Your voice

      Темнота наступила не сразу. Она наползала по краям, как рамка старого черно-белого кино, оставляя лишь маленький клочок размытого света бывшего мира посередине. Вскоре погас и он. Тишина малюсенькой больничной палаты отталкивалась от стенок и давила со всех сторон, ещё никогда она не была столь пугающей. Складывалось ощущение всепоглощающей неизвестности, толщи воды над головой.       Тревожащие мысли всплывали на подкорке сознания. Они были мерзкими, холодными, импульсивными, прямо как и та чернь, однажды наступившая перед глазами. Сможет ли он еще хоть раз увидеть хотя бы каплю солнечного света, увидеть самого себя? Увидеть его? Схватывало дыхание. Пальцы крепко сжимали легкое одеяло, выданное Дазаю с утра медсестрой. Кардиомонитор пищал с все большим и большим остервенением, сердце колотилось, перекачивая по жилам алую кровь. Губы сжались в тонкую полоску, а меж бровей возникла лёгкая морщинка. Тикали настенные часы. Глаза болели. Не «легкий дискомфорт», не «вяжущее ощущение», как обещали врачи при выписке лекарств для подготовки к операции. Впрочем, это уже не было так важно.       Раздался глухой щелчок, а после облегчённый выдох юноши. Он здесь, он рядом, значит, всё в порядке. — Эй, Осаму, рассказать тебе что-нибудь? Я предполагаю, о чем ты сейчас думаешь. Расслабься, до операции осталось всего пара дней. — родной, непринужденный, но столь уверенный в будущем благополучии голос донесся до сознания шатена.       Чуя. Чуя всегда полыхал ярким цветом, неразбавленной и не отстирывающейся с одежды краской. Вспышкой фотокамеры. Он постоянный запах сигарет, пятно дорогого вина на белом пиджаке. Его всегда видно. Ослепительным, но дарующем ликование душе, силуэтом. Дазай никогда бы не смог забыть его лицо. Он чувствовал. Чувствовал так страстно и пылко, что ему не нужно было видеть, чтобы знать, что собеседник мягко улыбается, слегка сощурив глаза цвета глубин недостижимого океана.       В памяти возникали образы их повседневных вечеров. Вкус вишневого ликёра на его губах, смятые простыни, тяжёлый рабочий день позади. Жар волос, жар тел. Безграничные чувства, сплетающиеся в симбиоз. Мурашки где-то далеко под кожей. Пьяный шепот в районе шеи, блуждающие в темноте руки. Объятия сладкого сна, уносящего далеко за грань мира.       Все и впрямь было так. И могло продолжаться так.       Подушку под головой «больного» поправили резвым, но нежным движением невидимой руки. Чуя облокотил голову на сложенные вместе ладони, слегка наклонив её в разглядывающем жесте. Пряди рыжеватых, наверняка блестящих от лучей солнца волос выпали из-за уха, почти что образуя шторку. Легкий, уже даже летний ветер из открытой форточки игриво пронесся по полу, а затем поднялся и к уровню лица. Шелестели молодые листочки на деревьях. На дворе стоял конец мая. — Конечно, расскажи. — настроение значительно поднялось, и, кажется, притупилась выматывающая тело и душу боль. — Сегодня довольно солнечно и жарко, — продолжил Накахара почти сразу, после фразы собеседника. — Уже зацвела твоя любимая сирень. — О, правда? Мог бы и принести пару веточек. — шатен чуть усмехнулся, повернувшись предположительно в ту сторону, где был говорящий. Его не поправили. — У нас под окном поселились ласточки-...       Время протекало сквозь пальцы так же быстро, как раскаленный пляжный песок. Его не удержать при себе более чем на несколько секунд. Боль развивалась, отдаваясь тупыми концами своего естества в глубь черепа. Переживания никуда не пропали окончательно, возможно, на нервной почве захлестнули с новой силой, однако в присутствии кого-то столь близкого своему сердцу, проходить через происходящее было чуточку легче.       Накахара читал ему прозу. Стихи. Свои, в том числе. Вскоре все наладится. Станет как раньше. Ведь он обещал ему. Это и было главным стимулом Дазая для жизни. Он ещё никогда не ощущал её так остро, как сейчас. И никакая попытка самоубийства не принесла бы этих чувств. Но были ли они хорошими? Все ощущалось слишком... Остро? Совсем неправильно. Нет, так не должно быть... — Что ты сделаешь, как только сможешь вновь видеть? — показалось, что пальцы Чуи в лёгком жесте пробежались по волосам и мягко погладили скулы лежащего. — Увижу тебя, конечно. — отчего-то доля сомнения закралась в голосе шатена. Он приложил руку к повязке, скрывающей сомкнутые веки. Хотел ли он всего этого на самом деле?

***

— Сейчас, подождите пару минут, Дазай-сан. — марлю слой за слоем стягивала с глаз одна из медсестёр.       Длинные ресницы распахнулись. Зрение возвращалось медленно, как проявка старой фотографии. Первое, что он увидел — незнакомые силуэты врачей, бьющийся о оконную раму дождь, капельницы и электронные приборы. Закат нес холодную ночь. По глазам ударил серый свет больничных ламп, которые не удосужились выключить, чтобы не повредить слабую роговицу. Но Осаму не посмел их закрыть, несмотря на начинающие скапливаться в уголках век кристаллики мелких слез.       Он протянул руку к тумбочке, вновь хватаясь за небольшое устройство, похожее на диктофон. На экранчике высвечивались заботливо указанные названия аудио-сообщений, записанные в столбики. Накахара ещё тогда знал, что Дазаю удастся вернуть своё зрение. «Доброе утро» «Спокойной ночи» «С успешным окончанием лечения!»       Палец бинтованной руки завис над кнопкой воспроизведения последнего файла. Почему? Ведь он делал это столько раз, и делал все это время. Птица его души снова забилась в клетке, когда слух уловил не только слова, произносимые столь родным голосом любимого, но и прерывающий предложения кашель, и даже свой голос где-то вдалеке. Чуе тоже было больно, давно до того, как Осаму осознал, отчего именно. И все равно он желал быть рядом. Но самообман зашел слишком далеко. Настолько, что Дазай хотел верить выстроенным собой же иллюзиям.       Однако Чуи здесь не было. Никогда не было и не должно было быть.

***