Ритуальная исповедь

      Мы затеяли ритуал, чтобы перестать ходить по краю. Чтобы ты вновь почувствовала, что я люблю тебя, что не желаю тебе зла. Чтобы я вновь почувствовала, что нужна тебе, что я ещё могу пригодиться тебе. Чтобы мы обе забыли о прошлых обидах — о моих попытках расстаться с тобой, о твоих словах, ранивших страшнее самых острых ножей. Я хотела вызвать в тебе гордость за наши отношения. Ты хотела, чтобы я перестала увечить тебя. Я тоже. Поэтому попросила тебя сказать мне пару слов. Самых сокрушительных слов, которые должны были убить меня. Но я не расплакалась, не пошатнулась, только спряталась, как трусиха, спряталась от заслуженного и мной же спланированного возмездия.       Было темно. Тревожно. Тошнило. Я умирала.       Я мечтала умереть, дабы не чувствовать ни пустоты в груди, словно я всю жизнь была одинока, ни ужаса и страх за твою жизнь. Тревога обрушилась внезапно, как кувалда, которую убийца давно заносил над головой — и вкупе с мучившими болями, страхами и сомнениями наступившей ночью меня сразила. Я лежала, однако все равно падала — падала сквозь грязное и рваное постельное белье, сквозь полубессознательное оцепенение, будто я стала сном, будто вся моя жизнь это сон. Звенело в ушах. Острая боль пронзала кишки, вызывая во рту мерзкий маслянистый привкус. Леденящий ужас — а если ты больше никогда не ответишь? — рвала на части. А если ты сон? Если то, что я забыла, не более чем моя жалкая попытка придумать, будто меня кто-то любил? Будто я достойна любви, вопреки всему, что мне говорили и обещали, вопреки собственным выводам. Будто моя душа кому-то не отвратительна, а тело не вызывало желания выколоть себе глаза. Будто я могла быть смелой, уверенной, веселой, могла помочь, поддержать, стать опорой.       Выворачивало наизнанку, и не знаю, мать твою, почему. Почему тебе досталась такая жалкая, никчемная девка вроде меня. Почему я разваливалась на куски и умирала, буквально умирала, а меня пугало что тебя может не существовать, и та переписка, что я снова и снова перелистывала, всего лишь плод моего воспалённого воображения. И на самом деле я не люблю, никого, никогда, ни за что. Я люблю когда меня любят, люблю когда тешат мое гребанное эго, но самой любить? Ощущение, будто я никогда не любила. Иначе я бы вспомнила о тебе все, и во мне торкнуло. Но не торкает, а торкает от того, что во мне пусто, и вместо реальности вокруг меня безумие.       В потоках хаоса я думала о тебе, о том как тебе, должно быть, стыдно за меня. И ещё внезапно о сестре — ты знаешь, самом мне неприятном человеке на свете. Возможно, ненавистной, но ненавистной не только от того что она думает о себе слишком много, но и получает, и никогда не сможет оценить выпавшего на её долю везения. Ты бы удивилась, если бы узнала, что я завидовала ей всю жизнь? Прям по-черному, цвета углей или нефти. Ей никогда не приходилось стараться, чего-то добиваясь, и сейчас она, особо не напрягаясь ходит на спорт и на глазах меняется — становится такой, какой я бы хотела предстать перед тобой, без висящего живота, с прямой спиной. Я представляла как рыдаю и избиваю её, моего врага, из-за которого мы и поссорились до ритуала: твари, которая настолько много думает о себе, что без стука громко ворвалась в мою комнату, прервав наш с тобой интимный момент, и я так тогда разозлилась, но не на неё, а на тебя. Я представляла как избиваю её за все: за то, что она здорова, а я всю жизнь должна сидеть на гормональных, за то что у неё тёмные волосы, а у меня блонд, из-за которого все меня считают тупой, из-за того что она может обдираться как скотина и не толстеть, а меня разносит в стороны, и вдобавок имеются непереносимость лактозы и повышенный холестерин. За то, что сколько бы она ни уничтожала и свою жизнь, и мою, мама не любила, а меня за любую ошибку отказывалась называть дочерью.       