Эхо чужой боли: Искра в пустоте

Аэропорт Инчхон всегда напоминал Юнги растревоженный муравейник. Шум, вспышки камер, бесконечный гул голосов. Юнги ненавидел эту суету. Он натянул маску повыше и поправил наушники, в которых царила тишина — его любимый барьер между собой и миром. ​«Еще немного, и я просто исчезну в кресле самолета», — думал Юнги, не поднимая глаз. — «Почему каждый раз кажется, что воздуха здесь все меньше?». Его единственным желанием было поскорее миновать толпу. ​— Хён, не спеши так, мы всё равно успеваем! — крикнул сзади Хосок, но Юнги лишь прибавил шагу, стремясь к спасительной зоне посадки. ​Сзади слышался мягкий смех Чимина. Юнги, даже не оборачиваясь, знал, как сейчас выглядят глаза младшего — превратились в узкие щелочки-полумесяцы. Чимин всегда был солнцем, даже в сером терминале. Юнги же чувствовал себя грозовой тучей. В тот момент он еще не знал, что эта туча вот-вот прольется не дождем, а кровью. ​В этот же момент в толпе, сквозь поток людей, бежала девушка. Она отчаянно пыталась пробиться сквозь толпу, явно опаздывая. В спешке она случайно задела Юнги плечом и, испугавшись столкновения, резко обернулась, чтобы извиниться. ​Всё случилось мгновенно. ​Резкий звук выстрела разрезал гул аэропорта. Юнги замер, время словно превратилось в вязкий кисель. Девушка, которая только что бежала мимо, вдруг остановилась напротив него. Её глаза расширились от шока, и она медленно осела на пол прямо у его ног. Она посмотрела прямо на него, беззвучно шевеля губами, пока свет в её глазах не начал гаснуть. Юнги почувствовал, как воздух в легких превратился в свинец, а сердце замерло, когда багровая лужа начала медленно растекаться по стерильному кафелю. ​– Схватить её! — закричала охрана где-то позади. Секьюрити скрутили другую женщину — которая целилась именно в Юнги. Если бы не трагическая случайность, на месте раненой сейчас лежал бы он сам. — Юнги! Юнги, ты цел?! — Чимин оказался рядом мгновенно, хватая его за плечи, пытаясь увести прочь от места происшествия. Но Юнги не двигался. Он смотрел на свои ладони. На них были мелкие капли чужой крови. — Юнги, Юнги-хён, посмотри на меня! — голос Чимина ворвался в сознание, как ледяная вода. Пока охрана блокировала зону, он прикрыл Юнги собой, крепко сжимая его плечи. Юнги трясло. Он не мог отвести взгляда от девушки, которую уже окружали медики. Этот кошмар не закончился в терминале — он последовал за ними в тишину временного убежища.

***

​Прошло три часа. Группу перевезли в безопасное место, рейс был отменен, но для Юнги время будто остановилось в ту самую секунду выстрела. Он сидел в углу дивана в комнате отдыха, всё ещё глядя на свои руки, хотя их уже несколько раз вымыли — фантомное ощущение липкой крови не исчезало. ​Тишину комнаты нарушал лишь негромкий звук телевизора, где в экстренном выпуске новостей уже вовсю обсуждали случившееся. Сми передавали, что человек, который покушался на жизнь Юнги, является сасэн-фанаткой, преследовавшей его на протяжении долгого времени. Уже в комнате отдыха всем сообщили детали, подтверждая то, что уже трубили в заголовках. ​— Юнги-я, выпей воды, — Чимин присел рядом, протягивая стакан. Его голос дрожал, хотя он изо всех сил старался быть сильным, видя, как хён тонет в собственных мыслях. ​— Она... она из-за меня... — прошептал Юнги, глядя на свои дрожащие пальцы. В его голове, как заевшая пленка, прокручивалась одна и та же сцена: «Она просто бежала домой. Или к кому-то. А теперь она в операционной, потому что кто-то решил, что я не имею права жить. Или наоборот — имеет право забрать мою жизнь». ​Чимин видел этот расфокусированный взгляд и понимал: Юнги сейчас не здесь, он там, на холодном полу терминала. — Тише, хён. Сейчас не время для приговоров, — Чимин переплел свои пальцы с пальцами Юнги, пытаясь передать хоть каплю своего тепла. — Дыши вместе со мной, хён. Мы не оставим её. Слышишь? Мы будем рядом. ​Чимин чувствовал, как под его кожей пульсирует чужой страх. «Его руки ледяные. Я держу его и чувствую, как он рассыпается. Юнги