Не отпускай.

      Знаете, есть вещи, которые невозможно объяснить словами. Например, как пахнет озон перед грозой. Или почему, когда смотришь на бескрайнее море, в груди возникает сладкая, щемящая пустота. Для меня такой вещью была Джимин. Ю Джимин. Карина. Я могу описать её так, как вижу я. Не так, как её видят фанаты на отретушированных фото, где она — неприступный стальной лидер. И не так, как её видят продюсеры — идеальный центр, робот, который никогда не сбивается с шага. Я вижу её по утрам, когда солнце ещё не пробилось сквозь плотные шторы общежития, а кофеварка только начинает своё шипящее урчание. Она выходит из комнаты в растянутой футболке, которая сползает с плеча, и с взлохмаченными волосами. В эти моменты она похожа на человека, которого только что выдернули из глубокого сна. Её взгляд расфокусирован, на переносице залегает едва заметная складка — след от подушки или от тяжелых мыслей, которые не отпускают её даже в постели. Я смотрю на неё, и у меня внутри всё переворачивается. Многие говорят, что она красивая. Конечно, она красивая. Но для меня красота Джимин — это не черты лица, а то, как она движется в пространстве. Как она, думая, что её никто не видит, проводит пальцами по столешнице, проверяя, нет ли пыли. Как она поправляет воротник Жизель перед выходом на сцену — жест материнский, автоматический, настолько въевшийся в её натуру, что стал частью её ДНК. Она — лидер. И она делает это так, словно несёт на своих плечах не просто график выступлений или репутацию группы, а саму ось Земли. Я вижу, как она стискивает челюсти перед важными переговорами. Вижу, как её пальцы с идеальным маникюром сжимаются в кулаки под столом, когда менеджер сообщает неприятные новости. Она всегда прячет руки. Джимин считает, что если она удержит кулаки сжатыми достаточно сильно, то сможет удержать и наш мир от разрушения. Ниннин говорит, что я слишком много на неё смотрю. Эри просто закатывает глаза, когда я, поправляя микрофон, на секунду задерживаю взгляд на отражении Джимин в зеркале гримерки. Но они не знают. Они не знают, что это чувство зародилось ещё в те времена, когда мы были трейни, когда я, пятнадцатилетняя, впервые увидела, как эта девушка с острыми скулами и бездонными глазами заходит в тренировочный зал. Она тогда даже не посмотрела в мою сторону. Она сняла худи, оставшись в облегающей майке, и начала разминку. Её движения были текучими, как вода, но в каждом жесте чувствовалась сталь. Я тогда подумала: «Она умеет любить? Или она вся состоит из этого долга, дисциплины и стали?» Позже я узнала, что умеет. Только не меня. Тренировки, дебют, бесконечные «Можно перерыв», камеры, вспышки. Я всегда была рядом, но на расстоянии вытянутой руки, которую она никогда не брала. Я училась смеяться её шуткам, чтобы видеть, как она улыбается. Я запоминала её график, чтобы в нужный момент подать ей бутылку воды или энергетик, даже не дожидаясь, пока она попросит. Я стала её тенью, её вторым «я», потому что думала: если я буду достаточно нужной, достаточно незаменимой, может быть, она однажды посмотрит на меня не как на участницу группы, которую нужно вести за собой, а как на Минджон. Она смотрела. Но видела только Винтер. А потом наступила осень. Та самая, когда листья в Сеуле не успели пожелтеть, их сразу смыло бесконечными холодными дождями. Я узнала об этом раньше всех. Не потому, что мне сказали. А потому что я чувствую её кожей. Она стала другой за две недели до того, как новость взорвала интернет. Она стала слишком… тихой. Даже для себя. Джимин перестала поправлять нам воротники. Она сидела на кухне с чашкой кофе, смотря в одну точку на стене, и её губы шевелились, словно она вела диалог с кем-то невидимым. Я тогда подумала: «Она молится? Или проклинает?». Она стала мягче. Странно, но факт. В её глазах, обычно твердых, как обсидиан, появилась влажная поволока. Она перестала есть при нас, уходя в свою комнату под предлогом «голова болит». Я слышала, как она разговаривает по телефону в душевой, включив воду на полную мощность. Я не слышала слов, но слышала тон. Тихий, почти жалобный. Джимин никогда не говорит жалобно. Джимин — это стена. Это была стена, в которой появилась трещина. Её звали Ли Джэ-ук. Я даже не знаю, как это случилось. Я знаю его как актера. Красивый. Улыбчивый. Обычный. Слишком обычный для неё. Но дело было не в нём. Дело было в том, как она посмотрела на меня однажды вечером перед сном. Я вышла на балкон, чтобы проветрить голову, и вдруг поняла, что она стоит рядом, опершись локтями на перила. В свете уличных фонарей её лицо казалось восковым, уставшим до прозрачности. — Минджон, — сказала она. Просто имя. Без «а», без привычного «Винтер-и». Минджон. — Что-то случилось, онни? — спросила я, чувствуя, как сердце пропускает удар. Она редко называла меня по имени. Это звучало интимно, как прикосновение к оголенному нерву. Она долго молчала. Так долго, что я начала считать капли дождя, скатывающиеся с крыши. — Ты когда-нибудь чувствовала, что твоя жизнь — это не твоя? — спросила она, не глядя на меня. — Что ты строишь дом из карт, и один неверный вздох разрушит всё, ради чего ты жила. Я хотела сказать: «Да. Каждый день, когда вижу тебя». Но я сказала: — Ты справишься. Ты всегда справляешься. Она горько усмехнулась. Я никогда не слышала в её голосе такой горечи. Она посмотрела на меня, и на секунду мне показалось, что она сейчас шагнет ко мне. Что скажет то, чего я ждала годами. Но она лишь коснулась кончиками пальцев моей руки, лежащей на перилах. Прикосновение длилось секунду, но я чувствовала тепло этого касания ещё час, лёжа в кровати и глядя в потолок. «Она выбрала не меня», — билось в висках. «Она выбрала рискнуть всем ради него, но не ради нас. Не ради меня». Потом всё случилось. Это началось с тихих слухов, которые, как яд, просачиваются сквозь стены индустрии. А потом — взрыв. Фотографии, размытые, но не оставляющие сомнений. Статьи с заголовками, от которых у меня немеют пальцы. «Разрушительница группы», «Предательница», «Девушка, которая поставила личное выше карьеры». Я видела, как комментарии стирают её в порошок. Каждое слово — это острый скальпель, срезающий слой за слоем её публичного образа. Но самое страшное происходило здесь, в нашей реальности. Я проснулась от звука разбитого стекла. На часах было 3:47 утра. В гостиной горел только свет от экрана телефона, который валялся на полу. Джимин стояла на коленях среди осколков стакана, который, видимо, выпал из её дрожащих рук. Она не плакала. Это было хуже плача. Она смотрела в одну точку, и её тело била крупная дрожь, как в лихорадке. Я подбежала к ней, даже не обратив внимания, что порезала ногу осколком. — Онни! Джимин-и! Посмотри на меня. Я схватила её за плечи. Они были ледяными и острыми, как будто под моими ладонями была не живая ткань, а скелет, обтянутый кожей. — Они правы, — прошептала она. Голос был чужим, механическим. — Я думала, что имею право… просто один раз… просто побыть человеком. А я разрушила всё. Я разрушила вас. Это была паническая атака. Я знала это состояние, потому что сама тонула в нём иногда, но то, что происходило с ней сейчас, было цунами. Её дыхание стало прерывистым, грудная