Проблемы дрессировки особо крупных пород

К вечеру накануне официального возвращения Жарова в строй в лофте установилось то редкое, настораживающее спокойствие, которое Макс уже успел научиться распознавать как предвестие беды. Не той беды, где кровь, швы, мази и частные травматологи, а другой — серовской, выверенной, продуманной, с отложенным эффектом и обязательным педагогическим смыслом. Самая мерзкая её разновидность заключалась в том, что с виду всё могло выглядеть вполне мирно: Андрей приходил домой вовремя, не срывался с порога, не швырял в него газетой, не требовал немедленного отчёта о прожитом дне. Наоборот. Он оказывался подозрительно спокойным. А если у Серова в глазах при этом ещё проступало довольство, то Макс начинал мысленно прощаться либо со свободой, либо с сахаром, либо с остатками человеческого достоинства. Поэтому, когда в прихожей щёлкнул замок и Андрей вошёл в квартиру с лицом человека, у которого день сложился слишком удачно, Жаров напрягся сразу. Он лежал на диване, вытянувшись уже почти как нормальный человек, а не как раненный осьминог. Голова давно не болела так остро, рёбра ещё напоминали о себе, но уже больше при неловком вдохе, чем просто так, плечо можно было двигать осторожно, запястье всё ещё сидело в ортезе, зато вид у Макса был, наконец, не больничный, а вполне себе живой. Завтра его официально выпускали обратно в офис — не на подвиги, разборки и объекты, а в кресло, к телефону и бумагам, под бдительный надзор Серова, который уже раз пятнадцать повторил, что это не возвращение к полноценной жизни, а пробный запуск системы. То есть, выражаясь по-человечески, Жарову разрешат снова изображать из себя ценного сотрудника, но без попыток умереть между обедом и планёркой. Сам Макс к этому относился смешанно. С одной стороны, лежать дома ему уже надоело. С другой — за последние дни он успел вкусить достаточно приятных бонусов больного режима, чтобы смотреть на возвращение к дисциплине без восторга. Здесь его кормили, укладывали, жалели в строго отмеренных порциях, позволяли дольше валяться рядом, а временами даже гладили по голове под предлогом терапевтической стабилизации. На работе такого сервиса, естественно, не предвиделось. Поэтому он лежал, смотрел бокс вполглаза, крутил в пальцах край пледа и, услышав шаги Андрея, сразу подобрался внутренне, как собака, заметившая у хозяина за спиной непонятный пакет. Андрей снял обувь, аккуратно поставил её на место, повесил ключи, прошёл в гостиную — и именно тут Макса окончательно пробрало. Потому что на лице у Серова было то самое выражение. Андрей вообще не был человеком, который широко улыбается просто так. Но в уголках губ у него стояла довольная, очень тихая, очень нехорошая складка. Глаза были спокойные. Слишком спокойные. И шёл он не с той усталой собранностью, с какой люди обычно возвращаются после работы, а с таким видом, будто уже всё решил, всё подготовил и теперь собирается вручить тебе последствия. Макс медленно отложил пульт. — Я сразу хочу сказать, — сообщил он с осторожностью человека, разминирующего поле, — если это связано с новыми анализами, я уже морально не готов. Андрей даже не стал отвечать. Сел в кресло, поставил портфель рядом, открыл его и достал оттуда плоскую чёрную коробку. Матовую. Небольшую. Дорогую на вид. Не ювелирную, но из того разряда упаковок, где внутри либо часы, либо нож, либо нечто, что не покупают просто от скуки. Потом он встал, перешёл к дивану и сел рядом. Не на расстоянии, как если бы собирался просто отдать вещь и пойти мыть руки, а рядом-рядом. Положил коробку Максу на колени и посмотрел на него так внимательно, что Жаров тут же ощутил необходимость заранее защитить свою честь, тело и, по возможности, остатки независимости. — Я сразу говорю, — сказал он, подозрительно косясь на коробку, — если это предложение руки и сердца, я, в