Но ты не узнаешь? Откуда? Ты ведь сон. Ты фантазия, вызванная стрелой в груди, ты — утешение перед неминуемой гибелью. Тебя не существует, или больше не существует меня. Ты умерла, или умрешь за эту неделю, или я умерла или вот-вот умру, и ты не узнаешь об этом, тебе будет все равно. Ведь, если ты существуешь, ты осознаешь что. За человек. Насколько порочный, до смешного нелепый человек, снедаемый экзистенциальным ужасом, завистью и жалостью к себе.       Два часа ночи. Все не могу уснуть. Ком в горле. Я схожу с ума, хочу услышать твой голос, убедиться в его реальности, услышать опровержение: нет, ты настоящая, ты живая, ты вернешься и никогда меня не бросишь. Хочу и не могу — цепи, которыми я сама сковала себя, меня сдерживают. Мой разум подобен Прометею, прикованному к скале, неспособному освободиться от жалящего клюва орла Эфона. Я почти молю тебя забрать меня отсюда, из моей головы, из моей реальности, и если ты существуешь, убить меня. Убить, ведь моей бывшей, о которой ты так удачно вспомнила в начале ритуала, не хватило духу меня прикончить раньше — а то, что она ни секунды не колебалась бы, я не сомневаюсь. Человеком она была безжалостным и холодным. Я лишь при встрече с тобой, открытой и теплой, осознала, насколько это было ненормально. Насколько ненормально любить меня, пока я пишу для неё историю, отталкивать, когда я предлагала любовь и почти что не отшатываться в отвращении, когда я просила любви для себя. Она бы убила меня не колеблясь. Но уж лучше покончить с жизнью от твоей руки. Только бы ты не оказалась плодом воображения.       «Ты здесь? Прошу, ответь, ты здесь? Ты убьешь меня после ритуала? Пожалуйста… за все сделанное и не сделанное, подуманное и неосознанное», — молила я хрипло, стирая влагу под носом, и во мраке не могла различить — это просто сопли или кровь? А потом я произнесла твое имя, и глаза сами собой закрылись.       «Я знаю, как ты любишь унизить и свалить»… «Знаешь в чем твоя проблема? Ты в упор не видишь, когда делаешь больно»… «Так что с твоего позволения я закончу это, чего ты так давно хотела, и думаю, почувствуешь теперь облегчение»… Мысли путались: родители сменялись одноклассниками, одноклассники сестрой, сестра мертвым псом, мертвый пёс провалом в творчестве и учебе, провалы бывшими возлюбленными, каждую из которых я любила как в последний раз, а они меня бросали, и лишь встретив тебя, чистую, добрую, я поняла, что бросали обоснованно, и что ты тоже бросишь меня, а потом бывшие возлюбленные сменялись тобой — пташкой Шредингера, девушкой из Казани, которая одновременно существует и нет. И в конце цепи я. Настоящая я. Жалкая, ноющая, никому не нужная. Даже той лучшей подруге, которая лежит в больные со вскрытым животом, я ведь не нужна — иначе знала бы, что могу обратиться к ней, иначе она писала мне хоть иногда и отвечала на мои сообщения.       