Проблемы дрессировки особо крупных пород

Андрей был счастлив. По-настоящему, глубоко, с особым мстительным удовольствием наблюдал, как псина страдает. Закончились у Жарова сладкие денёчки. Да, спал он по-прежнему с Серовым — тут ничего сделать не получилось: эта скотина готова была на любые режимы и ограничения, лишь бы не лишаться ортопедического матраса и человеческого тепла по ночам. Но уже не лучился счастьем двадцать четыре на семь и не выхаживал по квартире с видом победителя. Теперь Макс ел то, что ему давали, и не выёбывался. Пил витамины — утром, перед завтраком, с кислой миной, но глотал. Не всасывал стаканами калорийное пойло по пол-литра за раз, а пил воду. Андрей даже купил ему двухлитровую флягу — чёрную, алюминиевую, с удобной крышкой. Поставил условие: к вечеру фляга должна быть пуста. Макс сначала возмущался, говорил, что он не верблюд, что не может столько пить, что у него почки отвалятся. Андрей напомнил про анализы и про хроническое обезвоживание, и Макс заткнулся. Теперь фляга была его постоянным спутником — он таскал её с собой в машину, на объекты, в офис. Пил воду и тихо ненавидел Андрея за то, что тот заставляет его быть здоровым. Колу Андрей из квартиры изгнал полностью. Прощайте, липкие пятна на его мраморной столешнице, за которые Макс был неоднократно и нещадно бит газетой. Прощайте, бутылки, которые эта скотина оставляла где попало — на полу, на подоконнике, в прихожей, на журнальном столике без подставки. Андрей вылил остатки в раковину, смял банки и выбросил в мусорку. Макс стоял рядом, смотрел на этот акт вандализма и страдал. — Ты варвар, — сказал он. — Я забочусь о твоём здоровье. — Ты издеваешься надо мной. — Это не исключает заботы. Теперь в холодильнике стояли вода, минералка без газа, холодный чай без сахара, домашний морс и несладкий компот. Никаких сладких лимонадов, никаких энергетиков, никакой колы. Макс сначала пытался протестовать, закатывал глаза, театрально вздыхал, но когда Андрей напомнил про преддиабет, заткнулся и больше тему не поднимал. Но проблема была в другом. Теперь эту наглую морду приходилось уговаривать больше обычного. И поощрять. Потому что если раньше Макс просто жил и радовался, то теперь каждый приём нормальной еды был подвигом, каждый стакан выпитой воды — свершением, каждый съеденный овощ — поводом требовать награду. — Я съел этот суп, — заявлял Макс, отодвигая пустую тарелку. — Там была цветная капуста. Я ненавижу цветную капусту. Но я её съел. Потому что ты сказал. Я заслужил. — Ты заслужил ужин, который я приготовил. — Нет, я заслужил что-то сверху, — Макс смотрел на Андрея щенячьими глазами, и в этом взгляде было столько надежды, что Андрей иногда сдавался. Пришлось серьёзно разнообразить запасы в столе. Теперь там лежали не только протеиновые батончики, но и ореховые смеси без соли, хлебцы, яблочные чипсы, домашнее овсяное печенье без сахара и запечённые яблоки, которые Андрей делал по выходным. Он экспериментировал с рецептами: запекал яблоки с творогом и корицей, делал бананово-овсяное печенье, смешивал творог с ягодами, придумывал такие варианты, чтобы еда не выглядела наказанием. Макс пробовал, морщился, но жрал. Потому что альтернативой была диета без перекусов вообще. Андрей уже готовил запечённые яблоки для этой скотины — давно, когда та отравилась и требовала вкусного в качестве награды за героическое поедание каши. Тогда это сработало. Сейчас Андрей решил повторить, но с вариациями. В выходные он запекал яблоки с творогом и корицей — Макс съел, не моргнув глазом, но потом заявил, что в прошлый раз было душевнее. Андрей закатил глаза, но в следующий раз сделал сразу две версии. Но без инцидентов всё равно не обходилось. Старые привычки были сильны, и иногда у Жарова случались срывы. Не потому, что он был вредной тварью, а потому, что вкусовые рецепторы, годами отравляемые усилителями вкуса, сахаром, острым и жареным, всё равно требовали своего. Организм привык к бомбам, а тут — режим, вода, нормальная еда и никакой уличной помойки. Однажды вечером Андрей вернулся домой и почувствовал запах. Слабый, приглушённый, но характерный — запах жареного лука и жира. Он