Проблемы дрессировки особо крупных пород

Бронхит затянулся. На третьи сутки Андрей уже начал подозревать, что эта скотина специально выздоравливает так медленно, чтобы продлить удовольствие. Обычная шелудивая дворняга отделалась бы соплями за пару дней и уже скакала бы по квартире. Но Макс, как истинно породистый экземпляр, умудрился схватить такое, что врач на повторном осмотре покачала головой и сказала: — Ещё дня три минимум. — Три дня? — переспросил Макс слабым, измученным голосом. Лежал он в кровати с таким видом, будто ему сообщили о неизлечимой болезни. — Я не выдержу трёх дней. — Выдержите, — сказала врач, убирая фонендоскоп. — Будете делать ингаляции, пить антибиотики, много спать. Через три дня будете как огурчик. — Я сейчас не как огурчик, — Макс закашлялся, и кашель был такой, будто он сейчас выплюнет лёгкие. Андрей, стоявший в дверях, видел, как напряглись его плечи, как побелели пальцы, вцепившиеся в одеяло. Кашель был надрывный, с хрипом, и Макс после каждого приступа откидывался на подушку, закрывал глаза и дышал тяжело, с присвистом. Врач ушла, оставив новые назначения. Андрей проводил её, закрыл дверь, вернулся в комнату Макса. Тот лежал, уставившись в потолок, и на его лице читалось такое страдание, будто он только что вернулся с поля боя. — Что сказала врач? — спросил он, хотя слышал всё. — Сказала, что ты выздоровеешь. Если будешь делать, что велят. — А если не буду? — Сдохнешь, — Андрей взял с тумбочки градусник. — Давай сюда руку. Макс послушно поднял руку. Андрей сунул градусник под мышку, подождал, пока тот запищит. — Ну что? — спросил Макс. — Тридцать семь и шесть. — Это много? — Это нормально для выздоровления. — А я чувствую, что много, — Макс отвернулся к стене, подтянул одеяло к подбородку. — У меня голова болит. И кашель душит. И вообще, я чувствую себя… — Знаю, — перебил Андрей. — Умирающим. Ты это говоришь каждые два часа. — Потому что я умираю, — голос Макса звучал приглушённо — он говорил в подушку. — Ты не понимаешь. У тебя никогда ничего не болит. Ты как робот. А я живой человек. У меня всё болит. Андрей закатил глаза. Макс не видел, но это уже было не важно. — Таблетки пил? — Пил. — Ингаляцию делал? — Делал. — Воду пил? — Пил. — Тогда ты не умираешь. Ты выздоравливаешь. — Я не выздоравливаю, — Макс повернулся, и на его лице было написано такое искреннее страдание, что Андрей на секунду даже поверил. — Мне хуже. Температура снова поднялась. Кашель стал сильнее. Я вчера думал, что мне легче, а сегодня… — Температура поднялась на полградуса. Это нормально. — Нормально? — Макс приподнялся на локтях, и вид у него был такой, будто он собрался произнести речь перед казнью. — Мне нормально, когда я кашляю кровью? — Ты не кашляешь кровью. Ты кашляешь мокротой. Это разные вещи. — А мне кажется, что кровью, — Макс упал обратно на подушки, закрыл глаза. — Ты просто не хочешь меня жалеть. — Я тебя жалею. Я тебя лечу, кормлю, пою, делаю ингаляции. Чего тебе ещё? — Чтобы ты мне сочувствовал, — Макс открыл один глаз. — Чтобы ты понимал, как мне плохо. А ты стоишь как памятник. Холодный и равнодушный. — Я не равнодушный. Я устал. — Ты устал? — Макс снова приподнялся, и в его голосе прорезалась обида. — А я? Я тут лежу третий день. У меня температура, кашель, голова раскалывается. Я не могу