Я слышала, ночью, между сном и явью, сознательное и бессознательное сталкиваются, сливаются воедино, от чего человек может видеть галлюцинации и беспричинно впадать в тревогу. В таком состоянии мечты кажутся осязаемыми, а страхи детства реальнее собственного сердцебиения под одеялом. Наверное, это случилось и со мной. Дверь раскрылась нараспашку, и две стороны меня воссоединились, только неправильно, не до конца, и получился некий монстр с потерей ориентации на местности мысли, без воспоминаний даже о том, как меня зовут, поддавшийся панике, которой не ощущал много лет.       Сон схватил меня к четырем или пяти часам утра: полумертвую, запутавшуюся в одеяле, как в лозах, дышащую тьмой. Он набросился на меня, как дикий зверь, насильно принуждая меня закрыть глаза и перестать безумствовать: он предлагал мне поверить и, поверив, подумать о приятном, дабы заснуть. Я всегда засыпала с мыслями о тебе. Ты — это обязательная часть другого ритуала, ритуала засыпания. И когда я проваливалась в темноту, я надеялась и собиралась поверить, что ты существуешь. И если вчера мне снилось унизительное возвращение в школу, и я почему-то оказалась на важной экскурсии в одном драном халате, и все смеялись надо мной и унизительно тыкали пальцем, то сегодня снилось противоположное. Я помню, это было связано со снами, будто я засыпала день ото дня, в надежде отыскать тебя, а ещё там было что-то про конец света, медведей и снова проблемы в семье.       Проснулась в девять. Во рту стояла сухость, губы слиплись настолько, что не размыкались. И я лежала, словно раненая, подбитая, распластавшись на кровати, и смотрела помутненным взглядом в безликий белый потолок. С улицы доносились птичьи голоса, с первого этажа — «Доктор Хаус» и шум кофемашины. А я не могла пошевелиться, лишь пыталась собраться достаточно воли в кулак, чтобы подняться и подумать. И я подумала, что умираю. Что настолько ослабела в какой-то неведомой, невидимой битве, что надеюсь провалиться в новый сон, и снова он не шел. Смутно припоминала, когда качалась на волнах бессознательного, что периодически выныривала из сна и писала фанфик. Писала, только бы собрать мысли в порядок. Ты ведь знала, писательство для меня своего рода медитация, и я могу пообщаться с собой честно, обсудив и волнующее, и любимое. А потом я вспомнила, как могу узнать, реальна ли ты. Что может быть реальнее наших разговоров и твоих фотографий? Твоего записанного голоса и лица очаровательного пухлого эльфа? Конечно, написанное. И твое, и мое. И чувства, которые влекли меня продолжать.       В итоге четверг стал для меня днем, когда я вспомнила цвет твоих больших глаз, а ещё — как мы смотрели сериал. Классики никогда не поняли бы романтики совместного просмотра, а почитатели классики сказали бы, в этом ничего такого нет, зато цветы, прогулки по берегу моря, это то, ради чего создана любовь. Но на дворе нынче двадцать первый век. Ты верила в искусственный интеллект, я верила в любовь на расстоянии — любовь, когда туго натянутая струнка соединяет сердца, и, так как такую струну сложно воспринимать, приходится изобретать и радоваться каждой секунде. Сериалы стали для нас подобным огнивом и средством коммуникации без слов, способом рассказать друг о друге больше, чем можно в разговоре: о своих вкусах, своих взглядах на жизнь. Для меня было жизненно необходимо познакомить тебя со «Сверхъестественным», тебе — познакомить меня с «Однажды в сказке» и «Легендой об Искателе». Мы считали, с помощью вкуса в искусстве сообщается неисчислимое количество информации.       