клетка ходила ходуном, но воздух не поступал в лёгкие. Она хватала ртом кислород, как рыба, выброшенная на берег. Её зрачки расширились, и в них не было ни капли той самой Карины, той самой стали. Там был только ужас. Ужас от осознания, что карточный домик, который она строила годами, рухнул, погребая под собой не только её мечты, но и наши. — Минджон, мне больно, — прохрипела она, хватаясь за мою футболку. — В груди… так больно… Я обхватила её, прижала к себе так сильно, как только могла. Я чувствовала запах её шампуня, смешанный с запахом страха и холодного пота. Я водила рукой по её волосам, по спине, пытаясь своим теплом, своим дыханием замедлить её сердцебиение. Я шептала ерунду, всё, что приходило в голову: «Ты здесь, ты дома, я с тобой, дыши, просто дыши со мной». В этот момент проснулись Ниннин и Эри. Ниннин стояла в проходе, закрыв рот рукой, в её глазах стояли слезы шока. Жизель, бледная как полотно, молча пошла за аптечкой и тряпкой, чтобы убрать осколки. Никто не произнес ни слова упрека. Никто не спросил «как ты могла». Мы — её группа. Её девочки. Мы были тем, ради чего она жила, и мы не могли позволить ей умереть вот так, на холодном полу среди осколков. Я держала её, пока её дыхание не выровнялось, пока судорожные спазмы не сменились полным бессилием. Она повисла на мне тяжелым, невесомым телом. — Не отпускай, — прошептала она мне в шею. Голос был слабым, детским. — Пожалуйста, Минджон, только не сейчас. Не отпускай. Я закрыла глаза. В этот момент я ненавидела её за то, что она сделала с нами. За то, что она позволила себе эту слабость, эту иллюзию любви, которая оказалась фальшивкой, не выдержавшей удара света софитов. Но ещё сильнее я ненавидела себя за то, что, несмотря на эту ненависть, несмотря на боль, я была готова держать её вечность. Утром город затянуло плотным туманом. Он проник даже в нашу гостиную, сделав всё серым и размытым. Мы сидели на кухне вчетвером. Джимин сидела напротив меня. Она была одета в черную водолазку с высоким горлом, словно пыталась спрятать шею, спрятать себя. Под её глазами залегли синие круги, но лицо было спокойным. Тем спокойствием, которое бывает у людей, когда они принимают худшее. Она пила воду мелкими глотками, и я видела, как дрожит её рука. — Сегодня встреча с руководством, — сказала она ровным голосом. — Я скажу, что готова ко всему. К заморозке. К уходу. К чему угодно. Я вас подвела. Я… простите меня. Она смотрела на стол. На свои руки. На пустую тарелку перед собой. Ниннин заплакала. Жизель, которая всегда была циничнее всех, резко отодвинула стул. — Прекрати, — сказала Эри резко. — Хватит играть в мученицу, онни. Мы группа. aespa — это не только ты. И мы не позволим тебе одной всё это расхлебывать. Джимин подняла глаза. В них мелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с благодарностью, которая граничила с болью. А я смотрела на неё и понимала. Понимала, что вижу её насквозь. Она не боится потерять контракты или эндорсменты. Она боится, что мы увидим её слабой. Она боится, что мы, глядя на неё, разочаруемся. Она боится, что та идеальная картинка, которую она создавала годами, разбилась вдребезги, и под ней оказалась просто девушка, которая хотела чувствовать. Я встала из-за стола. Все замолчали, глядя на меня. Я подошла к ней, взяла её ледяную руку в свои. Она вздрогнула, но не отняла. — Ты не одна, — сказала я. В моём голосе было больше, чем просто поддержка лидера группы. В нём был вызов, который я бросала самой себе. — Иди умойся. Я сделаю тебе кофе. Крепкий. Ты выйдешь отсюда с поднятой головой, потому что ты — Ю Джимин. Ты — моя… ты — наша Карина. И мы пройдем через это вместе. Так, как должны были пройти всегда. Я сказала это, глядя ей прямо в глаза. Она смотрела на меня, и в её взгляде читалось замешательство. Словно она впервые видела меня не как Винтер, участницу своей группы, а как Минджон — человека, который стоял перед ней и чьё сердце колотилось так сильно, что, казалось, это слышат все в этой комнате. В её глазах, в этих глазах, которые я изучала годами, мелькнуло что-то. Вопрос. Страх. И глубокая, почти животная потребность в том, чтобы кто-то сильный взял её за руку и сказал, что всё будет хорошо. Потому что она устала быть сильной. Она устала быть лидером. Она устала быть Кариной. Я хотела сказать ей всё. Выплеснуть то, что копилось годами, пока я смотрела на неё из-за спины Ниннин на тренировках, пока я заучивала её привычки, пока я любила её так сильно, что это чувство стало моей единственной религией. Но вместо этого я просто сжала её пальцы и пошла к кофеварке. Дождь за окном перестал. Туман начал рассеиваться, открывая серое, холодное небо. В этой тишине, наполненной запахом кофе и невысказанными словами, я поняла, что самое страшное ещё впереди. Скандал стирает её в порошок, но истинная катастрофа развернётся, когда она узнает правду о моём сердце. Когда поймёт, что всё это время, пока она строила свой карточный домик и позволяла ему рушиться, рядом стояла та, кто готова была держать его на своих ладонях ценой собственной крови. Я смотрела, как она подносит чашку к губам, как длинные пальцы обхватывают тёплую керамику. Её ресницы опущены. Она не смотрит на меня. Но я знаю, что сегодня ночью, когда она снова будет задыхаться от паники и стыда, она позовёт меня. Потому что я сказала ей, что она не одна. А я… я отвечу. И в этом моё спасение и моё проклятие. Она не позвала меня той ночью. Я лежала в своей кровати, вцепившись пальцами в край одеяла, и вслушивалась в тишину коридора. Моя дверь была приоткрыта — на ладонь, ровно настолько, чтобы услышать, если она выйдет. Если ей снова станет трудно дышать. Если её тень скользнёт по стене в направлении моей комнаты. Я ждала. Сердце стучало где-то в горле, и каждый удар отдавался в висках одним и тем же именем. Но тишина была глухой, непроницаемой. Ни скрипа половиц, ни приглушённых всхлипов. Только гул холодильника где-то внизу и моё собственное дыхание, которое я старалась сделать как можно более незаметным. Чтобы не спугнуть то, что так и не пришло. Я не спала. Я смотрела на потолок и думала о том, как её пальцы вцепились в мою футболку. Как она шептала «не отпускай». Как её тело было одновременно живым и мёртвым в моих руках. Я держала её. Я чувствовала каждый позвонок под её футболкой. Я чувствовала, как её дыхание царапает мою шею. И в тот момент, когда её сердцебиение наконец сравнялось с моим, когда наши ритмы слились в один — я захотела остаться в этом мгновении навсегда. Но я ушла. Я уложила её в постель, поправила одеяло, коснулась кончиками пальцев её лба — проверить, нет ли жара. Она уже почти спала, когда я выключила свет. Её глаза были закрыты, но губы шевельнулись, складываясь в беззвучное «спасибо». Я не была уверена, что это было обращено ко мне. Может быть, она благодарила пустоту. Может быть, бога. Может быть, того, кого больше не было рядом. А потом я вернулась в свою комнату и просидела до утра, глядя на свои руки. Те самые, которые держали её. Те самые, которые никогда не посмеют взять её лицо в ладони и сказать то, что кричит внутри с того самого дня, когда я впервые увидела её в тренировочном зале. Я ужасна.