нормально дышать. Я не могу спать. А ты устал. Андрей посмотрел на него. На всклокоченные волосы, на бледное лицо, на трясущиеся руки. Вздохнул. — Я знаю, что тебе плохо. Я вижу. Поэтому я здесь и делаю всё, чтобы тебе стало лучше. Но если ты сейчас не прекратишь ныть, я пойду в свою комнату, закрою дверь и буду спать. А ты будешь лежать один, и никто не принесёт тебе воды, когда ты закашляешься, никто не сделает ингаляцию и никто не померяет температуру. Понял? Макс замолчал. Смотрел на Андрея, и в его глазах боролись обида и страх остаться одному. — Понял, — сказал он наконец. — Но ты всё равно меня ненавидишь. — Я тебя не ненавижу. Я тебя лечу. Это разные вещи. — Ага, — Макс снова лёг, отвернулся к стене. — Лечит он. Андрей не стал спорить. Вышел на кухню, поставил чайник. Заварил себе кофе, сел за стол. День обещал быть долгим. Вся история с болезнью Макса превратилась в театр одного актёра. Жаров, как истинный нарцисс, возвёл свои страдания в ранг искусства. Он не просто болел — он умирал. Каждое утро начиналось с того, что Андрей заходил в комнату и заставал Макса в какой-нибудь новой драматической позе. То он лежал, раскинув руки, как распятый, и смотрел в потолок мутными глазами. То сворачивался калачиком, натянув одеяло на голову, и оттуда доносилось тяжёлое, прерывистое дыхание. То сидел на кровати, обхватив колени руками, и раскачивался, как пациент психиатрической лечебницы. Кашель у него был особенный. Не просто кашель, а чахоточный, надрывный, с таким хрипом, будто в лёгких завелась гармонь. Макс кашлял с выражением, с чувством, с расстановкой. Он кашлял, когда Андрей входил в комнату, чтобы тот слышал. Он кашлял, когда просил воды, чтобы показать, как ему тяжело. Он кашлял, когда принимал таблетки, чтобы подчеркнуть героизм своих усилий. — Ты можешь кашлять тише? — спросил Андрей на второй день, когда Макс устроил очередной приступ посреди его разговора с юристом по телефону. — Не могу, — прошептал Макс, вытирая выступившие от натуги слёзы. — У меня бронхит. Я задыхаюсь. — Ты не задыхаешься. Ты кашляешь, потому что хочешь, чтобы я обратил внимание. — Мне всё равно, обратишь ты внимание или нет, — обиженно сказал Макс. — Я кашляю, потому что у меня бронхит. Если тебе мешает — иди в свой кабинет. Андрей ушёл в свой кабинет. Через пять минут из комнаты донеслось такое, что он подумал: Макс действительно сейчас задохнётся. Вернулся. Макс сидел на кровати, согнувшись пополам, и кашлял так, что лицо покраснело, а на глазах выступили слёзы. Андрей сел рядом, взял с тумбочки небулайзер, налил лекарство. — Дыши, — сказал он, протягивая маску. Макс взял, надел. Дышал, глядя на Андрея влажными глазами. Кашель постепенно утих, дыхание выровнялось. Андрей сидел рядом, ждал, пока закончится ингаляция. Потом забрал маску, выключил прибор. — Легче? — Немного, — Макс откинулся на подушки, закрыл глаза. — Ты уйдёшь? — Нет, — Андрей сел на край кровати. — Посижу. — А я думал, я тебе мешаю. — Ты мне мешаешь. Но если я уйду, ты начнёшь кашлять ещё громче, просто чтобы я вернулся. Макс открыл один глаз, посмотрел на Андрея. — Ты меня раскусил, — сказал он. — Это не сложно. — И что теперь? — А теперь ты будешь лежать и молчать. Я поработаю здесь. Андрей взял ноутбук, сел в кресло у окна. Макс лежал, смотрел на него, иногда