Проблемы дрессировки особо крупных пород

День начинался хорошо. Настолько хорошо, что Андрей даже начал подозревать подвох, но по привычке отогнал эту мысль, не дав ей развернуться. Встреча с потенциальными клиентами была назначена на вечер, в ресторане, который он выбрал сам: тихое место без пафоса, с хорошей кухней и отдельным кабинетом, где можно было говорить спокойно, не перекрикивая музыку и чужие тосты. Клиенты были жирные — из тех, у кого деньги не просто есть, а есть в таком количестве, что давно перестают быть главным предметом обсуждения. Интересовала их безопасность, сопровождение сделок, проверка контрагентов — всё то, что их контора делала лучше других, и делала так, чтобы потом никто не бегал с вытаращенными глазами и вопросом, как же так вышло. Андрей взял с собой Жарова не только как зама, но и как элемент убеждения. Потому что, когда рядом с тобой сидит этот здоровенный, собранный, со свежей стрижкой, шрамом и цепью мужик и смотрит на собеседников спокойным, тяжёлым взглядом, вопросов о том, справится ли их служба с любым внештатным сценарием, почему-то не возникает. Люди вообще быстро начинали верить в надёжность, когда видели Макса. Было в нём что-то очень прямолинейное, хищное и при этом настолько уверенное, что любой, кто собирался торговаться или изображать из себя умника, сначала крепко думал, а потом почему-то передумывал. Переговоры прошли идеально. Клиенты оказались адекватными, вопросы задавали по делу, цену не сбивали, условия приняли практически без правок. Андрей чувствовал тот редкий, почти эфемерный кайф, который бывает, когда бизнес идёт как по маслу, когда всё, что ты выстроил, действительно работает, а человек, сидящий рядом, не просто не мешает, а реально добавляет веса. В такие моменты жизнь казалась устроенной не через жопу, а почти по-человечески, и даже это само по себе уже было маленьким праздником. — Завтра в одиннадцать у нас подписание, — сказал Андрей, когда клиенты ушли. — Я в курсе, — Макс откинулся на спинку стула, довольный, сытый, расслабленный. — А ещё я заметил, что десерт мне сегодня перепал. — Ты хорошо работал. Заслужил. — Скажи это ещё раз. Медленно. С выражением. — Не нарывайся. Макс усмехнулся и потянулся к чашке с остывшим кофе, но пить не стал, просто покрутил чашку в руках. Десерт, который ему принесли (тарталетку с карамелью и морской солью), он умял с таким неподдельным блаженством, что даже Андрей, всегда довольно равнодушный к сладкому, почувствовал что-то вроде зависти. Не к самой тарталетке, конечно, а к этой дурацкой, детской способности получать от жизни простое удовольствие без задней мысли, без анализа и без внутреннего занудства. — Вкусно было, — сказал Макс, вытирая губы салфеткой. — Я запомнил этот ресторан. В следующий раз тоже сюда. — В следующий раз ты будешь на диете. — Зато сейчас я был без диеты. И был счастлив. Андрей уже собирался ответить что-нибудь едкое, но не успел. Они вышли из кабинета, прошли через основной зал, миновали стойку администратора и уже взялись за ручку двери, когда всё пошло по пизде. Прямо перед входом, лоб в лоб, стоял Котов. Андрей узнал его сразу. Не потому, что часто вспоминал, наоборот, он старался не вспоминать вообще, а потому, что некоторые лица въедаются в память так, что потом не вытравишь ни временем, ни злостью, ни попытками жить дальше. Котов был в стильном костюме, в пиджаке, несмотря на то, чтобы был конец июня, с аккуратной стрижкой, с той самоуверенной улыбкой, которая когда-то казалась Андрею обаятельной, а теперь вызывала только глухое, вязкое раздражение. Вот этого человека он не хотел видеть никогда. Ни при каких обстоятельствах. И уж точно не сейчас, не здесь, не после удачного вечера и не рядом со своей двуногой собакой, которая стояла расслабленная, сытая и пока ещё не понимала, что происходит. Котов тоже замер. