Проблемы дрессировки особо крупных пород

Разговор начался без подготовки, без торжественного захода и без той внутренней раскачки, с которой люди обычно лезут в неудобные темы. Андрей просто в какой-то момент закрыл ноутбук, откинулся на спинку кресла и повернул голову к дивану, где Жаров, как обычно, расползся на добрую половину поверхности, вытянув ноги в носках с человечками и уставившись в бокс так, будто от этого зависела судьба мира. Вечер был обычный. Настолько обычный, что от него уже веяло устоявшимся бытом: комментатор что-то бубнил из телевизора, за окном тянуло тёплым майским воздухом, на журнальном столике лежали бумаги, кружка, пульт и чужая наглая пятка почти у самого локтя Серова. Никакой предпосылки. Именно поэтому вопрос прозвучал так резко. — Слушай, — сказал Андрей, глядя на него в профиль. — А почему ты вообще всю эту собачью херню исполняешь? Макс не сразу понял, о чём речь. Отвёл взгляд от экрана, поморгал, взял паузу. Потом всё-таки выключил звук, бросил пульт на столик и сел чуть ровнее. Лицо у него было спокойное, даже внимательное, без обычной вечерней дури. — Это ты сейчас про что именно? — спросил он. — Про всё сразу, — ответил Андрей. — Про щелчки. Про «ко мне». Про «нельзя». Про то, что я к тебе уже, по сути, как к собаке, а ты даже не возмущаешься. В лучшем случае морду скорчишь для порядка, и всё. Макс помолчал ещё секунду, словно прикидывал, стоит ли отвечать честно или лучше привычно отшутиться. Потом откинулся обратно на спинку дивана, сложил руки на животе и сказал: — А ты правда хочешь знать? — Если бы не хотел, не спрашивал бы. — Ладно, — кивнул Макс. — Во-первых, это забавно. Андрей прищурился. — Что именно тебе забавно? — Ты, — спокойно сказал Макс. — Твоё лицо, когда ты сам не замечаешь, что уже щёлкаешь пальцами. Твоё лицо, когда я сначала делаю вид, что не понял, а потом всё равно подхожу. То, как ты бесишься, когда понимаешь, что это уже работает. В этом есть что-то... — он поискал слово и лениво шевельнул пальцами, — ...развлекательное. — То есть ты меня бесишь ради собственного досуга. — Не только, — сказал Макс. — Это просто приятный бонус. Он говорил без наглости, лениво, но Андрей уже чувствовал, что разговор ему не понравится. Не потому, что Жаров врёт. Как раз наоборот. — Хорошо, — сказал он. — А кроме того, что тебе весело? — Кроме того, — Макс перевёл взгляд в потолок, будто удобнее было говорить не в глаза, — мне так проще. Мне не надо думать о куче мелкой бытовой херни, от которой меня всегда тошнило. Андрей ничего не сказал, и Жаров продолжил уже спокойнее, без позы, как человек, который не оправдывается, а просто раскладывает ситуацию по полкам. — Смотри. Мне не надо думать, что жрать, чтобы потом не сдохнуть от собственной тупости. Не надо помнить про таблетки, потому что ты всё равно помнишь лучше. Не надо решать, что надеть, если на улице плюс пять утром и двадцать днём, потому что ты один раз уже видел, чем заканчиваются мои самостоятельные решения в этой сфере. Не надо думать, когда ложиться, когда вставать, когда лучше не жрать всякое дерьмо, когда надо пить воду, а когда пора перестать изображать верблюда наоборот. Ты всё это уже держишь в голове. Ну и зачем мне дублировать систему, которая и так работает? Андрей слушал молча. На словах всё это звучало даже слишком внятно. Настолько внятно, что хотелось взять газету не из злости, а чисто как педагогический инструмент. — То есть, — сказал он после паузы, — ты сознательно решил быть бытовым инвалидом. Макс перевёл на него взгляд. — Не решил. Я им был всегда. Просто раньше вокруг не было человека, который способен это всё структурировать без истерики и розовых соплей. Андрей