***

      Утро встретило нас неестественной нормальностью. Мы ехали в здание компании на чёрном минивэне. Джимин сидела впереди, рядом с водителем. Её профиль был идеально прямым, плечи расправлены. В зеркале заднего вида я видела её лицо — спокойное, собранное, без единой эмоции. Она надела светлый кардиган, мягкий, почти домашний, но под ним угадывались жёсткие линии чёрного топа. Как будто она пыталась быть одновременно уязвимой и неуязвимой. Я смотрела на её отражение, и меня душило. Ниннин сидела справа от меня, наушники в ушах, глаза закрыты. Она не спала — я знала, как она дышит во сне, сейчас это было другое. Это было бегство. Эри устроилась у окна, глядя на серый поток машин, и её пальцы выстукивали какой-то бешеный ритм на колене. Мы все были заряжены до предела, и каждый справлялся по-своему. А я смотрела на неё. Только на неё. Когда мы зашли в здание SM entertainment, коридоры встретили нас тишиной. Тишиной, которая бывает перед бурей. Сотрудники отводили взгляды. Кто-то смотрел с жалостью, кто-то — с осуждением. Я чувствовала эти взгляды кожей, и мне хотелось превратиться в ледяную стену между ней и всем этим миром. Я сделала шаг вперёд, почти вплотную к её спине, и заметила, как на секунду она напряглась. А потом — расслабилась. Позволила мне быть ближе. Мы шли на встречу вчетвером. Как группа. Как она нас и учила. В лифте она посмотрела на меня. Впервые за утро. Её глаза были сухими, но под ними залегла такая глубокая тень, что казалось, её можно потрогать рукой. Взгляд был тяжёлым, уставшим, но в нём мелькнуло что-то, от чего моё сердце пропустило удар. Она смотрела на меня так, словно видела впервые. — Минджон, — тихо сказала она. Только для меня. Остальные стояли за спиной, и лифт мерно отсчитывал этажи. — Да, онни. — Твоя рука. Я опустила глаза. Я даже не заметила, что вцепилась в край её кардигана. Мои пальцы держались за ткань так, словно это был спасательный круг. Я отдёрнула руку, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Прости, я… — Не нужно, — перебила она. Её голос был тихим, но в нём не было раздражения. Только какая-то странная, пугающая мягкость. — Я… не против. Эти три слова упали в пространство между нами, и я перестала дышать. Лифт остановился. Двери открылись, и она вышла первой, поправив волосы, снова превратившись в Карину. Но на пороге кабинета она обернулась. Всего на секунду. И посмотрела на меня так, что у меня подкосились колени. В её взгляде было обещание. Или мне только показалось.

***

      Встреча длилась вечность. Я плохо помню детали. Голоса казались приглушёнными, как сквозь воду. Директора что-то говорили о заморозке активностей, о «стратегическом молчании», о том, как «сохранить лицо». Джимин сидела прямо, отвечала ровно, ни разу не повысила голос. Она признала ошибку, не оправдывалась, не плакала. Она смотрела на мужчин в дорогих костюмах и говорила так, словно речь шла не о ней. Словно её сердце не разбивали в эту самую секунду на миллион осколков. Я смотрела на её руки. Они лежали на коленях, идеально спокойные. Но я знала, что под столом её пальцы впиваются в собственную ладонь. Я знала эту привычку. Я знала всё о ней. Когда мы вышли, она шла впереди, и её походка была идеальной. Спина прямая, подбородок поднят. Она прошла мимо сотрудников, которые отводили взгляды, мимо стажёров, которые шептались за углом. Она шла так, будто ничего не случилось. Будто её не стёрли в порошок на глазах у всей страны. Но в машине, когда дверь закрылась и мы остались вчетвером в тишине салона, её плечи дрогнули. Всего на секунду. Она сжала переносицу пальцами, и я увидела, как дрожит её рука. Ниннин протянула ей бутылку воды. Эри молча положила ладонь на её плечо. А я… я сидела и смотрела, как она берёт себя в руки. Как прячет слабость обратно в ту клетку, из которой она вырвалась прошлой ночью. Как снова становится той, кого все ждут. И в этот момент я ненавидела её за это. За то, что она не позволяет мне помочь. За то, что она снова закрывается. За то, что я люблю её так сильно, что это чувство перекрывает кислород.

