Beginning to See the Light.

Изуку Мидория не помнил, как добрался до квартиры в тот вечер. Он помнил только, что в конференц-зале пахло перегоревшим кофе и пластиком, а Шото написал ему в мессенджере: «Нам нужно поговорить. Я заеду в девять». Без смайликов, без привычного «хорошего дня». Просто сухая строчка, от которой у Изуку свело живот. Он приехал раньше. Зачем-то помыл посуду. Переставил книги на полке в алфавитном порядке. Сел на диван, сжал пальцы в замок и прождал так сорок семь минут — он засек по часам на микроволновке. Шото опоздал. Шото никогда не опаздывал. И когда дверь открылась, Изуку понял всё по его лицу. Не по губам, которые сжались в тонкую линию. Не по глазам, которые смотрели куда-то мимо, в район левого уха Изуку. А по тому, как Шото держал свой чемодан — двумя руками, словно это был щит. И по тому, что он не разулся. Не прошёл на кухню. Не поставил чайник, как делал всегда. Он пришёл, чтобы уйти. — Я встретил другого, — сказал Шото. Тишина в квартире стала осязаемой. Изуку слышал, как тикают часы на стене. Как гудит холодильник. Как где-то за окном сигналит машина — обычный вечер в обычном районе, где у одного человека только что рухнул мир. — Когда? — спросил Изуку. Голос не дрожал. Это его удивило. Он думал, что будет кричать, рыдать, хватать Шото за плечи и трясти, как в дешёвых мелодрамах. Вместо этого он сидел на диване, сложив руки на коленях, и чувствовал, как внутри него медленно открывается какая-то бездна. — Три месяца назад, — ответил Шото. — На стажировке в Хосю. Его зовут… — Не надо. — Изуку поднял ладонь. — Не надо имени. Пожалуйста. Он не хотел знать. Потому что если бы узнал имя, то потом, случайно увидев его в новостях или на улице, он бы представлял. Представлял, как Шото смотрит на этого человека так же, как смотрел на него. Как смеётся — тем редким, утробным смехом, который Изуку считал своим привилегированным сокровищем. — Я не планировал, — добавил Шото. И это прозвучало так глупо, так по-детски оправдательно, что Изуку захотелось рассмеяться. Никто не планирует. Чувства не планируют. Но выбор — планируют. И Шото сделал свой выбор три месяца назад, а Изуку только сейчас об этом узнал. — Ты взял мой крем от загара? — спросил вдруг Изуку. — Тот, который я купил для поездки. SPF 50, дорогой, корейский. Шото моргнул. На его лице мелькнуло что-то похожее на растерянность — не потому, что вопрос был странным, а потому, что Изуку не плакал. Не злился. Спрашивал про крем от загара. — Да, — осторожно ответил Шото. — Он был в ванной. Я подумал… — Оставь себе. — Изуку встал. Ноги слушались плохо, будто он только что закончил пятичасовую тренировку. — И SPF 30 тоже. Он на верхней полке, за аптечкой. — Изуку. Шото шагнул вперёд. На секунду Изуку показалось — сейчас. Сейчас он бросит чемодан, обнимет, скажет, что это была ошибка, что он ничего не чувствует к тому другому, что они всё починят. Но Шото не бросил чемодан. Он просто стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел так, будто ждал, когда Изуку устроит сцену. Чтобы было за что его ненавидеть. Чтобы уйти с чистой совестью. Изуку не доставил ему этого удовольствия. — Выходные, — сказал он. — Забери всё. Ключи оставь на тумбочке. Он развернулся и ушёл в спальню. Не хлопнул дверью — закрыл тихо, почти бережно. Прислонился спиной к холодной стене и сполз по ней вниз, обхватив колени руками. Сквозь дверь он слышал, как Шото ходит по квартире. Открывает шкаф. Закрывает ящики. Шуршит пакетами. Рутина расставания — такая же механическая, как сборы в командировку. Потом щёлкнул замок входной двери. Шото ушёл. Изуку просидел в спальне до полуночи. Вышел, когда за окном погасли огни соседнего дома. Ключей на тумбочке не было — Шото положил их в миску для ключей, как делал всегда, когда возвращался домой. Автоматизм, въевшийся