Словом, спасибо «Доктору Хаусу» — за завтраком я обнаружила на экране знакомую актрису, и ярко в памяти вспыхнули желтая машинка, красная курточка, мои вопли о феноменальной деградации сериала после первого сезона и твой истерический хохот, вызванный моими шутками. «Однажды в сказке». Ага. Запомнила, изучила, поместила в отсек для раннее отсеченных воспоминаний. Подумала, если таков мой способ мышления и анализа мира, если я всю жизнь его изучала под призмой поп культуры, то, верно, стоит продолжить в том же духе, и почти сразу я вспомнила название книги, которую я обещала тебе не читать до конца ритуала: «Последнее правило волшебника, или Исповедница». Финал одиннадцатитомного цикла, отнявшего год моей жизни. Стоило об этом подумать — уже после ватного, безвкусного завтрака, — я вспомнила и «Игру престолов», и цикл «Драконьей саги», прочитанный тобой за считанные недели интенсивного увлекательного чтения, так как я очень тебя уговаривала с ним ознакомиться. И мне открылись новые воспоминания.       Но вспомнились не только сериалы, и не только за счет активной мозговой деятельности. Ты написала мне — сперва в телеграмме, но я настолько опешила, что не смогла зайти в мессенджер и прочитать. Будто ты все такая же нереальная, и вдруг нереальность столкнулась с реальностью, ломая законы физики. Однако, когда ты написала мне на почту, я осмелилась открыть приложение. Там был код. Без слов, без вопросов, обыкновенный код, и я живо вспомнила как позавчера порвался рюкзак — лямка не выдержала и отлетела. Денег у меня не нашлось, поэтому я попросила тебя о помощи, и ты помощь оказала. Рюкзак приехал. Его можно было забрать. А я глядела на твое имя, изучала, и тупая боль разрасталась меж ребер. Мне хотелось получить от тебя настоящие слова. Я хотела уже закончить пытку. Но это сделала я. Я уговорила тебя. Мне и идти до конца.       «Зато она жива», — подумала я отстраненно. К случившемуся ночью я боялась возвращаться. Боялась, если вызову в памяти ненависть, зависть, жалость к себе, ты никогда не вернешься, ибо узнаешь насколько низко я пала, что готова молить тебя о смерти и ненавидеть со смертельной яростью родных людей. Хотя по факту кто для меня родной? Только ты и несколько друзей, те, ради кого стоит продолжать.       Небо сегодня было белое, к мороси. Температура с утра не добиралась выше десяти градусов. Вчера, к несчастью, случился последний теплый день на ближайшую неделю, и я жалела, что не приехала раньше, дабы впитать в себя больше солнечного тепла. Нет, девять градусов — это все равно не зима. Можно ненадолго выйти, накинув на плечи легкую куртку, подышать, рискуя простудить лёгкие, но я боялась рисковать. Резь в животе, насморк, бессонница, все говорило о проседающем иммунитете. Выйди погулять, была бы опасность разболеться окончательно. И все же, меня тянуло наружу: в седой туман, прядями расползающийся во все стороны, к зеленым, выделяющийся на фоне белизны елям. Душа звала на природу, к примятой бледной траве, к разбухающим почкам, к маленькой могилке в лесу — там лежит Боцман, помнишь, тот мертвый пёс, о котором я столько рассказывала.       