***

      Дома она была другой. Словно батарейки сели окончательно. Она сняла туфли у порога, прошла в гостиную и опустилась на диван, даже не включив свет. За окном уже темнело, и сумерки заливали комнату серым, делая её похожей на аквариум. Я зашла следом. Остальные остались на кухне — я слышала, как Эри открывает холодильник, как Ниннин тихо переговаривается с кем-то по телефону, прикрывая рот ладонью. Они давали нам пространство. Или просто не знали, что делать с ней такой. Я села на противоположный конец дивана. Не рядом. Не слишком близко. Я боялась, что если сяду рядом, то не смогу заставить себя отодвинуться. Она смотрела в окно. Её профиль был резким на фоне серого неба, и мне казалось, что она растворяется. Становится полупрозрачной. Уходит туда, где её никто не достанет. — Онни, — позвала я тихо. Она не ответила. — Онни, ты… ты хочешь есть? Может быть, я приготовлю что-то? Или просто чай? Молчание. Я уже собиралась встать, когда она заговорила. — Минджон. Голос был таким тихим, что я едва расслышала. — Да? — Почему ты всегда рядом? Вопрос повис в воздухе, острый и опасный. Я замерла. Сердце забилось где-то в горле, и я чувствовала, как кровь отливает от лица. — Что ты имеешь в виду? — спросила я, надеясь, что мой голос звучит ровно. Она повернула голову. В полумраке её глаза казались чёрными, бездонными. Она смотрела на меня так пристально, что мне захотелось исчезнуть. Раствориться в этих сумерках, лишь бы не выдерживать этого взгляда. — Все эти годы, — сказала она медленно, словно пробовала слова на вкус. — Ты всегда была рядом. На тренировках. После дебюта. В любой день, в любую минуту. Ты знаешь, что я люблю пить, когда устаю. Ты знаешь, что я не выношу запах жареного, когда у меня мигрень. Ты знаешь… — она запнулась, и её голос стал ещё тише, — ты знаешь, когда мне больно. Ты приходишь раньше, чем я успеваю позвать. Я не могла дышать. Воздух стал густым, как смола. — Онни, я просто… — Не нужно, — перебила она. В её голосе появилась резкость, которой я так боялась. — Не говори, что это потому, что ты хороший член группы. Не лги мне. Не сейчас. Она отвернулась к окну, и в тишине комнаты я слышала, как стучит её сердце. Или моё. Я уже не могла различить. — Я знаю, — прошептала она. — Я всегда знала, Минджон. Мир перестал существовать. Не стало ни компании, ни скандала, ни осколков на полу. Только она и я. И эти слова, которые рушили всё, что я так старательно строила годами. Я смотрела на её затылок, на изгиб шеи, на то, как её пальцы сжимают край дивана. Она ждала. Она знала. И она ждала, что я скажу. Скажи. Скажи ей сейчас. Она сломана, она одна, она тянется к тебе, она всё знает — просто скажи. Я открыла рот. И в этот момент что-то во мне захлопнулось с оглушительным треском. Страх. Не паника, нет. Холодный, животный страх, который сковал позвоночник и не дал словам вырваться наружу. Я смотрела на неё — на девушку, которую любила столько лет, что это чувство стало частью моего ДНК, — и видела не только её. Я видела заголовки. Я видела, как стирают в порошок. Я видела её разбитый телефон на полу, осколки стекла, впившиеся в её колени. Я видела, как она задыхается в моих руках, потому что мир обрушился на неё за то, что она посмела любить. Она посмела любить. И её уничтожили. А если я скажу? Если я позволю себе это? Если позволю себе упасть в её глаза и сказать правду, которую она, оказывается, всегда знала? Они уничтожат и её, и меня. И её — снова. Снова. Потому что она уже на краю, а я приду и столкну её окончательно. Своей любовью. Своим эгоизмом. Тем, что хочу быть для неё больше, чем просто «той, кто всегда рядом». Она потеряла всё, выбрав любовь к нему. Что с ней сделают, когда узнают, что рядом с ней всегда была я? Что я смотрела на неё так, как не смотрят на лидера? Что я ждала годами, пока она упадёт, чтобы быть рядом? Я не выдержу. Она не выдержит. Мы не выдержим. Я встала. Резко, так, что диван скрипнул. Она вздрогнула и повернулась ко мне. В её глазах я увидела растерянность. Надежду. Страх. Всё то же, что чувствовала я. — Минджон? — её голос дрогнул. Впервые за весь день. Я отступила на шаг. Потом ещё на один. Мои ноги не слушались, но я заставляла их двигаться. Каждый шаг давался так, будто я вырывала себя из её тела. Из её души. — Онни, — сказала я, и мой голос был чужим. Сухим. Правильным. — Ты устала. Ты… тебе просто нужен отдых. Ты говоришь странные вещи. Её лицо изменилось. Я видела, как гаснет в её глазах то, что только начало разгораться. Как она закрывается. Как стена, которую она опустила на секунду, вырастает снова, выше, толще, неприступнее, чем когда-либо. — Я не… — начала она, но я не дала ей закончить. — Я просто делаю то, что должна, — сказала я, и каждое слово было пощёчиной самой себе. — Я член твоей группы. Мы все заботимся друг о друге. Это всё. Она смотрела на меня. Долго. Так долго, что я начала отсчитывать секунды, чтобы не сойти с ума. Пять. Десять. Пятнадцать. В её глазах не было слёз. В них была такая глубокая, абсолютная пустота, что мне захотелось упасть на колени и выть. А потом она улыбнулась. Эта улыбка сломала меня сильнее, чем любой крик. Она была спокойной, благодарной и такой чужой. Она была улыбкой Карины. Лидера. Той, кто всё понимает и никого ни в чём не винит. — Ты права, — сказала она ровно. — Прости. Я просто… сама не знаю, что говорю. День был тяжёлым. Она встала с дивана, поправила кардиган, и в этом жесте не было ни грамма той уязвимости, которую я держала в руках прошлой ночью. Она снова стала неуязвимой. Снова стала той, кого я не могу достать. — Спокойной ночи, Минджон, — сказала она, проходя мимо меня. Я чувствовала запах её духов, когда она проходила в дверях. Тёплый, едва уловимый. Она не остановилась. Не посмотрела на меня. Её шаги по коридору были мягкими и ровными. Дверь её комнаты закрылась беззвучно. Я осталась стоять посреди гостиной. В темноте. С пустыми руками и сердцем, которое я только что собственными пальцами вырвала из груди и бросила к её ногам, но она даже не обернулась. Мои колени подогнулись. Я медленно сползла на пол, прижимая ладони к лицу, чтобы не издать ни звука. Вдох. Выдох. Вдох. Дыхание не слушалось, грудная клетка сжималась, и мир поплыл