всегда строит стены, но сейчас они рухнули и придавили его самого. Он винит себя, и эта вина сожрет его, если я не вытащу его на свет. Я никогда не видел его таким беззащитным. В этот момент я готов отдать всё, лишь бы забрать эту боль себе». ​Словно услышав этот внутренний крик, Юнги медленно поднял на него пустой взгляд. — Чимин-а... она просто бежала мимо. У неё была целая жизнь впереди, — голос Юнги сорвался на шепот. — Сасэн-фанатка целилась в мою сторону. Если бы не она... ​— Не смей, — Чимин перебил его, не давая закончить страшную мысль. — Не смей брать это на себя. Это безумие одного человека, а не твоя вина. ​— Это моя вина, моя популярность убивает людей, Чимин! — Вспышка боли заставила его голос зазвучать громче, почти отчаянно. — Сегодня это почти случилось. Если она умрет, я никогда больше не смогу выйти на сцену. Как я могу петь, зная, что за мой голос заплачено чьей-то жизнью? ​— Это вина того, кто нажал на курок, хён. Не твоя. ​— Не говори мне эту чушь! — вспыхнул Юнги, посмотрев на младшего. В его глазах стояли слезы, которые он запрещал себе выпускать, и этот блеск был болезненнее любых слов. — Если бы я не был «Мин Юнги из BTS», она бы сейчас спокойно сидела и пила бы свой кофе. Моё существование опасно для окружающих. ​Чимин не отпрянул от этого гнева, рожденного из отчаяния. Напротив, он мягко обхватил ладони Юнги своими, согревая их, словно пытаясь удержать его в реальности. — Тогда моё существование тоже опасно. Мы все здесь. Но мы не перестанем быть рядом с тобой только потому, что мир сошел с ума. ​Слова закончились, осталась только невыносимая потребность в физическом контакте. Чимин не выдержал. Он притянул Юнги к себе, крепко обнимая, пряча лицо в его плече. Юнги сначала сидел одеревенело, скованный внутренним льдом, но потом его плечи затряслись. Он вцепился в куртку Чимина, как в единственный спасательный плот в океане ужаса. В этой тишине, нарушаемой только тяжелым дыханием, Юнги впервые за долгое время позволил себе быть слабым. ​— Я здесь, хён. Я не отпущу тебя, — шептал Чимин, и в этом шепоте было больше, чем просто дружеская поддержка — это была клятва. ​— Мне так страшно, Чимини... Мне так чертовски страшно, что она не выживет. — Она выживет, — уверенно ответил Чимин, хотя сам дрожал, разделяя этот страх на двоих. В этот момент дверь временного убежища тихо открылась, впуская полосу света из коридора. Вошел Намджун. Он выглядел измотанным: ворот темного пальто поднят, взгляд тяжелый, застывший. Он не стал подходить близко, остановился у края стола, давая им пространство в этой душной, замершей комнате, где за закрытыми жалюзи не было слышно даже звуков города. ​— Юнги-я, — негромко позвал он. Голос Намджуна был низким, лишенным всяких интонаций, кроме одной — глухой, заземляющей уверенности. ​Юнги медленно, словно через силу, поднял голову. Его взгляд был пустым; он смотрел сквозь Намджуна, все еще чувствуя на ладонях липкий холод аэропорта. ​— Она еще в операционной, — произнес Намджун, и каждое его слово падало в тишину, как тяжелый камень. — Над ней работают лучшие врачи. Всё под контролем медиков и нашей охраны. Сейчас нам остается только ждать, Юнги. Они делают всё возможное. ​Джун подошел ближе и на мгновение крепко сжал плечо Юнги. Его рука была огромной и теплой — единственной реальной вещью в этом фальшивом, стерильном офисе. ​— Парни в общежитии на связи, все очень переживают за тебя, хён, — Намджун посмотрел ему прямо в глаза, передавая свою силу. — Мы рядом. Мы никуда не уйдем, пока всё не закончится. Ты не один в этом, мы все с тобой. ​Юнги сглотнул, чувствуя, как слова Намджуна о ребятах и его спокойный тон подействовали как глоток кислорода. Паника внутри не исчезла, но она перестала его душить. Он почувствовал, как Чимин с одной стороны и Намджун с другой буквально удерживают его на весу, не давая окончательно рухнуть. ​— Спасибо, Джун-а, — едва слышно выдохнул Юнги. ​Намджун лишь крепче сжал его плечо, а затем коротко взглянул на Чимина, без слов доверяя ему заботу о старшем.