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и Андрей почти физически почувствовал, как внутри поднимается старое, липкое напряжение, которое он давно считал пережитым. Потом на лице бывшего мелькнуло что-то вроде удивления, затем быстрое, почти профессиональное желание сделать вид, будто встреча случайна, приятна и вообще никого ничем не задевает. Андрей внутренне подобрался. — Андрей, — сказал Котов. — Не ожидал. — Я тоже, — ответил Андрей. Голос у него был спокойный, лицо нейтральное, и это требовало некоторого усилия. Никаких эмоций он этому человеку не покажет. Не доставит удовольствия увидеть, что его появление хоть что-то задело. — Выглядишь отлично, — Котов скользнул взглядом по его пальто, по часам, по лицу. — Время тебя не портит. — А тебя — да, — не удержался Андрей. Котов усмехнулся, но обижаться не стал. Он уже перевёл взгляд на Жарова, стоявшего чуть позади, и Андрей сразу увидел этот оценивающий, цепкий интерес: стрижка, шрам, цепь, габариты. А потом на лице бывшего появилось выражение, которое Андрей ненавидел особенно сильно, снисходительное любопытство человека, решившего, что сейчас он великодушно всё поймёт и всех прощупает. — А это, я так понимаю, тот самый твой зам, о котором все говорят? — Зам, — ровно сказал Андрей. — Не «тот самый», а зам. — Ну-ну, — Котов улыбнулся той самой улыбкой, от которой Андрея когда-то вело, а теперь хотелось стереть её газетой. — Слышал, вы теперь неразлучны. Даже живёте вместе, кажется. — Это не твое дело. — Просто интересуюсь, — Котов развёл руками с той лёгкой, нарочитой невинностью, которая бесила сильнее прямого хамства. — Старые друзья же могут интересоваться. — Мы не друзья. Котов сделал вид, что не услышал. Он уже смотрел на Макса — пристально, с тем неприятным типом любопытства, который всегда немного похож на попытку залезть грязными руками туда, куда тебя не звали. Взгляд задержался на цепи, потом на бирке, выглядывавшей из ворота рубашки. — А это у вас что? Корпоративный стиль? Вот тут Андрей понял, что сейчас начнётся. Не потому, что сам не мог ответить (мог, ещё как), а потому, что рядом стояла псина, которая уже учуяла неладное. Макс до этого молчал, но расслабленность из него ушла мгновенно и целиком: плечи собрались, взгляд стал острым и холодным. Он смотрел на Котова так, будто тот был объектом, который нужно быстро оценить, просканировать и решить, бить его или можно ограничиться игнором. — А вы, простите, кто? — спросил Котов, обращаясь уже к нему. Жаров не ответил сразу. Он посмотрел на Андрея, и тот едва заметно качнул головой: не надо. Но Макс, конечно, не послушался. — Ты кто, блядь, такой, чтобы так разговаривать с Андреем? — спросил он спокойно, без повышения голоса, и от этой спокойной тяжести в тоне прозвучало куда больше угрозы, чем если бы он сразу полез орать. Котов не дрогнул, только бровь приподнял. — А ты кто такой, чтобы мне вопросы задавать? И вот тут Жаров сделал то, чего Андрей вообще никак не ожидал. Он не полез в драку, не встал в позу, не начал играть в альфача на ровном месте. Вместо этого он просто вытащил из-под рубашки свою чёрную бирку, поднёс её Котову почти к самому лицу и сказал: — А ты почитай. Знакомый номерок? Котов опустил взгляд. Прочитал. «Макс. Телефон владельца» - с одной стороны. «Если я потерялся — верните меня домой» - с другой стороны. На лицевой — личный номер Серова. На секунду с его лица действительно слетела самоуверенная маска. Он перевёл взгляд с бирки на Андрея, потом снова на Макса, и в этом взгляде было уже не превосходство, а неловкость человека, который только что понял, что ломится не в ту дверь и вообще, похоже, пришёл не туда и не вовремя. — Бывай, мужик, — сказал Жаров, убирая бирку обратно. — Попутного ветра тебе в сраку. Сходи нахуй по-братски, ты свои полимеры проебал. Спасибо тебе, кстати, за это. После этого он шагнул к Андрею, обнял его за талию, не нежно, а демонстративно, как собственник, который очень ясно обозначает границы, и, не дожидаясь ответа, повёл к машине. Уже возле нее, не оборачиваясь, поднял руку и показал Котову средний палец. Андрей не сопротивлялся. Он шёл, чувствуя на талии тяжесть чужой руки, и думал о том, что это, вероятно, самый дикий способ завершить деловой ужин в его жизни. Но, если уж быть честным, далеко не худший. В машине он молчал почти до выезда со стоянки. Макс сидел рядом