перед глазами. Я сделала это. Я оттолкнула её. Я спасла нас от катастрофы. Тогда почему мне кажется, что я только что убила нас обеих? Я сидела на полу в гостиной, вцепившись пальцами в собственные волосы, и слушала, как за стеной тихо щёлкает выключатель. Она легла. Она не плачет. Она больше никогда не заплачет при мне. А я… я слышала, как в соседней комнате Эри тихо говорит Ниннин: «Оставь её. Ей нужно побыть одной». Они говорили обо мне. И они были правы. Я заслужила эту тишину. Я заслужила эту пустоту. Я заслужила каждую секунду этого ада, потому что я — не думаю о себе. Потому что я предпочла её безопасность её любви. Потому что я люблю её так, что готова разбить ей сердце, лишь бы его не разбили окончательно. За стеной было тихо. Она не вышла. Она не позвала. Я просидела на полу до тех пор, пока за окном не начало сереть. А когда первые лучи солнца коснулись края штор, я поняла, что сделала непоправимое. Я не просто оттолкнула её. Я показала ей, что даже я, тот самый человек, который всегда был рядом, не смогла принять её такой, какая она есть. Со всей её слабостью. Со всей её правдой. Я сделала выбор за нас обеих. И теперь мне оставалось только жить с этим выбором, зная, что она никогда больше не посмотрит на меня так, как смотрела вчера в лифте. Как смотрела на диване в сумерках. Она больше никогда не назовёт меня по имени. И когда утром я вышла на кухню, она уже сидела за столом, пила кофе и что-то спокойно обсуждала с Эри. Её голос был ровным, без намёка на вчерашнюю ночь. Она подняла на меня глаза, и в них не было ничего. — Доброе утро, Винтер, — сказала она. Не Минджон. Винтер. Как всем. Как всегда. Я кивнула, прошла к кофеварке, и мои руки дрожали так сильно, что я пролила молоко на столешницу. Она не заметила. Или сделала вид. С этого момента началась другая жизнь. Там, где я снова стала просто её коллегой. Где каждое утро она здоровалась со мной «Винтер» и улыбалась той самой улыбкой, которая была вежливой, правильной и совершенно пустой. Где каждую ночь я лежала без сна и вслушивалась в тишину за стеной, зная, что она больше никогда не придёт. Потому что я сама закрыла дверь. И за этой дверью осталась та девушка, которая смотрела на меня в лифте. Та, которая знала всё. Та, которая была готова услышать. Я убила её своими руками. А теперь мне предстояло жить с этим. Смотреть, как она улыбается на камеру, как она ведёт группу через шторм, как она становится ещё сильнее, ещё неприступнее, ещё дальше. И делать вид, что это не разрывает меня на части каждую секунду. Она думает, что я её предала. Может быть, так и есть.

***

      Прошло три недели. Три недели, которые растянулись в бесконечность. Я измеряла их не днями и ночами, а тем, как изменилось пространство между нами. Раньше я не задумывалась о том, сколько места занимает Джимин в моей жизни. Она была везде — как воздух, как свет, как тот самый низкий гул, который перестаёшь замечать, пока он вдруг не исчезает. А теперь я чувствовала каждую секунду её отсутствия в тех местах, где она всегда была. Она больше не садилась рядом со мной в машине. Раньше это было само собой разумеющимся — Винтер и Карина, центр и её тень. Теперь она занимала переднее сиденье или, если садилась сзади, между нами всегда оказывалась Ниннин или Эри. Органично. Естественно. Так, что никто, кроме меня, не замечал этой перемены. Я замечала всё. Я замечала, как она перестала оставлять свою кружку рядом с моей на кухне. Как она больше не просит меня поправить ей макияж перед выходом — теперь она обращается к стилистам или делает всё сама, глядя в зеркало с идеально ровным лицом. Как она перестала смеяться моим шуткам. Не то чтобы она избегала меня — нет, она была безупречно вежлива. Она смотрела мне в глаза, когда я говорила, кивала, иногда даже улыбалась. Но в этой улыбке не было тепла. В ней была дистанция. Та самая, которую я сама создала своими руками. Я думала, что смогу выдержать это. Я думала, что если она будет в безопасности — если скандал утихнет, если группа устоит, если она снова сможет дышать, не оглядываясь на то, что о ней пишут, — тогда я смогу жить с этим. С тем, что она никогда не узнает. С тем, что я потерял её ещё до того, как осмелилась попросить. Но я не учла одного. Я не учла, что, оттолкнув её, я оставила её одну. Не с группой. Не с девочками. А одну. Потому что она всегда была одна, даже когда рядом были все мы. А я была единственной, кто стоял достаточно близко, чтобы это увидеть. И я ушла. Я видела это в мелочах. В том, как она задерживается в ванной дольше обычного, и оттуда не доносится ни звука — ни воды, ни фена, только тишина. В том, как она забывает поесть, и Эри приходится ставить перед ней тарелку и молча смотреть, пока она не сделает хотя бы несколько глотков супа. В том, как она просыпается раньше всех и подолгу сидит на кухне с чашкой кофе, глядя в окно на серое зимнее небо, и в её позе столько одиночества, что у меня сводит желваки. Скандал затихал. Компания выпустила официальное заявление, активности заморозили на месяц, потом смягчили формулировки, потом начали потихоньку возвращать нас в эфиры. Всё делалось осторожно, аккуратно, как после землетрясения, когда ходят по шатким конструкциям и боятся лишнего движения. Джимин вела себя безупречно. На редких публичных появлениях она улыбалась, кланялась, держалась с достоинством, которое вызывало уважение даже у самых ярых хейтеров. Она делала это так хорошо, что иногда я почти верила, что она действительно справляется. Почти. Но по ночам я всё так же вслушивалась в тишину за стеной. И она была другой. Раньше, до всего этого, я иногда слышала, как она передвигается по комнате, как включает ночник, как тихо разговаривает по телефону с мамой. Теперь было тихо. Слишком тихо. Иногда мне казалось, что её комната пуста. Что она растворилась, превратилась в тень, в дым, в ту самую Карину с афиш, которая существует только на экранах. Я не спала. Я лежала, сжимая в руке край одеяла, и считала удары своего сердца, пытаясь убедить себя, что всё правильно. Что я поступила правильно. Что лучше пусть она думает, что я просто хороший член группы, чем знает правду и несёт ещё один крест, который её добьёт. Но однажды ночью всё изменилось.

