se soucier.

      На кухне тихо; через приоткрытое окно не проникает какой-либо шум, лишь прохладный летний воздух. Время — около десяти часов вечера, довольно поздно. Дом почти пустует: во всех комнатах ни одной живой души, кроме этой небольшой кухни с треснутым чайным сервизом, спрятанными в шкафчиках над газовой плитой банками марихуаны и парой железных банок пшеничного пива в постоянно ломающемся холодильнике — Кайл и Стэн.       Родители Марша уехали на вечерний спектакль снова и сказали, что вернутся поздно, а к тому времени их уже не маленький Стэнли должен дремать, а не играть в приставку в гостиной на пружинистом и обмызганном высохшими пятнами чего-то диване.       — То есть, как это вы, выпили? — спрашивает Брофловски, отклоняясь на спинку деревянного стула — этот старик уже жалобно скрипит — и скрещивая руки на груди. Его губы стиснуты и бледнеют, пока из-под нахмуренных бровей будто стреляют зелёные молнии. — Стэн.       — А, — подаёт голос Марш, смотрит и взгляд сразу отводит. Он поджимает свои губы и не спеша мнёт их, раздумывая. — Ну так, выпили понемножку. Господи, это давно было и вообще…       — Это вредно, — Брофловски прерывает его. — Это очень вредно не только для тебя, но и для твоего организма, Стэн.       — Да там и алкоголя особо нет, — слабо парирует Марш. Цыкает. — Кайл, это просто алкогольный напиток. Там алкоголя — процентов пять. Он разбавленный.       — Разбавленная у тебя голова!       — Хорош кукситься! Мы делили на троих; я не пил целую бутылку.       — И как часто ты выпиваешь со своими собутыльниками, а? Сколько раз вы уже вместе выпили за эти каникулы, пока меня не было рядом?       — Один раз.       Брофловски мотает головой и кладёт ладони на стол.       — Ну, два, — уверяет Стэн, пойманный на неубедительной лжи. Сглатывает. — Ладно, три.       — Блять! — Брофловски восклицает и стучит сжатой в кулак ладонью по столу. — Три — три! — раза, Стэн!       — Понемножку! — растерянно добавляет брюнет.       Кайл облокачивается на стул, и тот снова скрипит.       — О мой бог. Три блядских раза, а я об этом узнаю только сейчас.       Марш съёживается и уже в тысячный раз жалеет, что решил рассказать Кайлу это. Это — те вещи, о которых он бы не рассказал никому-никому, особенно родителям. Однако Кайл входит в его круг безоговорочного доверия, а также в круг «Стэн, как ты мог».       Кайл обладает некоторой резонностью и может остановиться в любой момент. Стэн — нет; он пытается цепляться за любое, что могло сделать его день запоминающимся, а не, как обычно, нудным.       — Кайл.       — Никаких оправданий, — отрезает еврей. — Никаких ёбаных оправданий. Вам троим нет двадцати одного года, откуда вы вообще взяли…       — Ну, — неуверенно говорит Стэнли, пока нога под его столом начинает трястись; нервничает, — ты же знаешь Картмана: он может добиться чего захочет. Ему не составляет никакого труда… сделать что-то.       — Знаю, — цедит Брофловски сквозь зубы. — И все будут креститься, когда ему исполнится двадцать один год. Все, блять, уверуют.       — Кайл, не злись ты так.       — Чья это была идея?       — Картмана.       — Жирный ублюдок! — вспыхивает Брофловски и неожиданно встаёт из-за стола. — И ты поддержал его, да? Тебе было мало плотины?       — Вот не стоит ещё такое мне припоминать! — Стэн супится и обнимает себя за плечи. — Не надо было тебе рассказывать.       — Надо было и сразу. Стэн, иногда ты совершаешь такие глупости и не задумываешься, к чему могут привести их последствия, за какие ты должен нести ответственность.       — Кайл, хватит.       — Нет. Я волнуюсь за тебя. В твоей семье есть склонность к зависимостям, и они у тебя уже проявлялись. Ты, чёрт побери, подсел на ту канадскую игру.       — Да когда это было?! Давно. Не считается. Я, как и миллионы людей, подвергся манипуляциям канадского дьявола, а потом Сатана надрал ему зад.       — Не в этом дело, Стэн, — отрезает Брофловски и выдыхает. — Я люблю тебя и хочу, чтобы ты был в порядке. Мне не хочется видеть, как ты страдаешь от похмелья по утрам и…       — У меня нет проблем с алкоголем. И я тоже люблю тебя, но у твоей заботы должны быть какие-нибудь ограничения. Я — уже не ребёнок, и я могу распоряжаться своей жизнью так, как хочу. А твоя забота — всего лишь гиперфокус, сосредоточенный на мне. Серьёзно, чувак, когда в последний раз ты хотя бы спрашивал, как у меня дела, а не наезжал по какому-то поводу?       — Чёрт побери! Забота — это не только «как дела»!       — Но ты не делаешь даже этого!              Кайл взвизгивает, сжимает кулаки сильнее и стискивает зубы. На его лбу и шее выступают вены под кожей от сильной ярости. Он приходит в раж.       — Да пошёл ты! Что плохого в том, что я забочусь о тебе?       — Ничего, но… — Марш шипит. — Ничего, мне влом сейчас разбираться, — говорит юноша и упирается ланитой о правую ладонь. — У меня голова трещит, и я спать хочу.       — Значит, хочешь поговорить об этом позже?       — Да, потом. — Стэнли щипает свою переносицу. — Потом поговорим. Нет ничего плохого в том, что ты заботишься обо мне; также нет ничего плохого в том, что я веселюсь со своими друзьями.       — Чтобы веселиться, необязательно приходить к аддикциям: они пагубны. — Кайл скрещивает руки на груди. — А если в следующий раз это будут наркотики?       — Так, всё, — Стэн поднимается из-за стола, — я спать.       — Что будет, если Картман подсадит тебя на эту дрянь, Стэн?       — И тебе тоже спокойной ночи. — Марш зевает, прикрывая рот ладонью, и уходит с кухни.       — Засранец, — бормочет Брофловски и уходит вслед за брюнетом, щёлкнув по выключателю. — Стэн, — Кайл хватает того за руку и останавливает, — если Картман…       — Плотины не повторится. Я знаю, что делаю.       Вздох.       Брофловски опускает чужую руку, ступает ближе и вовлекает в тёплые объятия. Он утыкается носом в молочную шею и прикрывает глаза, а потом чувствует ладони Стэна у себя на спине.       Спокойствие.       — Если тебя что-то беспокоит, ты всегда можешь обратиться ко мне. Не смей умалчивать до тех пор, пока что-нибудь не превратится в огромный кусок дерьма. Ты должен доверять мне, Стэнли.       — Я доверяю тебе.       — Ты же знаешь, что я не желаю тебе чего-то плохого. А Картман — любитель подгадить.       — Ну, он и твой друг тоже.       — Я его ненавижу.       Некоторое молчание.       — Кайл?       — Что?       — Не скажу, что мне не нравится обниматься с тобой посреди коридора, но я засыпаю на ходу и…       — Ах, точно! Прости! — Брофловски выпускает парня из объятий и убирает руки за спину. — Мне захотелось это сделать более долгим, чем обычно.       — В конце концов мы можем обниматься в постели.       — Мне сейчас хочется больше всего на свете. И прости, я вспылил немного.       — Да я тоже облажался. Тоже меня прости.       Кайл натягивает улыбку:       — Мы не можем быть во всём согласны, и это нормально. — Затем вдруг хмурится, и его тон кажется злее: — Но если я узнаю, что этот уёбок тебя портит, я его…       — Я люблю тебя, Кайл.       Любую бурю можно преодолеть бок о бок, если быть честным не только с остальными, но и с самим собой.