зашёл на кухню — пусто. Прошёл в комнату Макса — пусто. Заглянул в гостиную. Макс сидел на диване, смотрел телевизор. В руке у него был пульт. На журнальном столике — пустая тарелка. — Чем пахнет? — спросил Андрей. — Не знаю, — голос Макса был подозрительно спокойным. — Тебе показалось. — Мне не показалось. В квартире пахнет жареным. — Может, соседи готовят. — У соседей другие запахи. Чем ты пахнешь? Макс поднёс к лицу ворот футболки, понюхал. — Нормально пахну, — сказал он, но в голосе уже не было уверенности. Андрей подошёл, наклонился, втянул носом воздух возле Макса. Запах был отчётливый — чебурек. Жирный, жареный, с мясом и луком. Не вчерашний, не позавчерашний — свежий. — Ты жрал чебурек, — сказал Андрей. — Нет. — Ты пахнешь чебуреком. Твоя футболка пахнет чебуреком. Твои руки пахнут чебуреком. Макс опустил глаза. Помолчал. Потом вытащил из кармана джинсов смятый бумажный пакет, промасленный насквозь. Андрей взял его, развернул. Внутри были крошки — ничего больше. — Где ты его взял? — спросил Андрей. — В киоске. У метро. — Ты специально зашёл в киоск у метро за чебуреком? — Я по делам был, — голос Макса стал тихим, почти неслышным. — Мимо проходил. Запах такой... Ну, я не удержался. — Ты не удержался, — повторил Андрей. — После того как врач сказала, что у тебя преддиабет и высокий холестерин. После того как я начал готовить тебе нормальную еду, которую ты, кстати, ел и говорил, что вкусно. После всего этого ты купил чебурек. В киоске. У метро. Макс молчал. Сидел, ссутулившись, и выглядел как нашкодивший пёс, который знает, что его сейчас будут ругать, и уже заранее стыдится. — Я больше не буду, — сказал он. — Ты это говоришь каждый раз. — Но теперь правда, — Макс поднял голову, и в его глазах было что-то, чего Андрей не видел давно — не наглость, не чёртики, а настоящий, искренний стыд. — Я знаю, что ты стараешься. И я стараюсь. Но иногда... Иногда организм требует. Я не специально. Андрей смотрел на него. На этого большого, наглого, совершенно невыносимого человека, который сидел перед ним с виноватым видом, смахивая крошки с джинсов. И понимал, что псина действительно старается. Старые привычки не уходят за неделю. И то, что он продержался почти месяц без срывов, уже было подвигом. — Ладно, — сказал Андрей. — Один раз. Но если я ещё раз увижу или унюхаю в этой квартире что-то жареное из киоска, ты будешь спать один. — Не буду, — Макс быстро закивал. — Честно. Никогда больше. — Иди в душ. Ты воняешь. Макс встал, пошёл в ванную. Через пять минут оттуда донеслось шипение воды и тихое, приглушённое: — Я дурак, дурак, дурак... Андрей стоял на кухне, выкидывал жирный пакет в мусорное ведро и думал о том, что эта скотина стоит всех нервов, которые на неё тратятся. Но если бы не стоила — он бы давно вышвырнул её на улицу. Но не вышвыривал. И даже чебурек простил. В конце концов, один раз — не система. А если повторится — тогда будут разборки. С газетой. Через неделю после чебуречного инцидента Андрей вернулся домой пораньше. В лофте было тихо — Макс ещё не пришёл. Андрей переоделся, поставил чайник, достал ноутбук. Работал, поглядывая на часы. Макс пришёл в начале восьмого. Вошёл в прихожую, скинул кроссовки, прошлёпал на кухню. Андрей поднял голову. Макс выглядел... странно. Он прятал что-то за спиной, и взгляд у него был бегающий. — Что у тебя? — спросил Андрей. — Ничего. — Покажи. — Не покажу. — Макс. Макс вздохнул, вытащил руку из-за спины. В ней была бумажный стакан — кофе. Большой, с пенкой и карамельной крошкой на крышке. Андрей посмотрел на кофе, потом на Макса. — Ты серьёзно? — Я очень хотел, — Макс стоял, сжимая стакан, и выглядел так, будто собрался защищать его до последнего. — Я сегодня на объекте был. Замёрз. Устал. И мимо кофейни проходил. И я подумал... Один раз можно. — Врач не говорила, что тебе нельзя вообще любой сладкий кофе. Она говорила не заливаться этой сахарной дрянью каждый день. — Ну вот, — Макс сразу оживился. — А это и не каждый день. — Но и не ведро со сливками и сиропом по пол-литра, — отрезал Андрей. — Что ты взял? — Латте. Маленький. С карамелью, — Макс сделал паузу. — И без шапки сливок. Андрей