***

      Было около двух. Я не спала — как всегда. В коридоре горел тусклый ночник, и под дверью моей комнаты лежала узкая полоска света. Я смотрела на неё и пыталась представить, что она тоже не спит. Что она, может быть, тоже смотрит на свет под своей дверью и думает о чём-то, что никогда не скажет вслух. А потом я услышала шаги. Мягкие, почти неслышные, но я знала их походку. Она ходила так, когда хотела остаться незамеченной. Когда не хотела, чтобы её слышали. Шаги приблизились к моей двери и остановились. Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, глухо и часто. Я не дышала. Я лежала неподвижно, глядя на дверь, за которой чувствовала её присутствие. Она стояла там. Я знала это. Я чувствовала тепло её тела через дерево, через воздух, через ту невидимую связь, которая тянулась между нами с тех пор, как я впервые увидела её в тренировочном зале. Она стояла там, и я знала, что она сомневается. Что её рука, возможно, уже поднялась, чтобы постучать. Что её губы приоткрылись, чтобы произнести моё имя. Моё имя. Не Винтер. Минджон. Я прикрыла глаза, и в темноте моей комнаты я молилась всем богам, в которых никогда не верила. Постучись. Скажи что-нибудь. Войди. Дай мне шанс всё исправить. Дай мне шанс сказать правду. Я больше не буду боятся. Я больше не буду убегать. Я скажу тебе всё, каждое слово, которое копилось годами. Я скажу, что люблю тебя с того самого дня. Я скажу, что ты не одна. Я скажу, что я здесь. Что я всегда была здесь. Что я никуда не уйду, даже если ты прогонишь меня. Даже если мир обрушится. Даже если нас сотрут в порошок вместе. Я готова. Я готова упасть вместе с тобой, лишь бы не падать в одиночестве. Тишина. Она стояла там. Я чувствовала её дыхание, её колебания, её страх. Я чувствовала, как она хочет войти. Как она хочет спросить меня о том вечере. Как она хочет услышать от меня то, что она и так знает, но боится в этом признаться даже себе. Постучись. Прошла минута. Другая. А потом шаги начали удаляться. Медленно, неохотно, словно каждое движение давалось ей с трудом. Я слышала, как скрипнула половица под её ногой. Как она остановилась на секунду в конце коридора. Как её дыхание стало глубже, тяжелее, словно она сдерживала то, что рвалось наружу. А потом — щелчок. Дверь её комнаты закрылась. Я лежала в кровати, вцепившись пальцами в подушку, и чувствовала, как слёзы обжигают глаза, но не текут. Они застряли где-то внутри, как и всё остальное. Как все слова, которые я не сказала. Как все признания, которые я похоронила заживо. Я не пошла за ней. Я не встала. Я не открыла дверь и не окликнула её по имени. Потому что я всё ещё была глупа. Потому что я всё ещё боялась. Потому что я слышала её шаги, которые уходили, и вместо того чтобы броситься вдогонку, я лежала и позволяла ей уходить, убеждая себя, что так лучше. Так лучше для неё. Так лучше для группы. Так лучше для всех, кроме меня.

***

      На следующее утро она выглядела так, будто не спала всю ночь. Я заметила это сразу, как только вышла на кухню. Она сидела за столом, перед ней стояла остывшая чашка кофе, а под глазами залегли такие глубокие тени, что казалось, их можно потрогать. Волосы были собраны в небрежный хвост, и несколько прядей выбились, падая на лицо. Она не поправила их. Она сидела неподвижно, глядя в столешницу, и её пальцы медленно водили по краю кружки, рисуя невидимые круги. Я остановилась в дверях. Сердце колотилось так сильно, что я боялась, она услышит. Она подняла голову. Наши взгляды встретились. В её глазах была усталость. Такая глубокая, что мне показалось, я вижу дно. Но было в них ещё что-то. Вопрос. Надежда. То самое, что я убила в себе три недели назад, а она, оказывается, всё это время носила в себе. — Доброе утро, — сказала она. Голос был хриплым, с надрывом. Она не сказала «Винтер». Она не сказала ничего, кроме этих двух слов, но они упали между нами тяжело, как камень. — Доброе утро, онни, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Я прошла к кофеварке, чувствуя её взгляд на своей спине. Он был тяжёлым, почти осязаемым. Я делала всё медленно, слишком медленно, потому что боялась повернуться. Боялась, что если посмотрю на неё сейчас, то не смогу сдержать то, что рвётся наружу. — Ты плохо спала? — спросила я, не оборачиваясь. Молчание. Я замерла с кофейной чашкой в руке, ожидая ответа. — Не очень, — сказала она наконец. — Думала. Я обернулась. Она смотрела на меня в упор, и в её взгляде не было той вежливой пустоты, к которой я привыкла за последние три недели. В нём была боль. И гнев. И что-то ещё, что я не могла распознать, но от чего у меня перехватило дыхание. — О чём? — спросила я, хотя уже знала ответ. Она долго молчала. Так долго, что я успела сделать глоток кофе, обжечь язык и поставить чашку на столешницу. А потом она сказала: — О том, почему ты врёшь мне. Воздух в комнате стал плотным. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, как пальцы холодеют, сжимая край столешницы. — Я не… — Не надо, — перебила она. Голос дрогнул, и она сделала паузу, словно собирала себя по кусочкам. — Не надо врать мне сейчас. Пожалуйста. Я не прошу многого. Я просто… я просто хочу знать, почему. Она смотрела на меня, и в её глазах не было ни капли той Карины, которую я знала. Не было лидера. Не было центра. Не было стены. Там была Джимин. Просто Джимин. Сломанная, уставшая, потерянная. Та, которая стояла под моей дверью ночью и не решилась постучать. Я открыла рот, но слова не шли. Они застряли где-то в горле, колючие, неподъёмные. — Ты пришла ко мне той ночью, — продолжила она, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Ты держала меня. Ты сказала, что я не одна. А потом… — она сглотнула, и я увидела, как дрогнул её подбородок. — А потом ты посмотрела на меня так, будто я тебе противна. Будто я сделала что-то ужасное. Будто… будто я ошиблась. В тебе. В нас. Последние слова она произнесла с таким надрывом, что у меня внутри что-то оборвалось. — Ты не ошиблась, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Она замерла. В её глазах вспыхнуло что-то — надежда, страх, неверие. — Что? Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Мои руки дрожали, и я сжала их в кулаки, чтобы она не видела. — Ты не ошиблась, — повторила я, и голос мой звучал глухо, словно из-под воды. — Ты никогда не ошибалась. Это я… это я та, кто всё испортила. Я остановилась в шаге от неё. Достаточно близко, чтобы чувствовать её дыхание. Достаточно далеко, чтобы не коснуться. Потому что если я коснусь её сейчас, я не смогу остановиться. — Тогда почему? — спросила она, и в её голосе была такая боль, что мне захотелось упасть на колени. — Почему ты оттолкнула меня? Я же… я же видела. Я видела, как ты смотришь на меня. Все эти годы. Я видела, Минджон. Моё имя из её уст прозвучало как пощёчина. Как мольба. Как последний шанс. Я закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. В груди всё горело, и я чувствовала, как стена, которую я так старательно строила, трещит под напором всего того, что я держала в себе годами. — Потому что я испугалась, — сказала я, и голос сорвался на шёпот. — Я посмотрела на тебя, такую сломанную, и поняла, что если скажу правду, то… то ты не выдержишь. Не сейчас. Не после всего. Ты только начала дышать, онни. Ты только начала выбираться из этого ада. А я… я не могла стать тем грузом, который снова потянет тебя на дно. Я открыла глаза. Она смотрела на меня, и по её щеке текла слеза. Одна. Она не вытирала её. Она смотрела на меня так, будто видела впервые. — Ты не груз, — сказала она тихо. — Ты никогда не была грузом. — Я знаю, — я покачала головой, и внутри меня всё дрожало, как натянутая струна. — Но я боялась, что станет. Что скажут. Что сделают с тобой. С нами. Ты только что пережила то, что тебя чуть не уничтожили за то, что ты посмела полюбить. А я… я люблю тебя так, что это больше меня. Больше всего, что я знаю. Я люблю тебя с тех пор, как была никем. Я люблю тебя так, что если бы кто-то узнал, если бы кто-то увидел, как я на тебя смотрю… они бы уничтожили тебя снова. И я не смогла бы этого вынести. Я лучше оттолкну тебя сама, чем позволю кому-то сделать тебе больно ещё раз. Слова лились из меня потоком, и я не могла их остановить. Я не знала, что говорю, не знала, как это звучит, не знала, что она думает. Я только видела её лицо, её глаза, полные слёз, и понимала, что больше не могу молчать. Не могу. Даже если это разрушит нас. Она медленно встала. Стул скрипнул по полу, и звук показался оглушительным в тишине кухни. Она смотрела на меня, и её губы дрожали. — Ты дура, — сказала она. Голос её дрожал, но в нём было что-то ещё. Что-то, от чего моё сердце пропустило удар. — Ты самая большая дура, которую я когда-либо встречала. Я смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова. Она сделала шаг ко мне. Потом ещё один. Теперь мы стояли так близко, что я чувствовала тепло её тела, запах её духов, тот самый, который преследовал меня во всех моих снах. — Ты думаешь, я не знала? — прошептала она. — Ты думаешь, я не видела, как ты смотришь на меня все эти годы? Я видела, Минджон. Я всегда видела. Её рука поднялась, и я замерла. Её пальцы коснулись моего лица — легче, чем я когда-либо могла себе представить. Они скользнули по моей щеке, задержались на скуле, и я почувствовала, как моя кожа горит под её прикосновением. — Ты думаешь, я не хотела? — продолжила она, и её голос был таким тихим, что я едва его слышала. — Ты думаешь, я не хотела повернуться к тебе на каждой тренировке, на каждой съёмке, в каждой чёртовой машине, когда ты сидела рядом? Я хотела. Я хотела так сильно, что это сводило меня с ума. Слеза скатилась по её щеке, и я провела большим пальцем по мокрой дорожке, даже не осознавая, что делаю это. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Тогда почему? — спросила я, и мой голос был чужим, чужим и жалким. — Почему ты… он… Я не смогла произнести его имя. Оно застряло в горле, как яд. Её лицо исказилось. Она убрала руку от моего лица и сделала шаг назад. Всего один, но этого хватило, чтобы холод ворвался в пространство между нами. — Потому что я боялась, — сказала она, и в её голосе снова появилась та горечь, которую я слышала на балконе в ту ночь. — Я боялась, что если выберу тебя, то потеряю всё. Группу. Карьеру. Вас. Тебя. Я думала… я думала, что если буду с ним, с обычным человеком, с тем, кто не имеет отношения к этой жизни, то смогу сохранить хотя бы часть себя. Хотя бы часть нас. Она посмотрела на меня, и в её глазах было столько боли, что у меня сжалось сердце. — Я ошиблась, — прошептала она. — Я ошиблась во всём. Он оказался не тем, кем казался. А ты… ты всегда была рядом. Ты всегда была той, кто действительно видел меня. И когда я наконец поняла это, когда я была готова… ты оттолкнула меня. Она отвернулась, и её плечи дрогнули. Она стояла ко мне спиной, и в её позе было столько одиночества, что я не выдержала. Я сделала шаг. Потом ещё один. Я встала за её спиной, чувствуя, как мои руки тянутся к ней, но не решаются коснуться. — Я не хотела тебя отталкивать, — сказала я в её спину. — Я хотела защитить. — От чего? — она резко обернулась, и я увидела её лицо, мокрое от слёз, искажённое болью и гневом. — От тебя? От меня? От того, что мы чувствуем? Минджон, посмотри на меня. Посмотри, что сделал со мной этот мир. Я была идеальной. Я делала всё правильно. Я жертвовала собой, своей жизнью, своей любовью — и что в итоге? Меня всё равно уничтожили. Меня стёрли в порошок за то, что я посмела быть человеком. Она сжала мою руку — резко, почти больно. Её пальцы впились в моё запястье, и я чувствовала, как она дрожит. — А ты, — продолжила она, и её голос стал тише, но от этого не менее яростным, — ты была единственной, кто держал меня, когда я разваливалась. Ты была единственной, кто видел меня настоящую. И ты ушла. Ты выбрала мою безопасность вместо меня. Ты решила, что лучше для меня, даже не спросив, что я чувствую. Она отпустила мою руку, и я почувствовала, как её пальцы скользят по моей ладони, касаются каждого пальца, а потом сжимаются в кулак. — Ты думаешь, безопасность — это когда я просыпаюсь каждую ночь и вслушиваюсь в тишину за твоей дверью? — спросила она, и её голос сорвался. — Ты думаешь, это безопасность — смотреть на тебя каждый день и делать вид, что я ничего не чувствую? Что я не помню, как ты держала меня, как ты шептала, что я не одна, как ты смотрела на меня так, словно я — всё, что у тебя есть? Я не могла дышать. Воздух исчез, мир сузился до её лица, до её слёз, до её слов, которые разрывали меня на части. — Я не хотела, чтобы тебе было больно, — прошептала я, и мой голос был таким слабым, что я сама едва его слышала. — Мне уже больно, — ответила она. — Мне больно всё время. Но когда ты рядом, мне