принципе, согласен. Только без обид: изменять я тебе буду, потому что я не гей. Но если тебя устраивает открытый брак, то в бытовом плане из тебя выйдет отличная жена. Прямо эталонная. Кормишь, лечишь, шмотки выбираешь, к врачам возишь. Это редкость, Андрюша, цени себя. Андрей даже не моргнул. Просто взял с журнального столика газету, уже привычным, отработанным движением свернул её в тугую трубку и с оттяжкой въебал Жарову по шрамированной башке. Звук получился сухой, звонкий, в меру воспитательный. Макс дёрнулся, схватился здоровой рукой за голову и возмущённо уставился на Серова. — За что?! — За Андрюшу, — сказал Андрей. — За жену. За открытый брак. Выбирай сам, что тебе показалось наиболее лишним. — Я, между прочим, говорил искренне, — пробурчал Макс, потирая голову. — Ты бы шикарно вёл хозяйство. — Открой коробку, — сказал Андрей. Тон был такой, что продолжать шутить было уже неразумно. Макс, всё ещё косясь на него с подозрением, взял коробку обеими руками — одной нормально, второй как получилось, и медленно приподнял крышку. Сначала он не понял. Внутри на чёрной подложке лежала цепь. Не собачий ошейник из зоомагазина, не глянцевая цацка для малолетнего рэпера и не дешёвая бижутерия, которой торгуют на островках в торговом центре. Цепь была серьёзная. Чёрная, матовая, тяжёлая на вид, с мощными звеньями, сделанная так, что если не знать контекста, можно было бы принять её за просто очень дорогой мужской аксессуар с характером. И бирка на ней. Тоже чёрная, металлическая, аккуратно вытянутая, как армейский жетон, только толще и добротнее. Макс нахмурился, вынул её из коробки, поднёс ближе. На лицевой стороне крупными буквами было выгравировано: Макс. Ни Максим, ни Жаров, ни какой-нибудь благородный минимум. Именно Макс. Ниже — помельче: телефон владельца. И номер. Не рабочий. Не конторский. Личный мобильный Серова. Макс моргнул. Перевернул бирку. С обратной стороны было выбито: Если я потерялся — верните меня домой. Он несколько секунд просто смотрел. Потом очень медленно поднял глаза на Андрея. Тот смотрел на него в ответ с тем самым спокойствием, которое хуже любого ора. Ни насмешки, ни раздражения, ни смущения. Только холодная, продуманная уверенность человека, который не собирается ничего объяснять дважды. Макс опустил взгляд обратно на цепь, подержал её в руках, проверил вес, потрогал пальцами край бирки и почти сразу понял то, что было и так очевидно по конструкции. Это не просто украшение. Звенья были тяжёлыми, застёжка — массивной и слишком уж надёжной для обычной побрякушки, а сама бирка — ощутимо толще, чем следовало бы, если бы в ней было только железо и гравировка. Внутрь этой конструкции совершенно точно был впаян трекер. Может, не армейский маяк для запуска ракеты, но вполне добротная GPS-штука, способная сообщить владельцу, где именно обретается его ценное, наглое, склонное к исчезновениям имущество. Макс ещё раз очень внимательно посмотрел на Андрея. Андрей очень внимательно посмотрел на него в ответ. В комнате повисла тишина. С улицы доносился приглушённый шум машин, в телевизоре без звука боксёры обменивались ударами, а на диване сидели двое взрослых мужиков, один из которых только что подарил другому, по сути, ошейник с геолокацией, а второй лихорадочно решал, как на это реагировать — ржать, возмущаться, гордиться или бежать. Первым нарушил молчание, разумеется, Макс. Он сглотнул, ещё раз взвесил цепь в ладони и уточнил, очень ровно, без привычной хохмы, потому что даже у него иногда включался инстинкт самосохранения: — А варианты отказаться есть? Андрей молча покачал головой. Жаров моргнул. Потом ещё раз. Потом перевёл взгляд на коробку, снова на цепь и только после этого с каким-то новым, почти научным интересом спросил: — Ты мне купил ошейник. — Цепь, — поправил Андрей. — С биркой. — С биркой. — И с твоим номером, как