фыркнул. — Очень лестно. — Я серьёзно, — сказал Макс. — До тебя все пытались не организовать, а переделать. А это разные вещи. Когда начинают рассказывать, каким я должен быть, мне хочется встать и уйти. Когда мне говорят: жри вот это, потому что иначе опять ляжешь пластом, — это хотя бы честно. Когда ты говоришь «нельзя», ты не воспитываешь меня в прекрасного принца. Ты просто не даёшь мне снова сожрать херню и потом выть в ванной. Это я понимаю. Андрей скрестил руки на груди и посмотрел на него уже без раздражения — внимательнее. — Ты сейчас это так говоришь, как будто у тебя в голове всё давно разложено и тебя вообще ничего не смущает. — А должно? — спросил Макс. — Вообще-то да. Нормального взрослого человека обычно смущает, когда за него думают, чем ему питаться, когда спать, сколько воды пить и куда не лезть. — Нормального — наверное, — легко согласился Макс. — Но я, если ты ещё не заметил, вообще не эталон бытовой пригодности. Это было сказано без кокетства, без самолюбования, без попытки превратить собственную несостоятельность в милую особенность. И именно поэтому ударило точнее. Андрей помолчал. Потом спросил уже жёстче: — И ничего не хочется с этим сделать? Макс пожал плечами. — А зачем? Меня всё устраивает. — Тебя устраивает, что за тебя думают. — Меня устраивает результат, — поправил тот. — Я нормально ем. Не дохну. Меня не разносит по швам. Я хожу на работу, в зал, на бокс, живу в тепле, сплю на нормальном матрасе и не просыпаюсь от того, что у меня опять всё через жопу. Почему меня должно не устраивать то, что система работает? — Потому что это система не твоя, — сказал Андрей. — Но живу-то я в ней, — отозвался Макс. — И она мне подходит. В комнате повисла короткая тишина. На экране телевизора без звука мелькали два мужика на ринге, которые, в отличие от них, решали вопросы куда проще — кулаками и без философии. Андрей смотрел на Макса и думал, что тот сейчас говорит вещи, которые вообще-то должны были бы вызывать раздражение. Должны были. Но вместо этого вызывали в первую очередь неприятное узнавание. Потому что он и сам давно уже видел: да, Жаров действительно не просто ленив в быту. Он в нём беспомощен, если рядом нет жёсткой внешней конструкции. Не в смысле «не умеет пожарить яичницу» — умеет, наверное, — а в смысле не умеет жить так, чтобы не приходилось потом отдирать его от последствий собственных решений. И при этом он это знает. И не стыдится. — То есть, если подвести итог, — сказал Андрей медленно, — тебя кормят, лечат, следят, чтобы ты не сдох, напоминают, когда надо лечь, когда надо встать, когда не надо жрать всякую дрянь, и тебя это более чем устраивает. — Ну да, — спокойно сказал Макс. — Из минусов только диета, газета и твой характер. Но плюсов всё равно больше. — И ты не видишь в этом ничего... не знаю... унизительного? Макс чуть приподнял брови. — А что тут унизительного? Что кто-то рядом умнее меня в тех вещах, в которых я сам постоянно проёбываюсь? Это не унизительно. Это удобно. Он сказал это так просто, что Андрей на секунду даже растерял внутренний темп. Слишком мало людей вообще способны произнести вслух подобное без истерики и без желания немедленно превратить разговор в фарс. Потом, уже собравшись, он сказал: — Ты понимаешь, что звучишь как законченный нарцисс? — Конечно, — сказал Макс. — А ты говоришь так, будто только сейчас это понял. Андрей криво усмехнулся. — Нет, понял я давно. Просто сейчас ты красиво всё разложил. Тебе удобно, когда вокруг тебя крутятся. Когда тебя обслуживают, собирают, подстраховывают, терпят твою дурь и делают твою жизнь пригодной к использованию. А ты в ответ позволяешь собой пользоваться в тех местах, где