кашлял — но теперь кашель был настоящий, без театральности. Андрей работал, поглядывая на него краем глаза. Когда температура начинала подниматься, Макс бледнел, покрывался потом, и лицо его становилось испуганным. В такие моменты он переставал ныть и просто лежал, глядя в потолок, а Андрей подходил, трогал лоб, давал жаропонижающее, поправлял одеяло. Но самые тяжёлые часы наступали ночью. На второй день Андрей попытался уйти спать в свою комнату. Макс заныл. Не громко, не настойчиво, а так — жалобно, по-щенячьи, с подвыванием. — Ты меня бросаешь, — сказал он, когда Андрей поднялся с кровати. — Я иду спать. В свою постель. — А если мне станет плохо? — Ты позовёшь. — А если я не смогу позвать? Если я закашляюсь и потеряю сознание? — Ты не потеряешь сознание. — А вдруг, — Макс смотрел на него снизу вверх, и глаза у него были такие больные, такие несчастные, что Андрей почувствовал, как сдают нервы. — Я боюсь один. Если температура подскочит, я не замечу. Я засну и не проснусь. — Ты проснёшься. У тебя каждые два часа температура подскакивает, и ты просыпаешься сам. — А вдруг в этот раз не проснусь? — голос Макса дрогнул. — Ты же не хочешь, чтобы я умер. Ты меня лечишь, таблетки даёшь, ингаляции делаешь. А сам уходишь. Андрей стоял у двери, сжимая ручку. За окном было темно, в комнате горел ночник, и Макс в его свете выглядел не наглым, не бесящим, а просто больным, испуганным, одиноким. Андрей знал, что это игра. Знал, что этот человек проработал десять лет в органах, потом ещё несколько лет в охранной конторе, видел такое, что Андрею и не снилось. Что он выходил из переделок, от которых у нормальных людей случается инфаркт, и выходил живым, здоровым и с той же наглой ухмылкой на лице. Но сейчас он лежал в кровати, укрытый одеялом, бледный, с мокрыми волосами, и смотрел на Андрея так, будто тот был единственным, кто может его спасти. — Ладно, — сказал Андрей. — Я принесу подушку. Макс выдохнул. С облегчением, с благодарностью. — И плед, — сказал он. — А то у меня всё одеяло мокрое. — И плед. Андрей принёс подушку, плед, свой ноутбук. Устроился на краю кровати, подоткнул плед со своей стороны. Макс сразу придвинулся, но не вплотную — соблюдая дистанцию, потому что Андрей сказал, что если тот будет лезть, он уйдёт. — Не лезь, — предупредил Андрей. — Не лезу, — Макс лежал на своей половине, повернувшись к Андрею. — Я просто греюсь. От тебя тепло идёт. — Молчи и спи. Макс замолчал. Но не спал. Лежал, смотрел на Андрея, дышал тяжело, иногда кашлял. Андрей делал вид, что работает, но краем глаза следил. Когда кашель становился сильным, Макс садился, наклонялся вперёд, и Андрей бросал ноутбук, подходил, подавал воду. Потом помогал лечь обратно, поправлял подушки, накрывал одеялом. В третьем часу ночи Макс проснулся от того, что температура снова подскочила. Андрей почувствовал — тот заворочался, задышал чаще. Потрогал лоб — горячий, сухой. — Таблетки, — сказал Андрей, вставая. — Не хочу, — Макс отвернулся к стене. — Меня тошнит от них. — Надо. Температура поднялась. — Пусть поднимается. Я умру — и все дела. Андрей не ответил. Вышел на кухню, принёс таблетку, стакан воды. Вернулся, сел на кровать. — Пей. Макс не двигался. Лежал, уткнувшись лицом в подушку, и дышал тяжело, с присвистом. — Макс. — Отвали, — голос был