будто я неразумный доберман. — Ты не доберман, — сказал Андрей. — У доберманов инстинкт самосохранения выше. Макс, к его чести, даже не оскорбился. Он всё ещё переваривал сам масштаб. Где-то внутри него, Андрей это прекрасно видел, боролись сразу несколько реакций. Одна — чисто мужская: на нём будет смотреться стильно. Вторая — нарциссическая: это дорогая вещь, собранная явно не по скидке. Третья — тревожная: его, блядь, реально собрались метить как домашнюю скотину с номером владельца. И четвёртая — самая глубокая и потому самая опасная: Серов настолько не хочет переживать ещё одно его исчезновение, что не постеснялся дойти до буквального ошейника. Андрей, не дожидаясь, пока эти мысли оформятся в полноценную истерику, протянул руку, спокойно забрал коробку у него с коленей, достал цепь и сказал: — Сиди ровно. — Серов... — Сиди, я сказал. Макс не двинулся. Только подбородок чуть поднял, и Андрей, чуть подавшись к нему, застегнул цепь на этой мощной, крепкой, по-своему красивой шее с такой деловитой уверенностью, будто занимался этим с ним уже полгода. Звенья легли ровно. Тяжёлая матовая чернота хорошо смотрелась на смугловатой коже и на фоне тёмной домашней футболки. Если не присматриваться к бирке, если не читать надпись, если не знать, что внутри торчит GPS, всё это действительно выглядело даже стильно. Не как унижение. Как очень агрессивный аксессуар. Как что-то, что Жаров и сам мог бы выбрать, если бы однажды проснулся с желанием выглядеть ещё более опасно. Андрей опустил пальцы на бирку, погладил её один раз, медленно, почти ласково, а потом так же спокойно, с той мягкой улыбкой, от которой у Макса всегда слегка холодело под рёбрами, добавил: — Только попробуй ещё раз потеряться, уёбок. Я тебя сам в бетон закатаю. Вот это уже было привычно. Не сама цепь, не бирка и не номер владельца. А вот эта тональность — очень спокойная, почти нежная по форме и абсолютно смертельная по сути. Макс сглотнул ещё раз, потом машинально потрогал бирку, ощутил под пальцами холодный металл и наконец выдал первое, более-менее осмысленное: — Это очень, очень нездоровая хуйня. — Потеряться в подворотне без документов — тоже. — Я не специально потерялся. — Вот именно поэтому и носи. Макс молчал. Потом ещё раз потрогал цепь, поддел ногтем край бирки и вдруг спросил с каким-то странным, почти деловым любопытством: — Ты давно это придумал? Андрей откинулся на спинку дивана, сложил руки на груди. — В больнице. — Сразу? — Сразу. — То есть ты сидел рядом, смотрел на мою побитую рожу и думал: “Этой скотине нужен ошейник”? — Примерно. Макс медленно выдохнул. Потом, к удивлению Андрея, не начал орать, возмущаться и качать права. Вместо этого опустил голову, посмотрел на бирку у себя на груди и вдруг очень тихо, почти уважительно, сказал: — Ты ебанутый. — Я предусмотрительный. — Нет, — серьёзно возразил Жаров. — Предусмотрительный человек купил бы просто маяк. Ты купил мне блядскую именную цепь с жетоном. Это уже не предусмотрительность. Это концепция. Андрей хмыкнул. — И как тебе? Макс не ответил сразу. Поднялся, подошёл к зеркалу у стены, повернулся боком, потом прямо, потом чуть приподнял подбородок. Звенья легли по шее идеально. Бирка легла на грудь. На его фоне эта штука смотрелась не жалко, не комично и, что хуже всего, не унизительно. Она смотрелась очень в тему. Слишком в тему. — Сука, — сказал он наконец без всякого восторга, но и без отрицания. — Это, конечно, выглядит охрененно. — Я знаю. — Это подкуп с элементами принуждения. — Это инвестиция в твою отслеживаемость. Макс ещё раз посмотрел на себя, потом повернулся к Андрею. — А номер зачем твой личный? — Потому что рабочий после шести вечера я могу и не услышать, — спокойно сказал Серов. — А это не украшение. Это инструкция. — «Если я потерялся — верните меня домой», — прочитал Макс вслух, и в голосе его проступило