посмотрел на него ещё раз. Потом на стакан. — Ладно, — сказал он. — Пей. Но это не новая система. Это редкое исключение. И в следующий раз — меньше сиропа. — А можно с обычным молоком? — Можно. Я тебе вообще не запрещал нормальный кофе с молоком. Я запрещал жидкий торт в стакане. Макс моргнул. — То есть капучино можно? — Без литра сиропа — можно. — И ты молчал всё это время? — Я думал, это очевидно. — Для тебя, — сказал Макс и сразу отпил. Зажмурился от удовольствия. — Господи, как хорошо. — Не устраивай драму. Ты не в пустыне воду нашёл. — Для меня это лучше воды, — Макс допил ещё и придвинулся ближе. — Ты сегодня добрый. — Я не добрый. Я просто устал с тобой бороться. — Врёшь, — Макс улыбнулся, и в глазах снова запрыгали чёртики. — Ты меня любишь. Потому и разрешаешь. — Я тебя ненавижу. Но ты нужен мне здоровым. Поэтому я разрешаю иногда маленькие слабости. — А чебурек? — Чебурек — не слабость. Чебурек — это преступление против организма. Кофе с карамелью — это просто глупость. Макс хотел возразить, но не стал. Допивал кофе, глядя на Андрея поверх стакана. Потом вздохнул, выбросил стакан в мусорное ведро. — Что на ужин? — спросил он. — Курица с овощами. Запечённая. С травами и чесноком, а не с твоими помойными мечтами. — Опять курица, — Макс скривился, но без трагедии. — Ладно. Давай свою курицу. Он сел за стол, взял вилку. Ел медленно, пробуя и принюхиваясь. Андрей сидел напротив. За месяц режима Макс похудел — не сильно, но заметно. Лицо стало острее, скулы проступили чётче. Исчезли мешки под глазами, цвет лица стал ровнее. Врач на повторном приёме сказала, что динамика положительная, но нужно продолжать. И добавила, что Макс — редкий пациент, потому что большинство мужчин его возраста игнорируют рекомендации и продолжают жрать всё подряд. — Я не игнорирую, — сказал тогда Макс. — У меня строгий надзиратель. — Хороший надзиратель, — сказала врач, глядя на Андрея. Андрей промолчал. Он не считал себя надзирателем. Он просто заботился о своих инвестициях. После ужина Макс помыл посуду, вытер стол, убрал всё на место. Без напоминаний и без нытья. Андрей смотрел на это и чувствовал, как где-то глубоко внутри прорастает что-то, похожее на гордость. Псина взрослела. Псина училась. Псина, кажется, начинала понимать, что здоровье — это не данность, а результат работы. — Серов, — сказал Макс, закончив с посудой. — Что? — А можно я сегодня лягу к тебе пораньше? Устал. — Можно. — И ты меня погладишь? — Поглажу, если будешь лежать тихо. — Буду, — Макс улыбнулся. — Я сегодня молодец. Кофе был, но он не совсем преступление. Я заслужил. — Заслужил, — согласился Андрей. Они легли в десять. Макс устроился на своей половине, придвинулся ближе, положил голову Андрею на плечо. Андрей не возражал. Он гладил Макса по голове, волосы щекотали ладонь, и Макс тихо, довольно урчал. — Серов, — сказал он, закрывая глаза. — М? — А ты не бросишь меня? — Не брошу. — Потому что я хороший работник? — Потому что ты — наглая, бессовестная тварь, которая без меня сдохнет. — Ну и славно, — Макс вздохнул, расслабился, и Андрей почувствовал, как тяжелеет его тело, как дыхание становится ровным, глубоким. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Андрей лежал, смотрел в потолок, слушал чужое дыхание. За окном было темно, в квартире тихо, и в этой тишине, в этом тепле, под чужую руку, лежащую поверх одеяла, Андрей вдруг поймал себя на мысли, что не хочет ничего менять. Он закрыл глаза. Завтра нужно было снова готовить еду, следить, чтобы Макс пил воду, терпеть нытьё и пресекать попытки жрать всякое говно. Завтра нужно было снова работать, разгребать дела, решать проблемы клиентов. Завтра нужно было снова быть надзирателем, нянькой, поваром, психотерапевтом и генеральным директором в одном лице. Но сегодня можно было просто лежать, чувствовать чужое тепло и знать, что всё идёт по плану. Даже если план пришлось переписывать несколько раз. Из-за беляшей, шаурмы, чебуреков, сладкого кофе и полного отсутствия у этой скотины инстинкта самосохранения. Андрей уснул, и ему снилась курица с овощами. Запечённая, с травами и чесноком. И Макс, который ел и нахваливал. И не ныл.