тебе самому интересно. На работе, например. Макс подумал и кивнул. — В целом да. — В целом? — переспросил Андрей. — То есть есть ещё детали? — Есть, — сказал Жаров. — Ты всё это говоришь так, будто я только беру и ничего не даю взамен. Но это не так. Я на работе тебе закрываю те зоны, в которые ты сам лезть не хочешь. Я разгребаю ту грязь, которую ты ненавидишь. Я делаю вещи, которые другим людям ты бы не доверил. И ты это знаешь. Просто дома тебя бесит, что я при этом ещё и в быту как криворукий барин. Вот тут Андрей уже не стал спорить. Потому что спорить было бессмысленно. Макс не приписывал себе лишнего. Он действительно был незаменим в ряде вещей. И Андрей давно уже перестал это отрицать даже внутренне. Но это не мешало ему беситься. — С такими замашками, — сказал он после паузы, — тебе бы аристократом родиться. Где-нибудь в девятнадцатом веке. Лежать на кушетке, страдать, чтобы вокруг тебя бегали люди, решали мелкие вопросы и в жопу целовали за сам факт существования. Макс медленно повернул голову и посмотрел на него с нехорошим, но слишком спокойным весельем. — Один уже бегает, — сказал он. Андрей даже не стал уточнять. Просто молча потянулся, взял со столика газету, свернул её в плотную трубку и с абсолютно отработанным движением влепил Максу по морде. Не сильно. Но чувствительно. Хлопок получился звонкий. Жаров дёрнулся, прижал ладонь к губе и выругался с той смесью возмущения и покорности, которая в последнее время начала у него появляться после заслуженных ударов газетой. — За что? — спросил он, морщась. — Чтобы меньше пиздел, — отрезал Андрей и сел обратно. Макс потрогал губу, потом убрал руку и смерил его взглядом. Не злым — скорее оценочным. — Я вообще-то по делу сказал. — Ты вообще-то сказал хуйню. — Я вообще-то попал в суть, — спокойно парировал Макс. Вот это и бесило сильнее всего. Не попытка оправдаться, а абсолютное спокойствие. Как будто он уже привык, что за лишнюю правду его бьют по роже газетой, и в целом считает это издержками открытого диалога. Андрей смотрел на него и думал, что, наверное, так и выглядит безумие — не внезапный срыв, а медленное привыкание к тому, что взрослый мужик получает газетой по губам и продолжает разговор, как будто это нормальная риторическая пометка на полях. — Ты хоть сам понимаешь, — сказал он, — насколько ты непригоден в повседневной жизни? — Конечно, — сказал Макс. — Я ж тебе об этом полчаса рассказываю. — Нет. Я не про непригодность как факт. Я про масштаб. С такими барскими замашками ты бы ни с одной нормальной женщиной не ужился дольше пары месяцев. Они, наверное, сначала велись — на морду, на плечи, на харизму, на всё это твоё «я такой опасный и молчаливый», а потом выяснялось, что дома ты не опасный и не молчаливый, а просто нарциссический бытовой инвалид, который хочет, чтобы вокруг него танцевали. Макс выслушал это без тени обиды. Сидел, чуть наклонив голову, и выглядел так, будто слушает не оскорбление, а качественный анализ. — Ну да, — сказал он после короткой паузы. — Примерно так всё и было. Андрей на секунду даже замолчал. — В смысле — всё и было? — В прямом, — пожал плечами Макс. — Они сначала велись. Потом выяснялось, что я в быту неудобный. Потом либо начинались попытки меня переделать, либо нытьё, либо оба варианта сразу. Я уставал, они уставали, все расходились недовольные. Ничего нового. — И тебя это даже не смущает? — А что меня должно смущать? — спросил он. — Я же не делаю вид, что я хороший совместный проект для нормальной семьи. Я вообще для этого не приспособлен. Мне от постоянного бытового партнёрства хочется сдохнуть, если оно построено на вечном выяснении, кто кому что должен и почему я не такой, как