в мышцы. Значит, он даже не попрощался как следует, — подумал Изуку. Просто ушёл, потому что так было проще. Он подошёл к чемодану, который Шото не тронул. Раскрыл его. Внутри лежали вещи, собранные ещё вчера, с любовью и предвкушением: новая панама, которую Изуку купил специально для пляжа — широкополая, смешная, с утятами. Две одинаковые футболки — одну для Шото, одну для себя, чтобы ходить в них по отелю и смущать других постояльцев. Книга, которую Шото хотел прочитать, но всё откладывал — Изуку сунул её в боковой карман на удачу. На удачу. Он закрыл чемодан. Открыл снова. Достал билеты — два посадочных, напечатанных на плотной глянцевой бумаге. Невозвратный тариф. Сорок восемь тысяч иен за место у окна и место у прохода. Сорок восемь тысяч иен за воздух, который они не будут дышать вместе. Он лёг на пол рядом с чемоданом. Свернулся калачиком, как в детстве, когда боялся грозы. И только тогда, в полной темноте, когда никто не видел, позволил себе заплакать. Плакал он молча. Слезы текли по переносице, скапливались в ушах, капали на линолеум. Он плакал не столько от потери Шото — хотя и от неё тоже, наверное. Он плакал от того, как глупо, как нелепо закончился их год. Не в эпической битве, не в грандиозной ссоре с битьём посуды. А в обычный вторник, с чемоданом и кремом от загара. Он плакал от того, что всё ещё любил Шото. И от того, что это не имело значения. В три часа ночи Изуку понял, что не уснёт. Он включил ноутбук — экран ослепил, заставив зажмуриться. Пальцы замерли над клавиатурой. Отменить отель? Позвонить в авиакомпанию? Сжечь билеты в микроволновке и сделать вид, что этого отпуска никогда не существовало? Он открыл сайт отеля. «Пальмы Соледад». Фотографии, которые они с Шото рассматривали месяц назад — бирюзовая вода, белый песок, гамаки между пальмами. Изуку тогда смеялся и говорил: «Ты будешь сидеть в гамаке ровно, как бревно, а я буду качать, пока ты не упадёшь». Шото улыбнулся. Сказал: «Попробуй». Изуку нажал «Изменить бронь». Одноместный номер. Одна кровать. Один завтрак. Стоимость выросла — доплата за срочность, доплата за одиночество. Потом он зашёл на сайт ресторана. Тот самый, где должен был быть ужин при свечах в дату их знакомства. Депозит — пятнадцать тысяч иен. Возврат — ноль. Он не стал отменять. Написал в комментарии к брони: «Прошу заменить столик на двоих на одного. Без аллергий. Можно с видом на море». Потом закрыл ноутбук, встал и начал собирать чемодан заново. Без футболок-двойняшек. Без книги Шото. Без смешной панамы с утятами — её он оставил в шкафу, потому что надевать её без Шото было бы насмешкой. В пять утра он заказал такси в аэропорт. В шесть — вышел из квартиры, не оглядываясь. Аэропорт встретил его стеной белого шума. Летний сезон, пятница, семь утра. Люди, люди, люди — с чемоданами, с детьми, с кофе в картонных стаканчиках. Гул голосов смешивался с объявлениями о вылетах и задержках, создавая хаотичную симфонию, в которой Изуку чувствовал себя лишней нотой. Он нашёл стойку «Альянс Эйр». Очередь змеилась между лентами ограждений, медленно, как поток лавы. Изуку встал в хвост, крепче сжал ручку чемодана и постарался не думать о том, что место рядом с ним в этой очереди должно было занимать другое тело. Другая рука. Другой ритм дыхания. Регистрация затянулась. Впереди кто-то спорил о весе багажа, женщина с плачущим ребёнком перебирала документы, пожилой мужчина громко объяснял оператору, что он «летает уже сорок лет и знает свои права». К тому моменту, как Изуку добрался до стойки, его внутреннее напряжение достигло предела. Казалось, что если сейчас что-то пойдёт не так — если девушка за стойкой скажет, что билеты недействительны, или рейс отменён, или нужна какая-то справка от Шото, — он просто сядет прямо на пол, прямо здесь, и разрыдается. — Мидория