Все равно выйду, решила. И замерев перед прозрачной дверцей балкона, на ощупь холодной, как лёд, я уставилась на улицу и разглядела легкий голубой оттенок среди белой гущи. Затем, подумав, открыла — как ночью открыла, сама того не желая, дверь в подсознание. Меня тотчас охватил холод, он забрался под домашние штаны, под толстовку, проник влагой под тонкие тапочки, но я не отшатнулась, не бросилась прочь. Стояла и слушала птичий хор, дышала, смотрела в небо. Затем присела на краешек стула и, не переставая смотреть, задумалась.       Сколько просидела? Десять минут? По ощущениям, год. Неподвижная, открытая ветру, с возобновившейся резью в животе и чуть выше, под ребрами, и боль живо напоминала мне Горелого и Серое Крыло из любимых детских книг, «Котов-Воителей». Но я не дернулась, не зажмурилась. Погруженная в вязкую патоку образов и картин прошлого, я хотела, чтобы ветер выдул из меня горсть последних огненных искр. И видела, как он по-хозяйски просачивается в мышцы, вены, кости, как льется в голову и сердце, остужая желания и стремления. Он шептал вопросы. Я на них честно отвечала. Боюсь ли я тебя? Да, боюсь. Ибо когда ты вернешься, и я расскажу тебе обо всем со мной произошедшем, о каждой мыслишке, ты осознаешь в полной мере, с каким человеком хотела связать жизнь. Что я помню? Я вспоминала по крупицам. Футболку, тобой подаренную. Серебристое кольцо, которое тебе подарила подруга, а потом ты подарила его мне мне. Белого плюшевого медведя по имени Буран. Стихи, записанные на пустых местах очень понравившейся мне книги, твои стихи. Собранные для меня «Правила волшебника». И наоборот — подаренный тебе «Гарри Поттер», ветви сакуры, отданное тебе мое кольцо, ёлка, которой я хотела поднять тебе новогоднее настроение. Я помнила Сочи, страх высоты, когда с семьей оказалась на фуникулере, и его преодоление при мысли о тебе — я представила как ты целуешь меня в щеку. Я помнила дендрарий девятого апреля, утро и полдень после начала наших отношений, и сколько счастья во мне было: даже содранная кожа и недолгая хромота после падения меня не расстроили, а лишь раззадорили. Я чувствовала себя маленькой, сильной. Я была ребенком, у которого все было впереди, и потому я радовалась жизни. А ещё я радовалась ей, ведь была больше не одинока — в безрадостной жизни пятном яркого цвета появилась ты.       Становилось холоднее. Я не вставала.       А когда вернулась, не вставала с кровати, лежа с закрытыми глазами.       А когда выбралась из комнаты, не вставала из-за стола, попивая безвкусный чай. Сон, которого я лишилась минувшей ночью, свинцовой тяжестью наваливался на плечи и голову, и больше всего на свете я хотела посидеть в тишине. Но мне не позволили, наполнив мой мир шумом, гамом, недовольствами в мою сторону и новыми причинами для тревоги: тебе, мол, нужно потратить все накопленные деньги на врачей, потому что ты выглядишь плохо, тебе, мол, нужно найти контакт эндокринолога, которая явно не желает, чтобы её беспокоили на пенсии, тебе нужно то, тебе нужно се.       Я ни в чем не нуждалась. Только в покое да встрече с тобой, самом весомом, прямом доказательстве твоего существования. Может, существует на свете ластик, стирающий из памяти все, кроме необходимого? Вот бы да, и если найти его, то я избавлюсь от ненависти к людям, которые однажды сломили меня, от ненависти к тому, что кто-то живет лучше меня, от желания умереть. Я оставлю только тебя. Твой мир, твое имя, нашу с тобой жизнь, которая толком и не началась, ведь я не могу покинуть свой город, ты не можешь покинуть свой, мы обе больны своими болезнями и живем в государстве, что с превеликим удовольствием уничтожит нас.

