придя взамен стонам и звонким шлепкам плоти о плоть, и в этой тишине чан вдруг слишком ясно осознал их общее тяжёлое дыхание.        нагретый жаром их тел воздух пах солью и мускусом, и вместе с влажными следами спермы на чониновом животе и между ягодиц это было явным свидетельством их близости. подтверждением, что всё это произошло на самом деле, и его милый прекрасный йени действительно сейчас здесь, лежит под ним с раскрасневшимся лицом и прикрытыми в блаженной усталости глазами.       нежная улыбка сама расцвела на его лице, когда чан осознал, как далеко продвинулись их отношения всего за один вечер. он в последний раз прижался губами к чужому лбу и наконец откатился в сторону, ощущая дрожь в натруженных мышцах наравне с лёгкостью, поселившейся где-то под рёбрами.       не в силах отвести взгляд, чонин повернул голову ему вслед, только сейчас осознав, что впервые увидел хёна таким — голым и насквозь мокрым, с красными полосами от ногтей на плечах, с прилипшими ко лбу непослушными кудряшками и пунцовыми зацелованными губами, растянувшимися в довольной улыбке. он выглядел уставшим, но в то же время таким счастливым, что не улыбнуться в ответ было просто невозможно.       чан широко раскинул руки, и чонин, воспользовавшись этим безмолвным приглашением, прильнул ближе, прижавшись щекой к чужой твёрдой груди. липкая от подсыхающего пота и спермы кожа в иной раз вызвала бы дискомфорт и желание тотчас помыться, но прямо под ухом ровно и сильно билось чаново сердце, и успокоенный этим биением чонин чувствовал только умиротворение и сонливость.       мысли были вялыми, текучими, так же как и тело. мышцы вибрировали от излишнего растяжения, некоторые места припухли и покраснели от постоянного трения, но это было приятно. и ощущение открытости и пустоты в том месте, где чан проложил себе путь, тоже было приятным. это заставляло задуматься о том, как идеально они подходили друг другу. но не тем, что изначально были идеальной парой, а тем, что оба могли и хотели подстроиться друг под друга, как телом, так и разумом.       — лисёнок? — мягко позвал чан, прерывая его ленивые размышления. — всё хорошо, крошка?       крошка…       чонин замер, поражённо застыв на середине вдоха, чувствуя, как внутри поднимается волна трепета.        это новое прозвище открыло какую-то часть его разума, которая прежде была забыта и спрятана в самом дальнем углу. что-то нуждающееся и капризное. умоляющее, даже требующее, чтобы его лелеяли и обожали.       ласковое прикосновение к щеке заставило его приподнять голову, чтобы встретиться с бесконечно нежным чановым взглядом.        — йени?       — да… всё хорошо, хён… — не сумев удержаться, чонин застенчиво опустил глаза. — даже очень…       стыд вернулся, но какой-то вялый, приглушённый, бормочущий на краю сознания. возможно позже, когда утренний свет расколет интимный купол тьмы, когда все следы их близости станут слишком явными, и когда он прямо посмотрит в чаново лицо, стыд ударит с двойной силой. но это будет потом.        сейчас чонин не хотел думать ни о чём большем, кроме оберегающего тепла чужих объятий. он просто лежал в разворошённой постели, прижатый тяжёлой чановой рукой к его груди, и ощущал себя самым драгоценным, обожаемым существом.