глухой, с обиженной ноткой. — Если ты сейчас не примешь таблетку, я вызову скорую. И они тебя увезут. Будешь лежать в больнице под капельницами, и медсёстры будут делать тебе уколы каждые четыре часа. Макс повернулся. Глаза у него были злые, мутные, с красными прожилками. — Ты не сделаешь этого. — Сделаю. Мне проще отдать тебя врачам, чем каждую ночь вставать к тебе. Макс смотрел на него. В его глазах боролись обида и страх перед больницей. Андрей знал, что победит страх. Жаров ненавидел врачей больше, чем таблетки. — Дай, — сказал Макс, протягивая руку. Андрей дал таблетку, подал воду. Макс проглотил, запил, поморщился. Откинулся на подушку, закрыл глаза. — Ты жестокий, — сказал он. — Я эффективный. Спи. Андрей лёг, выключил ночник. В темноте слышно было, как Макс дышит — тяжело, с хрипом. Андрей лежал, слушал, ждал, когда подействует жаропонижающее. — Серов, — сказал Макс через минуту. — М? — Ты зачем это всё делаешь? — Что? — Ну, — Макс помолчал, подбирая слова. — Лечишь меня. Ночью встаёшь. Таблетки даёшь. Спишь на чужой кровати. Зачем? — Чтобы ты выздоровел и вышел на работу. — Врёшь, — Макс кашлянул, но тихо, без надрыва. — Ты мог бы просто вызвать врача и уйти. А ты остаёшься. — Потому что если я уйду, ты не будешь пить таблетки. Пропустишь приём. Температура снова подскочит. Вызовут врача. Тебя запрут дома ещё на неделю. Я буду ездить к тебе, тратить время, нервы и деньги. Проще проследить здесь. — Рационально, — Макс усмехнулся в темноте. — Именно. — А мне кажется, что не только поэтому. — Тебе всегда что-то кажется. Макс помолчал. Андрей слышал, как он дышит — уже ровнее, спокойнее. Жаропонижающее начало действовать. — Серов, — сказал Макс. — Что? — Можно я подвинусь? Мне холодно. — Нет. — Ну пожалуйста. Совсем чуть-чуть. Я же не лезу, я просто согреться. Андрей вздохнул. Потом придвинулся сам — на полкорпуса, чтобы плечо касалось плеча Макса. Тот сразу прижался, положил голову на подушку рядом с Андреем. — Ты тёплый, — сказал он. — Молчи и спи. — А если я закашляюсь? — Я услышу. — А если мне станет плохо? — Я тоже услышу. — А если… — Макс, если ты сейчас не заткнёшься, я уйду в свою комнату и закрою дверь. Макс замолчал. Лежал тихо, дышал ровно. Андрей чувствовал его тепло через одеяло, слышал дыхание. Он думал о том, что этот человек — его сотрудник, его проблема, его головная боль. Что он вложил в него кучу денег, времени, нервов. Что если этот дебил сейчас сорвётся и заболеет серьёзно, все вложения пойдут прахом. Что он, Андрей, не может позволить себе потерять такого работника. Поэтому он здесь. Поэтому встаёт по ночам. Поэтому спит на чужой кровати, слушает чужое дыхание и ловит себя на мысли, что не хочет, чтобы это дыхание прервалось. Не потому, что ему дорог этот человек. А потому, что менять налаженную систему — дороже. Макс заснул. Дышал ровно, глубоко, уже почти без хрипов. Андрей полежал ещё немного, прислушиваясь. Потом осторожно высвободил руку, которую Макс прижал к себе во сне, встал. Пошёл на кухню, налил воды, выпил. Посмотрел на часы — половина четвёртого. Через три часа вставать, готовить завтрак, давать таблетки, делать ингаляцию. Потом — на работу. Потом снова домой, к этому больному, капризному, невыносимому человеку, который будет ныть, жаловаться и требовать внимания. Андрей вернулся