Жизнь быстрее

Дуг электропоездов.

Год и месяц

Сгодятся мне за час.

Но нет тебя,

Минуты волочатся

Как ртуть в термометре зимой.

Ржавый он, дефектный,

Связующий

Электрический питон

Меж Казанью и Москвой.

Но я дождусь или погибну,

Как уж дальше повезет,

И найду тебя, душа.

      Белый стих. Специально для тебя. Написала ровно в три часа дня, снова скукожившись от боли. Интересно, что ты делаешь? Дела по работе? Занимаешься здоровьем? Или, также как и я, сходишь с ума от ломки?       Ломка. Очень подходящее описание моего состояния. До четырех вечера я словно прыгала на волнах, безвольная от слабости, то исчезающая в воздухе, то тонущая в густой соленой воде. В неопределенный момент я уловила разросшуюся от живота до ребер и груди боль, и тотчас тяжелая призрачная рука надавила на меня, и давила до тех пор, пока не лишила возможности дышать. К четырем подкатила дурнота, столь сильная, что вынудила меня бросить Ежевику, с которую я в тот момент гладила и чесала, кое-как вскарабкаться по лестнице, добраться до комнаты, и уже там завалиться в кровать… И все время крутилась мысль: «Я умираю. Может, теперь стоит ей написать?». Я не понаслышке знаю, когда сердце разбито, тело тоже реагирует: синхронизируясь с психическим состоянием, оно просто делает тайное явным. И бессонница, боли, наш ритуал, все оно вместе меня свалило. Поэтому я решила не вылезать из кровати до конца дня, и вздрагивала, едва слышала за дверью грохот — то отчим громко поднимается, то сестра громко хлопает дверью. И никто не хотел убавить звук. Не понимал, насколько они громкие, а ведь это я — городская жительница, это я живу с видом на шумную, заполненную вопящими машинами Рублёвку.       Снова удостоверилась в твоей реальности, на сей раз сев читать: ту книгу, которая я начинала, не продолжила, и взялась за другую. Электронную. Пиратскую. От СолидБук. «Затерянная мелодия любви». Этими книгами ты зачитывались в подростковом возрасте и пару раз при мне, когда я, судя по всему, не давала тебе той нежности и любви, в которой ты нуждалась. И снова судьба! С первых строк, с первой главы уловила нотки «Однажды в сказке» — и, пусть я ничего на сей счет не нашла в интернете, нисколько не сомневаюсь в своей теории. Книга, к слову, не так плоха, как я думала, а ведь ты знаешь, я редко читаю любовные романы, особенно столько стереотипные. Если и читать лесбийскую прозу, мне подавать нечто интеллектуальное, ну или хотя бы фэнтези с нераскрытым потенциалом. Но приятная книга, очень легко читается, а главное, объем такой маленький и не пугает. Спасибо тебе. Ты буквально спасла меня из будущего, умирающую от сердечной болезни, ведь это ты прислала файлы с «Затерянной мелодией» и ей подобными книгами.       Шел пятый час. Болеющая, я ждала наступления темноты, точно позабыв о ждущей там тревоге. Я надеялась, эта темнота будет другая. В ней найдется успокоение. Снова подкатывало к горлу. Книга к четвертой главе выпустила меня из когтей.       «Я обернулась назад и поняла, что в последние месяцы была только пустота»… И я живо вспомнила, что ты занималась переводами, и с одним я обещала помочь, и так и не помогла по-настоящему. Что когда ты просила меня помочь с финансами, я донимала тебя подсчетами и жалобами на собственное безденежье. Что когда обещала приехать — испугалась и не смогла. Действительно, пустота. Аннигилирующая на своем пути всякое проявление жизни, вечная, растянувшаяся от апреля две тысячи двадцать четвертого до апреля две тысячи двадцать шестого, адски пламенеющая черным огнём, пустота. Мы не наслаждались обществом друг друга. Может, я наслаждалась: ведь мне хватало и твоего молчаливого присутствия, и твоего хохота, и чавканья в ухо, когда мы созванивались и вместе ужинали. Но не ты. Ха-ха, я сильно сомневалась, будто ты — человек с доброй душой и невероятным достоинством духа, — способен наслаждаться обществом кого-то вроде меня.       А потом новая ассоциация запестрела на горизонте, и слабой рукой я потянулась к ней.       «Мне так жаль, пташка. Так жаль!».       