***

Секунды в ожидании вестей из больницы не просто шли — они плавились, растягиваясь в бесконечную, липкую вечность. После того хаоса в аэропорту мир вокруг Юнги сузился до размеров гостиничного номера. Агентство решило, что возвращаться в общежитие небезопасно: лишнее внимание прессы и угроза остальным мемберам вынудили службу безопасности спрятать его здесь, под прикрытием безликих коридоров и усиленной охраны. ​Чимин был единственным, кто пошел за ним вопреки всем протоколам. Он просто не оставил Юнги выбора, решив, что в этой изоляции тишина станет для хёна самым опасным врагом. ​Юнги не спал: он постоянно проверял сводки новостей, а Чимин не отходил от него ни на шаг. Ночи они проводили на балконе отеля, молча глядя на спящий город. Юнги не смотрел на Чимина. Он пристально вглядывался в горизонт, где чернильное небо Сеула начинало подергиваться пепельно-серым. Его пальцы нервно перебирали край пледа, выстукивая рваный ритм — привычка, которая всегда выдавала его внутренний хаос. ​— Знаешь, — голос Юнги был хриплым, едва различимым в шуме просыпающегося города. — Я всегда думал, что музыка — это единственный способ выжить. Что если я замолчу, то исчезну. Но там, в аэропорту... когда этот звук выстрела выключил для меня весь мир, я испугался не смерти. ​Он наконец повернул голову, и в его взгляде читалась не привычная холодная уверенность, а оголенная, пугающая честность. ​— Я испугался, что больше никогда не услышу, как ты дышишь рядом, когда мы засыпаем в самолете. Что я останусь в этой тишине один. ​Чимин замер. Он ожидал слов о вине, о страхе за ту девушку или о фанатах. Но не этого. ​— Люди говорят «я люблю тебя» так часто, что эти слова стали плоскими, как картон, — Юнги горько усмехнулся. — Но ты... ты для меня не слова. Ты — тот самый интервал между нотами, без которого мелодия превращается в шум. Ты — мой единственный безопасный звук в этом мире, Чимин-а. ​Чимин почувствовал, как горло перехватило спазмом. Он накрыл руку Юнги своей, прижимая его ладонь к груди, прямо к сердцу. ​— Тогда не ищи слов, хён, — прошептал он, и его глаза предательски заблестели. — Просто не выключай меня. Будь моим резонансом. Я не хочу быть твоим спасением, я хочу быть тем, с кем ты разделишь даже самую тяжелую тишину. Юнги подался вперед. Не для поцелуя, а для того, чтобы уткнуться лбом в лоб Чимина, делясь на двоих одним дыханием. «Если я — тень, то ты — тот свет, который делает меня видимым», — пронеслось в мыслях Юнги. В этот момент на тумбочке в комнате вспыхнул экран телефона. Короткая вибрация оповестила о сообщении, но ни один из них не пошевелился. Весь мир со всеми его угрозами, пулями и фанатами перестал существовать. Остался только этот крошечный островок на балконе отеля, где двое людей наконец-то нашли свой истинный ритм. Этот момент казался хрупким стеклянным шаром, который вот-вот разобьется от резкого звука. Юнги чувствовал тепло ладони Чимина через ткань своей кофты — ритмичный стук чужого сердца был сейчас единственным метрономом, которому он доверял. Вибрация телефона прекратилась, оставив после себя звенящую тишину, но через секунду возобновилась с новой силой. — Хён, — тихо позвал Чимин, не отнимая руки. — Это может быть из больницы. Или из агентства. Тебе нужно ответить. Юнги на мгновение закрыл глаза, впитывая остатки этого спокойствия, а затем коротко кивнул. Он поднялся, чувствуя, как утренняя прохлада мгновенно заняла место, где только что было тепло Чимина. Зайдя в комнату, он взял телефон. На экране светилось имя менеджера. Разговор был коротким. Агентство сообщило, что состояние девушки стабилизировалось, и теперь Юнги может поехать в больницу, чтобы увидеть её лично. Чимин замер в дверном проеме балкона, наблюдая за тем, как лицо Юнги меняется. Плечи, которые только что были расслаблены, снова окаменели. — Она жива, жива, — повторил Юнги, будто пробуя слово на вкус. Он сел на край кровати, опустив голову на руки. — Менеджер сказал, что мы можем поехать к ней прямо сейчас. Нужно