Изуку, рейс AL-707, — он протянул паспорт дрожащей рукой. — У меня два места, но лечу один. Девушка за стойкой — короткая стрижка, бейдж с именем «Мина», под глазами круги от недосыпа — подняла взгляд. Быстро оценила: один, расстроенный, усталый. С таким она видела десятки за сегодня. — Овербукинг, — сказала она, и в её голосе прозвучало непривычное облегчение. — Вы нас спасаете. У нас перепродано восемь мест, и мы ищем добровольцев, чтобы сдать билеты. Она уже потянулась к посадочному, когда сзади раздался звук, заставивший половину очереди обернуться. Грохот. Лязг металла. Чьё-то сбивчивое дыхание, слишком громкое для общественного места. Изуку обернулся. В зону регистрации влетел парень. Не вошёл — влетел, сбив плечом стойку ленточного ограждения, которая с противным звоном упала на пол. Его рубашка — когда-то белая, теперь бежевая от кофе — прилипла к груди. Тёмные волосы торчали в разные стороны, как у человека, который бежал под дождём, хотя на улице было сухо. В одной руке он сжимал телефон с треснувшим экраном, в другой — паспорт, зажатый так сильно, что побелели костяшки. Его глаза — серые, с каким-то болезненным, почти безумным блеском — метались по табло, по стойкам, по лицам. Он выглядел как человек, который опоздал на собственную жизнь. — Пожалуйста! — крикнул он, даже не добежав до стойки. Голос сорванный, с хрипотцой — либо кричал долго, либо плакал. — Рейс AL-707, я знаю, что регистрация закрыта, но мне очень нужно… Мина, девушка за стойкой, даже не взглянула на него. Она уже печатала что-то в системе, лицо её было непроницаемым. — Рейс переполнен. Овербукинг на восемь мест. Регистрация закрыта пять минут назад. — Она подняла глаза. — Ничем не могу помочь. Парень замер. Это было страшно — как смотреть на остановившееся сердце. Его плечи, которые ещё секунду назад были напряжены, как струны, вдруг обмякли. Рука с паспортом опустилась. Телефон выскользнул из пальцев и упал на пол — экран разлетелся вдребезги, но он даже не посмотрел в его сторону. Он просто стоял посреди шума аэропорта — абсолютно тихий, абсолютно пустой, — и смотрел на стойку так, будто это был его личный приговор. Изуку смотрел на него и чувствовал, как в груди разрастается что-то горячее и болезненное. Потому что он знал это лицо. Он видел его сегодня в зеркале — когда смотрел на себя после того, как ушёл Шото. Лицо человека, у которого только что отняли что-то важное. И который не знает, что делать дальше, потому что в его планах этого пункта не было. — У меня лишний, — услышал Изуку собственный голос. Он не помнил, как решился это сказать. Слова вышли сами — как выдох, как кашель, как всё то, что нельзя сдержать. Парень поднял голову. Вблизи он оказался моложе, чем показалось сначала. Лет двадцать — может, двадцать один. Под глазами тени — не косметические, а настоящие, синие, от недосыпа и слёз. На скуле — маленькая царапина, свежая, будто он зацепился за что-то, пока бежал. — Что? — переспросил он. Голос сел окончательно, превратившись в шёпот. — Билет. — Изуку протянул посадочный — тот самый, второй, который должен был принадлежать Шото. — У меня два места. Лечу один. Садись. Парень не взял билет. Он смотрел на него так, будто Изуку протягивал ему бомбу. Или чудо. Или то и другое одновременно. — Ты… — Он сглотнул. Кадык дёрнулся. — Ты меня не знаешь. — Да, — согласился Изуку. — Но билет всё равно пропадёт. А ты выглядишь так, будто тебе нужно быть на том берегу больше, чем мне. Повисла тишина. Тяжёлая, почти осязаемая. — Переоформите на него, — сказал Изуку Мине. — Я оплатил полную стоимость. Это моё право. Мина замялась, пробежалась глазами по условиям, что-то щёлкнула в системе. Её пальцы летали по клавиатуре с механической быстротой. — Да, действительно… — Она взяла паспорт у парня, который всё ещё стоял с открытым ртом. — Фамилия? — Соул, — выдохнул он. — Роди Соул. Пока Мина печатала новый посадочный, Роди наконец перевёл взгляд на Изуку. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками — постепенно проступало что-то человеческое. Не та безумная паника, с которой он влетел в зону регистрации, а осторожное, почти детское удивление. — Слушай, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я не понимаю. Зачем? Изуку пожал плечами. Он и сам не знал. Может быть, потому что не мог выбросить билет, на который потратил столько надежд. Может быть, потому что хотел сделать хоть что-то хорошее в день, когда всё хорошее умерло. Может быть, потому что этот парень с кофе на рубашке напомнил ему, что он не единственный, чей мир только что рухнул. — У тебя кофе на рубашке, — сказал Изуку вместо ответа. — Там, в дюти фри, продают сменки. У нас есть время. Роди посмотрел вниз, на своё пятно, и вдруг издал звук — не то смех, не то всхлип. Что-то надломленное, вышедшее не из того отверстия. — Я ненавижу кофе, — сказал он. — Я вообще чай пью. Но сегодня… — Он провёл ладонью по лицу, размазывая что-то — кофе или слёзы, непонятно. — Сегодня я думал, что если выпью кофе, то проснусь. Что это всё сон. — Это не сон, — тихо сказал Изуку. — Знаю, — ответил Роди. Они прошли паспортный контроль молча. Сняли обувь, положили сумки на ленту, прошли через металлодетектор. Всё это — механически, автоматически, как роботы, у которых отключили эмоциональный модуль. Роди купил новую рубашку — дешёвую, синтетическую, с дурацким принтом пальм. Переоделся в туалете, вышел, посмотрел на себя в зеркало и криво усмехнулся. — Теперь я похож на туриста, у которого украли кошелёк. — А у тебя украли? — спросил Изуку. — Нет, — Роди поправил воротник. — Но если бы украли, это было бы меньшей из моих проблем. Они сели в самолёт — Изуку у окна, Роди у прохода. Кресла оказались неудобными, с заломленной спинкой. В салоне пахло переработанным воздухом и чужими духами. Кто-то сзади громко говорил по телефону, не обращая внимания на объявления стюардессы. Роди уставился в спинку переднего кресла. Молчал. Сжимал подлокотники так, что побелели костяшки. — Меня бросили, — сказал он вдруг. Тишина стала другой. Более плотной, что ли. Изуку повернул голову. Роди не смотрел на него — продолжал смотреть в спинку, но его челюсть была напряжена, а в уголках глаз блестело что-то мокрое. — Вчера, — продолжил он. Голос ровный, как у человека, который рассказывает не свою историю. — Собрал вещи и ушёл. Сказал, что между нами ничего не было. Что это всё я придумал. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Два года, представляешь? Два года отношений, и в конце — «ты всё придумал». Изуку смотрел на его профиль — острый нос, твёрдая линия подбородка, ресницы, которые дрожали, как крылья раненой бабочки. — Билеты были на двоих, — добавил Роди. — Я всё оплатил. Он обещал, что полетим. А вчера… — Он замолчал, сглотнул. — Вчера он сказал, что у него работа. Что он не может. А потом я увидел его фото в историях. С другим. В том самом кафе, куда он обещал пойти со мной. В его голосе не было злости. Только усталость. Бесконечная, высасывающая усталость человека, который слишком долго верил в то, что не стоило того. Изуку почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Не жалость — жалость была бы оскорбительной. Скорее, узнавание. Эхо собственной боли, отразившееся от чужой. — Меня тоже, — сказал он тихо. — Сегодня. За день до вылета. Роди медленно повернул голову. Их взгляды встретились. — За день? — переспросил он. — У него кто-то появился три месяца назад. Я не знал. — Изуку посмотрел в иллюминатор, на серое небо. — Он пришёл с чемоданом. Собрал мои вещи. Сказал «прости» и ушёл. — И ты полетел один. — И я полетел один, — подтвердил Изуку. — Назло. Чтобы не