в книжке. — Зато с газетой по морде тебе нормально, — буркнул Андрей. — С газетой всё честнее, — сказал Макс и вдруг чуть усмехнулся. — Ты хотя бы не говоришь, что хочешь из меня сделать лучшую версию человека. Ты хочешь, чтобы я жрал нормально, не болел, не падал в мазут, не срывал тебе график и не бесил сверх меры. Очень понятные требования. Андрей смотрел на него и в очередной раз понимал, что вот в таких разговорах Жаров становится особенно невыносим. Потому что в моменты, когда должен был бы выглядеть глупо или жалко, он вдруг оказывался опасно точным. — Ты, — сказал Андрей, — редкий экземпляр. — Я знаю, — лениво отозвался Макс. — Поэтому ты меня и держишь. — Я тебя держу, потому что ты хорошо работаешь. — Да, — согласился Жаров. — И потому что дома тебе со мной тоже не так скучно, как ты любишь рассказывать. Андрей на это уже не ответил. Потому что разговор начал заходить туда, где либо надо было снова брать газету, либо признавать вещи, которые признавать не хотелось. Он просто открыл ноутбук, вернул его себе на колени и сказал: — Включай обратно свой бокс. И поменьше философствуй. У тебя от этого губа не заживёт. Макс тихо хмыкнул, снова взял пульт и вернул звук. Комментатор ожил так, будто всё это время ждал именно его. На экране два потных мужика продолжили месить друг друга во имя спорта, денег и чьих-то ставок. Несколько минут они сидели молча. Андрей уткнулся в документы, но, как всегда, краем глаза следил за этой скотиной. За тем, как Макс устроился, как иногда машинально трогал распухшую губу, как подносил стакан с водой, как переключал внимание с экрана на потолок и обратно. Всё это было давно знакомо. До раздражения знакомо. Потом Жаров снова подал голос. Не сразу, без резкого захода, почти между делом: — Я, кстати, не поэтому это всё делаю. Андрей не поднял головы от экрана. — Что именно? — Не только потому, что удобно, — сказал Макс. — Ты спросил, почему я не выёбываюсь на все эти «ко мне», «нельзя» и прочее. Так вот — не только из-за быта. Теперь Андрей всё-таки посмотрел на него. Макс не отводил взгляд, но и не строил из себя ничего особенного. Просто говорил дальше, уже без лени, чуть тише обычного: — Мне нравится, когда всё ясно. Когда не надо угадывать. Когда есть человек, который говорит прямо: вот это можно, вот это нельзя, сейчас сюда, сейчас не беси, сейчас жри, сейчас спи, сейчас не трогай. Это проще, чем если вокруг все мнутся, обижаются, ждут, что ты сам догадаешься, потом копят и взрываются. Андрей молчал. — Ты не юлишь, — продолжил Макс. — Если бесишься — видно. Если доволен — тоже видно. Если я перегнул, я об этом узнаю сразу, а не через неделю из какой-нибудь пассивной хуйни. Мне это подходит. Я в этом нормально живу. Это уже было серьёзнее. Слишком серьёзно для вечера, бокса и носков с человечками. Андрей смотрел на него и почему-то не чувствовал привычного желания оборвать, перевести в шутку или оборониться. — То есть, — сказал он медленно, — тебе нравится не то, что я тебя «дрессирую», а то, что я предсказуем. — Да, — сказал Макс. — И то, что ты не врёшь, что тебе со мной легко. Ты не врёшь вообще в этом месте. Тебе со мной тяжело, шумно, заебисто, иногда противно, иногда смешно. Но ты не начинаешь строить из этого красивую драму. Ты просто живёшь и делаешь, что надо. Это я тоже понимаю. В этот раз Андрей не стал хвататься за газету. Просто закрыл ноутбук уже окончательно, отложил его на столик и выдохнул сквозь зубы. — Ладно, — сказал он. — Допустим. Но это не отменяет того, что в быту ты беспомощный барин. — Не спорю, — кивнул Макс. — И аристократические замашки у тебя чудовищные. — Не спорю. — И если я завтра сдохну, ты через три дня будешь