собираться. Он попытался встать, но его повело в сторону. Чимин тут же оказался рядом, придерживая его за плечи. — Хён, — голос Чимина звучал мягко, но твердо. — Ты не спал двое суток. Ты же едва на ногах стоишь. Давай я попрошу перенести встречу на несколько часов? — Нельзя, — отрезал Юнги, не поднимая головы. — Если я сейчас лягу, я не встану. И... я должен увидеть её. Мне нужно увидеть её лицо, чтобы этот выстрел перестал звучать у меня в голове. Он поднял глаза на Чимина. Под ними залегли глубокие тени, кожа казалась серой. Чимин видел: Юнги держится на последнем издыхании. — Нет, — твердо произнес он, перебивая попытку Юнги возразить. — Ты сейчас пойдешь спать. Юнги хотел что-то сказать в своей привычной манере, но Чимин решительно накрыл его ладонь своей. — Ты пойдешь спать, — повторил Чимин тише. — Потому что, если ты приедешь к ней в таком состоянии, тебя никто по голове не погладит. Ты хочешь, чтобы первое, что она почувствовала при встрече — это вину за то, как ты себя извел? Я сам позвоню в агентство. Я договорюсь с ними, скажу, что мы приедем позже. Я всё улажу, хён. Но сейчас — просто закрой глаза. Юнги хотел ещё что-то сказать, но тяжесть последних двух суток навалилась на него свинцовым куполом. Как только голова коснулась прохладной ткани наволочки, реальность начала расплываться. Последним, что он почувствовал, было то, как Чимин осторожно накрывает его одеялом и садится в кресло рядом, становясь его личным стражем.

***

Тьма отступала медленно, неохотно, сменяясь мягким серым рассветом. Юнги зашевелился, чувствуя, что тяжесть, которая давила на него последние дни, сменилась чем-то другим — теплым, живым и уютным. Он ожидал проснуться в одиночестве, окруженным холодными стенами гостиничного номера, но вместо этого почувствовал мерное дыхание, щекочущее шею. Юнги приоткрыл глаза и не сразу понял, где находится. Он лежал на боку, а со спины его крепко, словно боясь упустить, обнимал Чимин. Видимо, когда Юнги метался во сне от кошмаров, Чимин просто не выдержал и лег рядом, чтобы успокоить его своим присутствием. Рука Чимина покоилась на талии Юнги, а его пальцы даже во сне слегка сжимали ткань пижамы. Юнги замер, боясь спугнуть этот момент. В комнате пахло лавандовым мылом и чем-то неуловимо «чиминовским» — теплом и домом. «Он всё еще здесь», — пронеслось в голове Юнги. Эта мысль согрела его изнутри сильнее, чем любое одеяло. Юнги осторожно повернулся в кольце чужих рук, лицом к Чимину. Тот спал, смешно сморщив нос, его пухлые губы были слегка приоткрыты. В утреннем свете он казался ангелом, который случайно забрел в этот хаос. Юнги не удержался и медленно, почти невесомо, коснулся пальцами растрепанных волос младшего. Чимин что-то пробормотал во сне и, не открывая глаз, притянулся ближе, утыкаясь носом в ложбинку между ключицами Юнги. — Хён... — сонно прошептал он, и его голос был похож на мягкий бархат. — Ты спишь? — Уже нет, — так же тихо ответил Юнги, чувствуя, как по телу разливается нежность, которую он так долго подавлял. — Прости, что занял всю кровать. — Хм-м... я сам пришел. Ты дрожал, — Чимин наконец открыл глаза. Его взгляд, еще подернутый дымкой сна, был полон такой искренней любви, что у Юнги перехватило дыхание. — Больше не страшно? Юнги покачал головой, прижимаясь лбом к лбу Чимина. — С тобой — нет Юнги случайно бросил взгляд на тумбочку, где лежал его телефон. Экран вспыхнул от уведомления, и Юнги замер, не веря своим глазам: дата и время неумолимо подтверждали, что с того момента, как он без сил рухнул на кровать, прошли целые сутки. Тот изматывающий марафон длиной в сорок восемь часов без сна наконец-то был прерван этим долгим, глубоким забытьем. ​Заметив, куда смотрит Юнги, и видя его недоумение, Чимин прижался еще теснее. ​— Ты спал очень долго, хён, — мягко проговорил он, поглаживая Юнги по плечу. — Я не хотел тебя будить. Ты был такой уставший, такой измотанный... Мне просто хотелось, чтобы ты наконец-то отдохнул и ни о чем не думал. Чтобы тебя никто не тревожил..

