С чудовищами не случаются чудеса

Биение пульса в сонной артерии Джон чувствует даже грубой звериной лапой — значит, длины когтя должно хватить, чтобы… Но не сейчас. Не сейчас. К этому верному — хоть и мучительному — способу покончить с собой Джон прибегнет после того, как с розы упадёт последний лепесток и он, навсегда запертый в чудовищном облике, останется один на один с умолкнувшим замком. Вот тогда он проткнёт когтем шкуру, надорвёт артерию, и кровь, сначала скромно выступившая из раны, брызнет в стороны, зальёт стены, и пол, и дорогой сердцу сервиз (мёртвыймёртвыймёртвый), и изящный длинный лук (мёртвыймёртвыймёртвый), — в общем, всё вокруг. Джону нравится думать, что эта смерть будет не тихой и благородной, с гордо поднятой головой, как в приключенческих романах, о нет, — это будет глупая и грязная смерть, особенно если придётся разодрать всю шею в поисках желанной артерии. В книгах он обычно пропускал излишне кровавые сцены, не находя ни красивыми, ни смешными, но сейчас веселится, воображая, сколько успеет вылиться крови, прежде чем он потеряет сознание. Веселье это, правда, нервное, почти истерическое — может быть, веселиться по-человечески он разучился? На спасение Джон не слишком рассчитывает: ну какая девица мало того что забредёт глубоко в лес, так ещё и не дрогнет перед стеной терновника? Но пусть даже она окажется чрезмерно любопытной, пусть заглянет в замок или встретит Джона в его окрестностях — разве не упадёт она в обморок от ужаса, разве пожелает по доброй воле остаться? И разве Джон, измученный ожиданием, успевший привыкнуть к одиночеству, сумеет с первого взгляда девицу очаровать? Ловко чародей обозначил условия. Вспоминает небось и гордится. Конечно, Джон не оставляет попыток снять проклятие, если не ради себя, то ради ребят, всего этого не заслуживших: не они в разговоре с чародеем языки за зубами не удержали. И в лучшие дни он воодушевлённо (или скорее упрямо?) обходит границу владений в поисках заблудившихся девиц, которые не испугаются чудовищного облика; и любит их всех заранее, готовый падать в ноги и любые капризы выполнять. В худшие же… Ну, в худшие дни ему кажется, что лучше сжевать проклятую розу — исколоть язык, дёсны и глотку шипами, зато больше не питать напрасных надежд, не скулить, когда они разбиваются, и не изводиться в ожидании неизбежного финала. Лишь чувство вины не позволяет этого сделать — но облетевшие лепестки Джон всё равно жуёт в минуты отчаяния, то ли озлобленно, то ли обречённо. …Когда улыбается удача, когда в лапах оказывается пусть не девица, но юноша, у которого — о чудо! — есть сестра, когда за юношей приходит старший брат (священник! ему точно можно верить!) и соглашается с выдвинутым условием: один останется, другой приведёт сестру… Джон думает: наконец-то. И ведь эта девица будет подготовлена, а значит, вряд ли упадёт в обморок или станет помышлять о бегстве! А уж Джон расстарается: будет обходителен и ласков, вспомнит уроки этикета и танцев, расскажет о прочитанных, пусть и давно, книгах — и она влюбится, обязательно влюбится, и проклятие развеется, и… Но к концу второго дня радость его начинает угасать: девица не спешит являться в замок. «Подожди, — уговаривает себя Джон, — ей нужно смириться с участью и собрать вещи, да и почём тебе знать, как далека деревня?» И всё же зудит в голове: «Она не придёт, никогда не придёт, ни за что не придёт…» Джон выдерживает неделю — но зачем он ждал, на какое чудо надеялся, ведь отец Пьер, застигнутый в библиотеке, на прямой вопрос отвечает равнодушно, чудится — даже насмешливо: «О, милорд, полагаю, она не придёт вовсе». Как это было глупо. Ты же знаешь, Джон: чудеса случаются с героями, а не с чудовищами. Значит, всё сначала: ожидания, поиски, напрасные надежды, а лепестки опадают с каждым днём, и сколько их осталось, сколько им всем осталось… Джон выбегает из библиотеки, ведомый болью, и гневом, и отчаянием, и это один из худших дней за последние годы, и останься он в замке — взлетел бы в башню с розой, и кто знает, что случилось бы тогда!.. Но лапы, к счастью, уводят к границе владений, очерченной терновником. …Терновником… Колючие ветки охотно принимают в объятия. Джон барахтается в них, загребая лапами, чувствуя себя ребёнком, который, толком не умея плавать, полез в бурную реку; и не понимает, чего хочет на самом деле: выбраться или утонуть. Как обычно, сквозь терновник он не продвигается ни на шаг. Что бы он ни делал, он не продвигается ни на шаг. Обессиленный, весь в шипах, Джон в конце концов падает возле терновника; и, морщась от жгучей боли в лапах, и спине, и даже ушах, думает с горечью: эх ты, слабак, а ещё артерию вскрывать собрался! Хватит ли мужества воткнуть в себя коготь и не заскулить? …Но хватает же его, чтобы в каждую годовщину раздирать лапы так, что голова порой начинает кружиться от слабости?.. Кое-как поднявшись, Джон бредёт в сторону замка. Может быть, из-за шипов всё воспалится, нагноится, и он наконец умрёт — медленнее, чем если бы вскрыл артерию, но, хочется надеяться, так же верно.