Затем наступил поздний вечер, и пусть четверть книги была прочитана, мрак подкрался откуда не ждали — я-то уж точно не ожидала того внезапного злого порыва. То ли в голове крутились твои последние слова, то ли вся нереализованная агрессия, давно тлевший внутри яд пятнами выплыли на поверхность, знаешь, как мазут, плававший в Черном море в декабре двадцать четвертого. Но я поняла неожиданно, резко, что в подписчиках на Фикбуке, на профиле, где я выкладываю свои самые сокровенные мысли, самые откровенные работы, сидит бывшая. Я с чего-то убедила себя, что она давно исчезла из моей жизни, ибо я сделала для этого совершенно всё возможное. Но представь себе, она зачем-то ещё сидит. Будто выжидает, когда я сделаю новую глупость, выложу работу, которая лишь докажет её непревзойденное мастерство. Но это лишь обман — я всегда знала, она следит, а если не следит, то постоянно получает оповещения о моих историях. И все эти годы тревога зрела во мне, разлагалась.        Я решила посмотреть на её работы, и снова меня охватила зависть — зависть из-за немыслимого для меня охвата, зависть от того, с каким довольством кичится она тем, что поступила в вуз мечты, что оказалась на факультете, где может развить свои писательские навыки. А я — на журналистике, в вузе, в который поступать не хотела, всего на втором курсе, и уже терплю крах. Я варюсь в маленьких и никому не нужных фэндомах, пишу никому не нужные, кроме меня, вещи, говорю о темах, которые нечасто поднимаются на сайте нашем, Фикбуке. Ты знаешь, до чего мне больно от всей ситуации с моей жизнью, и ты всегда знала, ведь знала, что за черные чувства питала я к этому человеку.       «Потому что конечно по той бабе, что не проявляла к тебе толком никаких чувств и нежности — ты страдала месяцами, но а я то тебе никто и звать меня никак». Так ты выразилась? Играя самый искренний спектакль, который я попросила тебя сыграть ради причинения мне боли и наверняка выразив чувства, давным-давно жившие в тебе. Да, я месяцами скучала по той бабе. И именно поэтому я так злилась, и поэтому в среду мое сердце словно окаменело, не осознав случившегося, ведь те силы, которые человек бросает на переживание, я без остатка бросила на переживание расставания многолетней давности. И это больно. Ты можешь представить, насколько? Вряд ли. Вряд ли ты представляешь, что это — быть неполноценной в новых отношениях из-за травмы старых: ты не можешь плакать из-за конца новых, более лучших отношений, ты не можешь реагировать как раньше, до травмы, на обыденные с виду явления, не можешь даже поверить, что к концу ритуала пташка, в которую ты влюбилась без памяти, захочет к тебе вернуться. Ведь ты всего лишь перевалочный пункт для страждущих любви сердец. И всё-таки, зная все это, ты сказала те слова — и разворошила рану, тщательно мной спрятанную, залатанную.       Разозлилась ли я на тебя? Нет. Тольк схватилась за грудь и плотнее закутала свое громоздкое тело в одеяло, боясь пошевелиться. Однако тревогу было не унять — я думала, зачем бывшая сидит здесь, наблюдает ли, готовится ли нанести удар. Она пару раз это проворачивала, и в те разы наносила боль изысканную, как деликатес. Она оказалась хороша не в одном писательстве: что касается причинения мне вреда, в данном искусстве она превосходила всех. И на это повлиять я не могла. На то, чтобы эта дверь была уничтожена, стерта с лица земли, дабы однажды ночной кошмар не превратился в реальность.       Темнота не принесла умиротворения. Только, к тому же, рядом не было защитницы, которая могла обнять, пусть и словами, и обещать как она спасет меня от зла.       Час до конца дня. Я смогла успокоиться, но затушить уголек в центре тела оказалось не в моих силах — чтобы он навсегда потух, потребуется ждать много лет. Я подумала над твоими словами. Они справедливые и честные. Вот только, вместо сокрушений о прошлом, о том, за какие грехи ты напомнила мне о моей ране, стоило спросить себя: а почему ты считаешь, что я считаю тебя никем? Откуда взялась твоя уверенность, что ты для меня — никто? Пусть и сказано для красивого словца, но откуда? Неужели я настолько была плоха, как партнер? Настолько не заботилась о тебе, так часто совершала зло? Неужели я не проявила к тебе достаточно внимания и трепета? Я бы не удивилась. Я говорю правду. Я и сама признаю твою правоту. А после сегодняшнего дня… если ты узнаешь о творившемся в мозгу твоей девушки безумии, ты убежишь.       Поверь, завтра тебя ждёт еще правда. Нисколько не сомневаюсь.