тоже молча, но видно было, что его всё ещё подбрасывает изнутри не от злости даже, а от возбуждения после стычки, от не успевшего осесть адреналина. Он то сжимал, то разжимал кулаки, хмурился, будто мысленно доигрывал разговор и явно считал, что в паре мест мог выразиться ещё точнее. — Ты, — сказал Андрей, когда они отъехали на безопасное расстояние, — охренел. — Он первый начал. — Он ничего не начинал. Он просто спросил, кто ты такой. — Он спросил с интонацией. Я интонации различаю. Андрей хотел сказать, что это не оправдание, но промолчал, потому что, если честно, Котов действительно начал первым. Не в лоб, не грубо, а той тонкой, подколочной манерой, которая хуже любого открытого хамства. И Жаров со своим собачьим чутьём это уловил быстрее, чем многие люди вообще успели бы понять, что их только что ткнули палкой. — И бирку ты ему сунул, — сказал Андрей. — А что? Пусть знает, что я не просто зам. Что у меня есть владелец, который не позволит себя обсирать. — Ты меня владельцем назвал. — А ты кто? На это Андрей уже ничего не ответил. Он вёл машину, смотрел на дорогу и чувствовал, как внутри медленно, очень медленно отпускает то неприятное, липкое напряжение, которое всегда поднималось при одном виде Котова. Раньше он справлялся с этим сам молча, сжав зубы, через силу. Сейчас оно уходило почти само, потому что рядом сидел здоровенный мудак, который только что послал его бывшего нахуй с такой самоотверженной наглостью, что это было почти прекрасно. Дома они переоделись и какое-то время посидели в гостиной. Телевизор бубнил фоном, Макс устроился на диване так, будто из него только что выпустили воздух и весь боевой режим временно свернули, а Андрей молчал и думал, нужно ли вообще что-то объяснять. Макс не торопил, не лез с вопросами, только иногда бросал на него быстрые взгляды, в которых было больше внимания, чем он, наверное, сам осознавал. — Тот мужик, — сказал наконец Андрей. — Котов. Это мой бывший. — Я понял, — кивнул Макс. — По интонации. — Мы встречались три года. Жили вместе два. — И что случилось? Андрей помолчал. Макс не был ему ни психотерапевтом, ни исповедальней, ни другом в привычном смысле этого слова. Он был его замом, его собакой, его проблемой и, как ни странно, частью того быта, который за последнее время успел стать чем-то важным. Но раз уж этот человек уже влез в его прошлое обеими ногами, наверное, стоило объяснить, почему Котов — это не просто «бывший», а человек, которого Андрей не хотел бы видеть и слышать ещё лет сто. — Я вернулся из командировки на день раньше, — сказал он. — И застал его в постели с другим. Макс не ахнул, не вытаращил глаза и не стал изображать сочувствие лицом. Просто кивнул с таким выражением, будто примерно этого и ждал. — Уёбок, — сказал он. — Потом был разговор. О том, что со мной скучно, что я педант, что моя любовь к порядку его заебала. И предложение пересмотреть отношения на другой формат. Открытый. — Уёбок, — повторил Макс уже с большим чувством. — Я собрал вещи и ушёл. С тех пор прошло почти два года. Он пытался вернуть меня — звонил, писал, просил встречи. Я не отвечал. — И правильно. — Общие знакомые, видимо, решили, что мы с тобой спим. Или не спим, но что-то у нас есть. Котову наверняка донесли. — А мы спим? — спросил Макс. — Мы спим в одной постели, потому что ты — бытовой инвалид, который боится спать один. — А. Ну да. Это я помню. Рассказ получился сухим и без длинных саморазоблачений, и именно этого Андрей и хотел. Факты: встретились, жили, изменил, ушёл. Всё. Этого было достаточно. Макс некоторое время переваривал услышанное, а потом хмыкнул и сказал: — Слушай. Я, конечно, мудак редкостный. Меня бабы за мудачество и выпинывали, и я это признаю. Но вот это — не мудачество. Это клиника. — Что именно? — Всё. Изменить — одно. Устроить потом сцену с обвинениями — другое. А предложить открытые отношения уже после того, как тебя поймали за жопу, — это вообще диагноз. Это человек просто прикрывает свою жопу красивыми словами. Андрей посмотрел на него и вдруг понял, что именно этого ему и не хватало тогда, два года назад: не сочувствия, не