сидеть в пустой квартире и не слушать, как друзья говорят «ты заслуживаешь лучше». Роди хмыкнул — на этот раз более естественно. — Заслуживаю лучше, — повторил он, как заклинание. — Эта фраза должна быть в списке самых бесполезных. Когда тебе больно, тебе плевать, чего ты заслуживаешь. Тебе нужно, чтобы боль прошла. А они говорят про лучше. — Да, — кивнул Изуку. — Именно. Самолёт качнуло. Стюардесса объявила, что вылет задерживается из-за технических причин. Кто-то застонал, кто-то зааплодировал — неизвестно чему. Роди откинулся в кресле и закрыл глаза. — Роди, — сказал Изуку. — Я не знаю, как это будет. Я вообще не знаю, что делаю в этом самолёте. Но раз уж так вышло… может, не будем делать вид, что у нас всё хорошо? Просто посидим молча? Роди открыл один глаз. Серый, усталый, но в нём промелькнуло что-то тёплое — первый лучик за весь этот бесконечный день. — Молча? — переспросил он. — Ты только что спас меня от того, чтобы я рыдал в туалете аэропорта, и хочешь просто сидеть молча? — Я не силён в утешениях, — признался Изуку. — Я обычно слушаю. И записываю в блокнот. Но блокнот остался дома. — Блокнот? — Роди приподнял бровь. — Я анализирую героев, — сказал Изуку и тут же почувствовал, как краснеет. — Ну… то есть… это звучит странно, да? Роди смотрел на него секунду, другую. А потом его лицо изменилось — напряжённые складки разгладились, губы дрогнули, и он рассмеялся. Тихо, хрипло, но искренне. — Ты странный, — сказал он. — Слушай, я заплачу тебе за билет. Когда приземлимся. Я серьёзно. — Не надо, — покачал головой Изуку. — Считай это… инвестицией в то, чтобы я не пил в одиночку у бассейна. Роди замер. — В отеле есть бассейн? — спросил он тихо. — И два шезлонга, — ответил Изуку. — И завтрак «шведский стол». И я не знаю, с кем мне идти в ресторан, потому что бронь на двоих, а одного не пускают. Он не знал, зачем это говорит. Может быть, потому что смотреть в эти серые, усталые глаза было легче, чем сидеть одному. Может быть, потому что этот незнакомец с кофе на рубашке уже понимал его боль — без слов, без объяснений, просто потому что сам нёс такую же. Роди смотрел на него долго. Так долго, что Изуку начал жалеть о сказанном. — Хорошо, — сказал наконец Роди. — Но только если ты разрешишь мне занять тот шезлонг, который ближе к бассейну. Я люблю смотреть на воду. — Договорились, — улыбнулся Изуку. Впервые за сегодня. Впервые за эти долгие, бесконечные сутки. Самолёт начал выруливать на взлётную полосу. За иллюминатором моросил дождь — мелкий, назойливый, как чужая жалость. Но внутри кабины, в двух креслах эконом-класса, вдруг стало теплее. Роди протянул руку. Изуку пожал её — ладонь оказалась сухой и тёплой, несмотря на дрожь. — Роди. Твой сосед на ближайшие пять часов. — Изуку. Твой сосед по билету. Они не отпустили руки сразу. Слишком быстро. Держали несколько лишних секунд — столько, сколько нужно, чтобы чужое тепло начало понемногу оттаивать лёд внутри. Самолёт оторвался от земли. За окном поплыли вниз огни города — такие маленькие, такие далёкие, будто чужая жизнь. Изуку закрыл глаза и впервые за этот день подумал не о том, что он потерял. А о том, что, возможно, где-то там, впереди, его ждёт нечто, чего он не планировал. И, может быть, это «нечто» стоит того, чтобы лететь. Роди рядом тихо выдохнул — не то вздох, не то облегчение. И положил голову на спинку кресла, повернувшись в сторону Изуку. — Спокойной ночи, сосед, — прошептал он. — Ещё утро, — ответил Изуку. — А для меня уже ночь, — сказал Роди, не открывая глаз. — Самая длинная в этом году. Но, кажется, начинает светать. Изуку не ответил. Он просто сидел и смотрел, как дождь за окном постепенно сменяется облаками. И где-то глубоко внутри, там, где ещё утром была только пустота, начинало теплиться что-то новое. Очень слабое. Очень хрупкое. Но живое.