***

Через час они уже стояли в холле, готовые к выходу. Юнги натянул черную кепку и маску, возвращая себе привычный образ, но в его движениях уже не было той прежней нервозности. Чимин шел рядом, плечом к плечу, время от времени незаметно касаясь руки Юнги, словно проверяя его «заземление». ​Тихий шум открывающихся автоматических дверей сменился гулом улицы, когда они быстро нырнули в салон. Машина мягко катилась по утреннему Сеулу. Юнги смотрел в окно на просыпающийся город, на то, как первые лучи солнца ложатся на серый асфальт, и впервые за долгое время мир не казался ему враждебным. ​— Знаешь, — нарушил тишину Юнги, когда они подъезжали к больнице. — Я боялся, что если увижу её, то снова сломаюсь. Но сегодня утром... когда я проснулся и увидел тебя... я понял, что у меня есть силы не только просить прощения, но и помогать. ​Чимин накрыл его ладонь своей и крепко сжал. ​— Мы сделаем это вместе, хён. Всегда вместе. ​Автомобиль остановился, и мягкий шелест шин затих. В больнице коридор встретил их стерильной прохладой и резким запахом антисептиков. У палаты дежурила охрана, но, увидев артистов, они лишь молча кивнули. Юнги на мгновение замешкался перед дверью, его пальцы на ручке дрогнули, ощущая холод металла. ​Чимин подошел вплотную, положил руку ему на поясницу, подталкивая вперед, и прошептал прямо в ухо: ​— Дыши. Я прямо за тобой. ​Они вошли внутрь. Девушка уже не спала. Она смотрела в окно, наблюдая за пролетающими птицами, и когда дверь открылась, она медленно повернула голову. Увидев их обоих — Юнги, чье лицо выражало смесь раскаяния и надежды, и Чимина, который светился мягким теплом, — она слабо улыбнулась. ​Юнги подошел к девушке. Он не стал говорить о фанатах или агентстве. Он просто снял маску, показывая свое настоящее лицо — не «Agust D», не звезду мирового масштаба, а просто человека. — Здравствуй. Я — Юнги а это Чимин — сказал он, и его голос звучал чисто и твердо, разрезая тяжелую больничную тишину. — О-о... — прохрипела она, чуть повернув голову на подушке. — Явились. Мои «страдальцы». Выглядите так, будто это вас по асфальту раскатало, а не меня. Юнги замер у изножья кровати, не зная, куда деть руки — то ли в карманы спрятать, то ли за спину. Он выглядел до смешного растерянным для человека, который собирает стадионы. — Я, в общем... Прости. Это всё из-за меня. Если бы не я... — Так, — девушка поморщилась, явно от боли, и прервала его взмахом руки, заставляя Юнги осечься на полуслове. — Заткнись, Юнги. Серьезно. Я тут лежу из-за одной ненормальной, насколько я успела узнать. Вчера, как только я пришла в сознание, мне рассказали, что случилось. Так что хватит вешать на себя все грехи человечества, Юнги. Меня это бесит даже больше, чем капельница в руке. Она перевела взгляд на Чимина, который замер чуть поодаль, боясь даже дышать слишком громко. — И ты, Чимин-и, не стой там как памятник самому себе. Сядь уже. Пододвинь ему стул. Прямо рядом с собой. А то он сейчас в обморок грохнется от чувства вины, а у меня нет сил его ловить. Чимин неловко улыбнулся, его плечи наконец расслабились. Он с тихим скрежетом потянул стул за спинку, поставив его почти вплотную к своему. Когда Юнги сел, Чимин помедлил секунду и просто положил свою ладонь поверх руки Юнги, которая нервно сжимала колено. Юнги вздрогнул, плечи у него дернулись, но он не убрал руку. Наоборот, чуть подался ближе, почти незаметно выдохнув, словно это прикосновение было единственной опорой. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил Чимин, внимательно изучая её лицо. — Врачи говорят, что... — Врачи говорят много, — перебила она с усмешкой. — В основном, что я «везучая». Хотя моё плечо с этим утверждением категорически не согласно. Но жить буду. А вы? Выглядите так, будто вас обоих переехал грузовик с косметикой. Бледные, глаза красные... Юнги, ты вообще спал? — Не очень, — буркнул он, наконец осмелившись посмотреть ей прямо в глаза. — Как тут спать, когда... ​— Когда совесть грызёт? — она закончила за него фразу. — Слушай сюда Юнги. Она чуть приподняла подбородок, глядя ему прямо в глаза, и в её голосе прозвучали стальные нотки. — Если ты еще раз посмеешь извиниться, я попрошу медсестру выставить вас обоих. Я серьезно. Юнги замер с открытым ртом, так и не произнеся очередное «прости», которое уже вертелось на кончике языка. В палате повисла тишина, но она не была тяжелой — скорее ошеломляющей. Слышно было только мерное пиканье приборов. Чимин тихо фыркнул, прикрывая рот ладонью, и это стало сигналом: напряжение, копившееся несколько дней, начало лопаться, как мыльный пузырь. — Ладно, — выдохнул Юнги, и на его губах впервые появилась слабая, почти призрачная улыбка. — Молчу. Но если тебе что-то нужно... любое лекарство, лучшие врачи, еда... — О, еда! — оживилась она, поморщившись от резкого движения, но её глаза при этом азартно блеснули. — Если ты притащишь мне нормальной вкусной еды вместо этой больничной каши, я, так и быть, сочту, что мы в расчете. Чимин засмеялся в голос, и этот звук заполнил стерильную палату жизнью. Он мягко сжал пальцы Юнги, передавая ему свою уверенность. — Мы принесем всё, что скажешь, — пообещал Чимин. — Юнги-хён лично выберет лучший ресторан в Сеуле. — Ой, да бросьте, — девушка закатила глаза, и в этом жесте было столько жизни, что Юнги невольно выдохнул от облегчения. — «Лучший ресторан Сеула»... Вы мне еще мишленовского повара сюда притащите в колпаке. Мне не нужны ваши золотые стейки или лобстеры под соусом из пафоса. Она поправила одеяло здоровой рукой и посмотрела на парней уже серьезнее, без колючек. — Просто принесите что-то вкусное. Настоящее. Знаете, такое, от чего пар идет, и во рту становится тепло, а не как эта серая жижа в пластиковой миске. Хочу обычный горячий суп или острую лапшу. Просто вкусную еду, парни. Без пафоса. Юнги внимательно слушал её, впитывая каждое слово, и внутри него что-то наконец окончательно встало на свои места. — Я понял, — тихо сказал Юнги, и его голос больше не дрожал. — Будет тебе самая вкусная лапша в этом городе.