становится чуть легче. Только ты делаешь это легче. А ты… ты решила, что я должна справляться сама. Она отвернулась, подошла к окну и оперлась руками о подоконник. Её плечи поднимались и опускались, и я знала, что она сдерживает слёзы. Что она не хочет, чтобы я видела её такой. Что она снова строит стену, потому что я показала ей, что даже я — не надёжное место. Я подошла к ней. Медленно, словно шла по краю обрыва. Я встала рядом, не касаясь, но так близко, что наши плечи почти соприкасались. — Я не хочу, чтобы ты справлялась одна, — сказала я, глядя на её отражение в окне. На серое утро, на голые деревья, на её лицо, искажённое болью. — Я никогда этого не хотела. Я просто… я просто не знала, как быть с тем, что я чувствую. Я боялась, что если скажу, то потеряю тебя. Что ты посмотришь на меня и увидишь ещё один груз. Ещё одну проблему. Ещё одну вещь, которая может тебя уничтожить. Она молчала. Я чувствовала её дыхание, её тепло, её запах. И я знала, что если сейчас не скажу всё, то больше никогда не смогу. — Я люблю тебя, — сказала я, и эти слова вырвались из меня с такой силой, что у меня закружилась голова. — Я люблю тебя с того дня, как увидела в тренировочном зале. Я люблю тебя в каждую секунду, когда ты ведёшь нас на сцене. Я люблю тебя, когда ты улыбаешься на камеру и когда плачешь в ванной, думая, что никто не слышит. Я люблю тебя так сильно, что это чувство стало моей кожей, моим дыханием, моей кровью. Я не знаю, как быть без этого чувства. Я не знаю, как быть без тебя. Она повернулась ко мне. Её лицо было мокрым от слёз, губы дрожали, а в глазах было столько всего, что я не могла разобрать — боль, гнев, надежда, любовь. Всё вместе, смешанное в один огромный, оглушительный коктейль. — И ты молчала об этом годами? — спросила она, и её голос был хриплым. — Ты смотрела, как я… как я была с ним… и молчала? Я кивнула, не в силах говорить. Она закрыла глаза. Слеза скатилась по её щеке, и я снова не смогла удержаться — я коснулась её лица, вытирая эту слезу, и она не отстранилась. Она прильнула к моей ладони, как цветок к солнцу, и это движение сломало меня окончательно. — Прости, — прошептала я. — Прости, что не сказала раньше. Прости, что оттолкнула. Прости, что я такая. Прости, что… Она открыла глаза. И в них не было гнева. Не было боли. В них было что-то другое — что-то тёплое, глубокое, что-то, от чего у меня перехватило дыхание. — Не извиняйся, — сказала она тихо. — Только… не отталкивай меня больше. Пожалуйста. Я не выдержу этого снова. Я покачала головой, чувствуя, как слёзы наконец текут по моим щекам, горячие и солёные. — Не буду, — пообещала я. — Клянусь. Я больше никогда тебя не оттолкну. Она смотрела на меня, и в её взгляде было что-то, что заставило моё сердце биться чаще. Её рука поднялась, и её пальцы коснулись моих губ, легонько, почти невесомо. Я замерла. — Ты даже не представляешь, как долго я ждала этих слов, — прошептала она, и в её голосе было столько нежности, что я почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Как долго я хотела сказать тебе, что ты — единственная, кто видит меня. Кто знает меня. Кто… кто нужен мне. Её рука скользнула с моих губ на щёку, потом в волосы, и она притянула меня ближе. Наши лбы соприкоснулись, и я чувствовала её дыхание на своих губах, её слёзы, смешанные с моими, её тепло, которое проникало в каждую клетку моего тела. — Онни… — прошептала я, и моё дыхание смешалось с её. — Минджон, — ответила она, и это имя из её уст прозвучало как молитва. Я закрыла глаза. Я чувствовала её. Всю. Её запах, её тепло, её дрожь. Я чувствовала, как её сердце бьётся в унисон с моим. Я чувствовала, что мир за окном исчез, что больше нет ни скандалов, ни компании, ни камер, ни ожиданий. Есть только она. Только мы. Её губы коснулись моих. Легко, почти невесомо, словно она боялась, что я исчезну. Словно она проверяла, реально ли это. Я ответила на поцелуй, и в этот момент всё, что было между нами — годы молчания, страх, боль, отчаяние — всё это растворилось в этом касании. В том, как её пальцы сжали мои волосы. В том, как я притянула её ближе, боясь, что если отпущу, то она снова уйдёт. В том, как наши слёзы смешались, и мы целовали друг друга солёными губами, не в силах остановиться. Когда мы оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, она смотрела на меня с улыбкой, которую я никогда раньше не видела. В ней не было Карины. В ней не было лидера. В ней была Джимин. Моя Джимин. Уставшая, сломанная, но живая. Настоящая. — Ты даже не представляешь, как я люблю тебя, — прошептала она, и её голос дрожал. — Как я боялась, что ты оттолкнёшь меня снова. Как я боялась, что потеряю тебя. — Не потеряешь, — ответила я, и в моём голосе была уверенность, которой я не чувствовала никогда в жизни. — Никогда. Она прижалась ко мне, уткнувшись лицом в моё плечо, и я обняла её, чувствуя, как её тело расслабляется в моих руках. Как напряжение трёх недель, трёх месяцев, трёх лет уходит из неё. Как она позволяет себе быть слабой. Как она позволяет себе быть просто Джимин. Моей Джимин. Я стояла, обнимая её, и чувствовала, как её дыхание выравнивается, как её пальцы вцепляются в мою футболку, как она не хочет отпускать. Я не отпускала. Я гладила её по спине, по волосам, по плечам, и каждое прикосновение было обещанием. Обещанием, что я больше никогда не убегу. Обещанием, что я больше никогда не позволю ей быть одной. Но даже в этот момент, когда я держала её в своих руках, когда я чувствовала её сердцебиение, когда я наконец сказала всё, что копилось годами, — даже в этот момент я знала, что это только начало. Что впереди ещё больше испытаний. Что мир за окном не исчез. Что там, за стенами нашей кухни, всё ещё есть камеры, контракты, ожидания, осуждение. Что мы не можем просто взять и быть вместе. Что за каждую секунду этого счастья нам, возможно, придётся заплатить. Я знала это. И я знала, что она тоже это знает. Но сейчас, в этот момент, когда её дыхание согревало мою шею, когда её руки обвивали мою талию, когда мир сузился до нас двоих, — сейчас я позволила себе просто быть. Просто быть с ней. Просто любить её. Просто дышать. Потому что завтра наступит. И завтра нам снова придётся быть Кариной и Винтер. Лидером и её тенью. Девушками, которые не могут позволить себе быть просто девушками, которые любят друг друга. Но сегодня… Сегодня она моя. А я — её. И я не отпущу.