жрать чебурек над раковиной и запивать его чем-то карамельным из ведра. Тут Макс всё-таки усмехнулся. — Неправда. День на пятый. Андрей посмотрел на него и не выдержал — коротко, зло, но без настоящего раздражения фыркнул в сторону. Не смех. Но уже и не желание добить. Макс это, конечно, заметил. И, конечно, не мог не ткнуть. — Вот, — сказал он с довольством. — А говоришь, что я тебя только бешу. — Не начинай. — Не начинаю. Просто констатирую факт, — отозвался Жаров и, видимо, решив, что сегодня лимит философии и наглости почти исчерпан, всё-таки заткнулся. Они снова уткнулись каждый в своё: Андрей — в документы, Макс — в бокс. В комнате стало спокойно, почти скучно. За окном кто-то кричал детям с балкона, снизу проехала машина, майский воздух лениво шевелил занавеску, и всё это вместе почему-то ощущалось до странного домашним. Через какое-то время Жаров, не отрываясь от экрана, спросил: — Ты завтра яблоки запечёшь? — Запеку. — С корицей? — С корицей. — И творог туда положишь? — Положу. Макс кивнул, как человек, получивший вполне удовлетворяющий ответ на важный жизненный вопрос, и снова уставился в телевизор. Андрей смотрел в ноутбук и думал, что вот так, наверное, всё и происходит — не с грохотом, не с осознанием, не с поворотной точкой, а через сотни мелких, уже привычных вещей. Через щелчки пальцев. Через «нельзя». Через яблоки с корицей. Через осознание, что один человек у тебя в быту действительно похож на породистого дегенерата с барскими замашками, а ты не только не выгоняешь его, но уже встроил его в собственный ритм как обязательную, хоть и бесячую константу. Неприятная была мысль. И, что хуже, правдивая. К ночи Макс совсем затих. Бокс доорался до финального гонга, телевизор погас, вода во фляге закончилась наполовину, и Жаров, потянувшись всем своим длинным телом, лениво заметил: — Ты завтра газету новую купи. Эта уже мягкая. Неубедительно бьёт. Андрей даже не поднял головы. — Я тебе куплю не газету, а намордник. — Не поможет, — отозвался Макс. Вот тут Андрей всё-таки посмотрел на него долгим взглядом. Макс развалился на диване, как у себя в наследственном поместье, с чуть распухшей губой, с этими дурацкими носками, со своей невозможной мордой и полным внутренним убеждением, что мир, в общем, устроен неплохо, если его правильно обслуживать. Аристократ, блядь. — Иди спать, — сказал Андрей. — Иду, — согласился Макс неожиданно без споров, встал и уже на ходу, почти у двери, добавил: — Ты, кстати, зря думаешь, что я это всё только из удобства терплю. — Макс. — Всё, молчу. Он ушёл в спальню. Андрей остался в гостиной один, с ноутбуком, бумагами, пустой кружкой и внезапно тяжёлой тишиной после разговора. Несколько секунд он ещё смотрел в экран, не видя текста, а потом всё-таки закрыл крышку и откинулся на спинку кресла. Неприятно было не то, что Жаров оказался нарциссом. Это Андрей знал давно. Неприятно было то, что при всей своей самовлюблённой, барской натуре тот оказался в этой теме честнее многих. Не лучше. Не глубже. Не чище. Просто честнее. Ему удобно — он так и говорит. Ему подходит — он не врёт. Ему проще жить в системе, где за него часть вещей удерживает другой человек, — он это признаёт, не прикрываясь красивыми словами. Андрей посидел ещё минуту, потом всё-таки встал и пошёл в спальню. Макс уже лежал, уткнувшись носом в подушку, и, судя по дыханию, спал. Андрей лёг рядом, выключил свет и уставился в темноту. Завтра нужно было запекать яблоки. Покупать новую газету. Работать. Следить, чтобы эта скотина не разболталась окончательно и не превратила собственную недееспособность к нормальной организации собственной жизни в род дворянской привилегии. В общем, обычный день.