что-то очень странное. Что-то между смущением и удовольствием. — Ты совсем охуел. — Я в курсе. — А если меня кто-нибудь действительно найдёт и позвонит? — Значит, я приеду и заберу тебя. — И пизданёшь газетой. — Возможно. Макс смотрел на него ещё секунд пять, а потом, разумеется, не удержался. — То есть, — сказал он с той опасной интонацией, которая означала, что сейчас он начнёт превращать ситуацию в балаган, — теперь официально подтверждено, что я твоя собака. — Нет, — сказал Андрей. — Официально подтверждено, что ты тупой уёбок с функцией потери на местности. — Но бирка-то собачья. — Не нравится — могу написать “ценный сотрудник, не вскрывать”. — Это было бы даже обиднее. Жаров вернулся к дивану и сел рядом, всё ещё трогая пальцами цепь. Смотрел на неё, как смотрят на дорогую вещь, происхождение которой слегка унижает, но качество заставляет смириться. Потом покосился на Серова. — А ты понимаешь, что я теперь буду этим злоупотреблять? — Каким образом? — Ну, — Макс пожал плечами. — Например, если ты меня бесишь, я могу гордо звенеть жетоном и говорить, что у меня есть владелец. Или просить, чтобы меня чесали за ухом, потому что у породистой собаки должен быть сервис. Андрей взял газету. Макс поднял руки. — Всё, молчу. Я просто прорабатываю границы нового статуса. — Границы у тебя будут очень простые, — сказал Андрей. — Ты не снимаешь это без моего ведома. Не забываешь дома. Не устраиваешь из этого цирк в офисе. И не теряешься. Ни по дороге с объекта, ни в какой-нибудь подворотне, ни по дурости, ни из принципа, ни по внезапному зову приключений. — А если меня украдут? — Я найду, — сказал Андрей. И сказал это так просто, без паузы, что Макс на секунду перестал ёрничать. Он вообще замолчал. Потёр бирку большим пальцем, потом поднял глаза. — Ты серьёзно? — Я же купил тебе трекер, — сухо сказал Серов. — По-твоему, зачем? Макс криво усмехнулся. Как человек, которому только что одновременно польстили, поставили клеймо, пригрозили убийством и дали понять, что за ним всё равно приедут. И, что характерно, его это почему-то вполне устраивало. — Ладно, — сказал он. — Но раз уж мы дошли до буквального собачьего аксессуара, я хочу оговорить условия содержания. — Какие ещё условия? — Ну, — Макс устроился удобнее на диване, уже явно приходя в себя после первого шока. — Раз я теперь с биркой, значит, мне полагаются бонусы. Хороший корм. Прогулки. Похвала. Иногда вкусняшки. — Хороший корм ты и так жрёшь. — Тогда прогулки. — Ходить тебе полезно. Это не бонус. — Похвала. — Перебьёшься. — Вкусняшки, — упрямо продолжил Макс. — И, например, новый поводок. Красивый. Чёрный. Кожаный. Вот за это Андрей всё-таки влепил ему газетой снова. Не по голове, а по плечу — скорее для ритуала, чем из злости. — Не нарывайся. — Я проверяю, где проходит граница юмора, — сказал Жаров, потирая плечо и ничуть не раскаиваясь. — У тебя её никогда не было. — Теперь зато есть у владельца. Андрей посмотрел на него и вдруг поймал себя на том, что ситуация, если убрать сам факт полного, абсолютного пиздеца, получилась поразительно точной. Потому что всё это (чёрная цепь, бирка, номер, трекер, угроза закатать в бетон) было, конечно, ебаниной. Но ебаниной настолько в их духе, что, казалось, иначе уже и не могло быть. Макс сидел рядом, гладил пальцами жетон, явно пытаясь одновременно привыкнуть к мысли, что его теперь можно отслеживать, и к приятному факту, что отслеживать его будут не абы как, а со вкусом. Андрей смотрел на него и думал о том, что после истории с больницей, исчезновением, подворотней и той длинной, вязкой ночью на стуле у его койки он бы не простил себе, если бы снова отпустил всё на «авось». Пусть лучше эта скотина думает, что это жестокое обращение с персоналом. Пусть шутит про владельца. Пусть играет в возмущение. Но если она ещё раз исчезнет, он хотя бы не будет