***

Они пробыли у неё около часа. Девушка, которую, как выяснилось, звали Холли, оказалась студенткой-архитектором. Она говорила колко, прямолинейно и совершенно не благоговела перед их статусом мировых звезд. Именно эта нормальность стала для Юнги лучшим лекарством. Она видела в нём просто человека. ​Когда они вышли из палаты, Юнги остановился посреди коридора и снял кепку, подставляя лицо под свет ламп. ​— Знаешь, Чимин-а... — начал он, глядя на закрытую дверь. — Я думал, что приду сюда, чтобы отдать долг. А кажется, она только что подарила мне свободу. От самой этой мысли, что я — проклятие для людей. ​Чимин подошел со спины и обнял его, положив подбородок на плечо. ​— Она сильная. И ты сильный, хён. Просто иногда нам нужно, чтобы кто-то со стороны сказал нам очевидные вещи. ​— И пообещал выгнать из палаты, — добавил Юнги, качая головой. Вечером того же дня они вернулись в общежитие. Едва дверь захлопнулась, в прихожей стало непривычно тихо, но эта тишина больше не давила. Намджун сидел на тумбе для обуви, листая что-то в телефоне, но как только увидел их, просто поднялся и тяжело выдохнул, будто сбросил с плеч бетонную плиту. Он не стал спрашивать «как она?» или «что решили?». Он просто подошел к Юнги и на секунду крепко сжал его плечо, заглядывая в глаза — проверяя, на месте ли хён. Юнги едва заметно кивнул, и Намджун, всё поняв, просто отступил, давая им пройти. Из гостиной выглянул Чонгук в растянутых спортивках; он молча забрал у Юнги сумку и поставил её в угол, а Тэхён, кутаясь в огромную кофту, просто приподнял руку в приветственном жесте, молча предлагая разделить с ними этот вечер. Остальные мемберы встретили их сдержанно, понимая, что Юнги всё еще эмоционально обнажен. Но атмосфера в доме изменилась. Страх сменился решимостью. Это чувствовалось в том, как Джин на кухне перестал греметь посудой, и в том, как Хосок перестал постоянно проверять телефон. Поиже Юнги заперся в своей студии. Чимин зашел к нему через пару часов двумя чашками горячего чая. Он ожидал увидеть Юнги зарывшимся в новости или отчеты полиции, но вместо этого услышал музыку. Это не был агрессивный бит Agust D или меланхоличный рояль. Это была странная, светлая мелодия — ритм, напоминающий спокойное дыхание. — Пишешь? — Чимин поставил чай на стол. Юнги обернулся. Его глаза больше не были пустыми. В них горела та самая искра, о которой он забыл в пустоте аэропорта. — Это будет песня не о боли, Чимини. И не о вине. — А о чем? — О резонансе, — Юнги протянул руку и притянул Чимина к себе, заставляя его сесть на свои колени. — О том, что даже когда мир стреляет в тебя, есть кто-то, кто держит твою руку под одеялом. И о том, что жизнь продолжается, даже если на ней осталась кровь. Чимин прислонился к его плечу, слушая, как мелодия зацикливается в колонках. — «Ты — мой единственный безопасный звук», — процитировал Чимин слова Юнги с балкона. — Ты добавишь это в текст? Юнги усмехнулся и коснулся губами виска младшего. — Нет. Это слишком личное. Это останется только между нами и тем рассветом. Все остальные услышат просто красивую песню. И только мы будем знать правду. Музыка в колонках затихла, сменившись едва слышным мерным гулом работающей аппаратуры. Усталость, которую они оба игнорировали последние сутки, наконец накрыла их тяжелой, но мягкой волной. Юнги так и не отпустил Чимина; он уткнулся носом в его шею, вдыхая знакомый запах дома, и почувствовал, как тот расслабленно обмяк в его руках, доверчиво прижавшись всем телом. Они не стали перебираться в спальню — ноги едва слушались. Юнги просто пересел на широкий кожаный диван в углу студии, потянув Чимина за собой. Тот послушно притиснулся сбоку, устроив голову на груди Юнги, и натянул на них обоих огромный плед, который оставил им Тэхён. В этой тесноте, среди запаха чая и старой кожи, мир наконец перестал вращаться. Чимин переплел свои пальцы с ладонью Юнги, и его дыхание быстро выровнялось, становясь глубоким и спокойным. Юнги почувствовал это тепло всем телом и, закрыв глаза, впервые за долгое время перестал ждать удара. ​В ту ночь Юнги впервые за долгое время спал, не прячась в тенях, а чувствуя рядом живое, тихое дыхание Чимина. Ему снилось серое небо Сеула, медленно, почти робко расцветающее золотом первого рассвета. В этом сне — и в реальности — его запястье согревала родная, крепкая ладонь, удерживая на самой кромке мира и не давая исчезнуть в пустоте. ​Тьма наконец отступила, разбитая их общим светом. Теперь они не просто дышали — они начинали жить. По-настоящему. На двоих.