утешения, не правильных фраз, а вот такой простой, неумной, но очень точной оценки. — Я абсолютно уверен, что в тех отношениях мудаком был не ты, — сказал Макс. — А этот Котов — уёбок и дегенерат. По-хорошему, надо было ещё тогда втащить этой мрази. Андрей рассмеялся. Не над ситуацией, над тем, как это прозвучало. Жаров, который совсем недавно послал его бывшего нахуй, а теперь рассуждает о морали, мудачестве и диагнозах, как будто всю жизнь сидел на кухне в роли народного эксперта по хуёвым отношениям. — Втаскивать нельзя, — сказал Андрей. — Во-первых, он юрист. Засудил бы. — И что? — И во-вторых, руку тебе надо беречь. Ты только выздоровел. Макс посмотрел на правую руку, где ещё совсем недавно был ортез, сжал пальцы в кулак, разжал и кивнул. — А, ну да. Ладно. В следующий раз. — Не будет следующего раза. — А если будет? — Тогда я сам втащу. А тебя попрошу подержать пальто. Макс улыбнулся как-то неожиданно тепло. — Договорились. Они ещё немного посидели в тишине. Андрей чувствовал, что напряжение ушло окончательно, и не потому, что он выговорился, а потому, что выговорился именно Жарову. Тому, кто не полез с советами, не начал успокаивать, не принялся объяснять, что время лечит и все мужики козлы. Он просто послал Котова нахуй и предложил втащить. И этого, как ни странно, оказалось более чем достаточно. Потом Макс начал явственно клевать носом. Сначала ещё держался, делая вид, что всё под контролем, потом всё чаще прикрывал глаза, пока наконец не привалился к спинке дивана с тем видом, с каким очень большой и очень упрямый пёс делает вид, что вовсе не собирается спать, просто ему так удобно. — Пошли, — сказал Андрей. — Куда? — В кровать. Не засыпай на диване. — Я нормально… — Встал и пошёл. Макс что-то недовольно пробурчал, но спорить не стал. Поднялся, сонно потёр лицо ладонью и потащился в спальню, где практически сразу рухнул на кровать с той степенью доверия к пространству, какая бывает только у очень уставших людей и очень наглых домашних животных. Андрей лёг рядом не сразу, сперва выключил телевизор, погасил свет в гостиной, налил себе воды и только потом вернулся. Макс уже почти спал, но, когда матрас прогнулся под чужим весом, шевельнулся, повернул голову и пробормотал, не открывая глаз: — Серов. — М? — Ты сегодня меня не пизданул газетой. — Не за что. — А за бирку? За то, что сунул её ему под нос? Андрей усмехнулся в темноте. — За бирку — не буду. Ты был прав. — Я был великолепен, — сонно поправил Макс. — Ты был на грани. — Но не перешёл. — Не перешёл. Макс довольно хмыкнул, пошевелил плечом, устраиваясь удобнее, и на какое-то время в комнате стало совсем тихо. Потом он снова подал голос, уже совсем сонный, вязкий: — Серов. — Что? — Ты молодец. — За что? — Что не сломался тогда. И что не вернулся. Андрей повернул голову и посмотрел на него. Даже в темноте были видны расслабленные черты лица, шрам, тусклый отблеск цепи. Странный человек. Огромный, наглый, бессовестный, временами невыносимый. И при этом — до смешного, до глупости свой. — Я не сломался, — тихо сказал Андрей. — Потому что у меня была работа. А теперь есть ещё и ты. — Это хорошо, — пробормотал Макс, уже проваливаясь окончательно. — Потому что я тебя никому не отдам. — Даже если очень попросят? — Даже если заплатят. Андрей тихо усмехнулся, подтянул одеяло и накрыл его по плечо. Макс, уже почти во сне, машинально вцепился пальцами в бирку, как в талисман, и замер. За окном было тихо, в квартире — тоже. Завтра был новый день: подписание контракта, работа, обычная рутина, звонки, документы, люди, которым что-то надо. Всё то же самое. Но сейчас рядом на его кровати спал этот здоровенный, наглый, бессовестный человек, и от одного этого факта внутри становилось неожиданно спокойно. Андрей закрыл глаза и подумал, что, наверное, именно это и называют домом. Не квартиру, не стены, не идеальный порядок и не отлаженный быт, а возможность лечь спать и знать, что рядом будет чужое дыхание, чужое тепло, чужая, доставучая, но такая нужная наглость. И с этим, как выяснилось, вполне можно жить. Более того, иногда даже с удовольствием.