в комнату. Макс спал, раскинувшись на кровати, заняв больше половины. Андрей лёг на свой край, натянул плед. Закрыл глаза. Утром Макс проснулся первым. Андрей почувствовал, что кто-то смотрит на него. Открыл глаза — Макс лежал на своей половине, повернувшись к нему, и смотрел. — Чего? — спросил Андрей. — Ничего, — голос у Макса был хриплый, но уже не такой больной, как вчера. — Смотрю. — Не смотри. — А ты красиво спишь, — сказал Макс. — Как ребёнок. Сжался в комочек, руку под щёку. — Заткнись, — Андрей сел, потёр лицо. — Температуру мерял? — Нет. — Меряй. Макс послушно взял градусник, сунул под мышку. Сидел, смотрел на Андрея. — Тридцать шесть и восемь, — сказал он, вытащив градусник. — Спала. — Спала, — Макс улыбнулся. Впервые за несколько дней. — Я, кажется, выздоравливаю. — Кажется, — Андрей встал, поправил одеяло. — Тогда сегодня ты встаёшь, идёшь в душ, переодеваешься. Завтрак — на кухне. И больше никаких постельных сцен. — А если я ещё слаб? — Ты не слаб. Ты уже торгуешься. — Я не торгуюсь, — Макс приподнялся на локтях, и вид у него был обиженный. — Я лежал с температурой. У меня бронхит. — У тебя был бронхит. Сейчас — выздоровление. Вставай. Макс вздохнул, но сел. Голова его мотнулась, он схватился за тумбочку. — Голова кружится, — сказал он. — Это от того, что ты три дня лежал. Пройдёт. — А если не пройдёт? — Пройдёт, — Андрей подхватил его под локоть, помог встать. — Иди в душ. Я сделаю завтрак. Макс пошёл, держась за стену. Андрей смотрел ему вслед — на широкую спину в мятой футболке, на нетвёрдую походку. Потом пошёл на кухню, поставил чайник, достал яйца, хлеб. Через полчаса Макс вышел из душа, переодетый в чистое, с мокрыми волосами. Сел за стол, посмотрел на яичницу, на сок. — Это мне? — спросил он. — Тебе. Ешь. Макс взял вилку, начал есть. Медленно, без обычной жадности, но ел. — Серов, — сказал он, жуя. — М? — Ты сегодня на работу? — Да. — А когда вернёшься? — Вечером. — А ты меня одного оставишь? — Ты уже не больной. Ты выздоравливающий. Можешь побыть один. — А если мне станет хуже? — Не станет. — А вдруг? — Макс, — Андрей сел напротив, положил руки на стол. — Ты сегодня встал, принял душ, съел завтрак. Температура нормальная. Ты не умираешь. Ты выздоравливаешь. Поэтому ты остаёшься дома один, смотришь телевизор, ешь то, что я оставлю, и не ноешь. Понял? Макс вздохнул. Посмотрел на Андрея, на тарелку, снова на Андрея. — Понял, — сказал он. — Но ты всё равно вернись пораньше. — Вернусь, — Андрей встал, убрал свою тарелку в мойку. — Если не будешь меня доставать сообщениями каждые полчаса. — А если я буду скучать? — Потерпишь. — А если я буду кашлять? — Будешь пить сироп. — А если… — Макс, — Андрей повернулся к нему. — Ещё одно «если», и я задержусь на работе до одиннадцати. Макс замолчал. Доел яичницу, выпил сок. Посмотрел на Андрея. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За всё. За то, что не бросил. — Я не бросаю ценные кадры, — Андрей взял портфель, надел пальто. — Лекарства на столе. Сироп — после еды. Антибиотик — в шесть. Воду пей тёплую. Окна не открывай. — Ага, — Макс кивнул. — Ты иди. Я справлюсь. Андрей вышел. В прихожей задержался, прислушался. Из кухни донеслось — Макс моет посуду. Гремит тарелками, шуршит губкой. Потом кашель — но уже не надрывный, а просто остаточный.