обзванивать морги вслепую. Вот этого Андрей больше не хотел. Жаров, будто прочитав это у него по лицу, перестал ёрничать окончательно. Потрогал бирку. Потом вдруг чуть сдвинулся ближе и, уже совсем другим, более тихим тоном, спросил: — Ты тогда сильно охуел? — Когда? — Когда тебе позвонили и сказали, что нашли какого-то избитого мужика без документов, и это, возможно, я. Андрей посмотрел на него. Внимательно. Макс не улыбался. И не строил драму. Просто спрашивал. — Да, — сказал он. Жаров помолчал. Потом кивнул, очень медленно. — Понял. Через минуту Макс снова тронул бирку, уже почти ласково, и сказал: — Ладно. Носить буду. — Умница. — Но это всё ещё очень нездоровая хуйня. — Я уже слышал. — И если кто-нибудь в офисе спросит, что это, я скажу правду. — Какую именно? — Что у меня очень нервный владелец. Андрей хмыкнул. — Скажешь, что это подарок. Без деталей. — А если спросят, от кого? — Скажешь: от человека, который тебя потом же и закопает. Макс негромко расхохотался, потому что губа и рёбра всё ещё напоминали о себе, и, отсмеявшись, снова откинулся на спинку дивана. Бирка тихо стукнулась о грудь. Он прислушался к этому звуку, как будто уже прикидывал, нравится ему или нет, потом посмотрел в окно, потом на Серова и наконец выдал то, что, наверное, вертелось у него в голове с самого начала: — Слушай. А это ведь реально похоже на предложение. — Газетой дать ещё раз? — Не, — сказал Макс. — Просто констатирую. Чёрная коробка, дорогая вещь, имя, твой личный номер, обещание найти где угодно. Очень романтично. У тебя просто стиль специфический. С угрозами. — Я тебя сейчас выкину на лестничную клетку, — сказал Андрей. — Не выкинешь. У меня теперь на шее твой номер. И вот с этим уже, к сожалению, тоже было не поспорить. Вечер дальше пошёл спокойно. Настолько спокойно, насколько это вообще возможно в доме, где один мужчина подарил другому цепь с GPS и именем, а второй после короткого периода моральной адаптации решил, что, в общем, ему идёт. Они поужинали курицей с рисом и салатом, без всяких жировых оргий, потому что завтра Жарова выпускали обратно в люди, а значит, режим надо было возвращать. Макс пару раз подходил к зеркалу в коридоре, смотрел на себя, трогал звенья, пытался решить, как именно это всё сидит, и всякий раз возвращался с выражением лица человека, которому очень хочется возмущаться дальше, но вещь слишком хороша, чтобы делать это искренне. Перед сном он всё-таки остановился в дверях спальни, посмотрел на Андрея и спросил уже без хохмы: — А если я сниму, ты обидишься? Андрей, который в этот момент убирал телефон на тумбочку, даже не поднял головы. — Да. — Сильно? — Очень. — Понял, — сказал Жаров. И не снял. Когда он лёг, бирка холодно скользнула по коже и тихо царапнула ткань футболки. Макс привычно подполз ближе, устроил голову на груди Серова, а здоровую руку закинул поперёк живота. Андрей, уже почти привыкший к тому, что эта скотина теперь спит так, будто имеет на него официальное право, автоматически провёл ладонью по волосам, потом по затылку, потом пальцами задел край цепи. Макс сонно выдохнул. — Тяжёлая, — пробормотал он. — Привыкай. — Угу. Помолчал. Потом, уже почти засыпая, добавил: — Красиво, конечно. — Я в курсе. — И надпись сзади очень хорошая. — Ещё бы. — Особенно про вернуть домой. Андрей ничего не ответил. Только убрал руку с жетона, положил её Максу на голову и закрыл глаза. Потому что да, надпись была хорошая. И потому что если уж эта наглая, тяжёлая, вечно теряющаяся скотина теперь и правда была помечена как домашняя, то только по одной причине: Серов слишком много уже в неё вложил, чтобы позволить миру ещё раз попытаться её утащить. А мир, как он слишком хорошо знал, доверия не заслуживал. В отличие от крепкой чёрной цепи с трекером, номером владельца и очень ясным сообщением для всех, кто решит, будто эту собаку можно увести.