Сакура под снегом

Цветочная столица медленно зализывала раны после великой битвы. Воздух, еще недавно пропитанный железом и кровью, теперь пах сакурой, свежим деревом и рисовыми лепешками. В этом возрождающемся мире им предстояло найти свое место. Ори сидела на веранде дома, который делила с Хиери, и лениво перебирала струны сямисэна. Двадцать лет тайной войны, шпионажа и выживания сделали ее тело гибким, а взгляд — обманчиво сонным. Сейчас, когда все закончилось, она позволила себе эту роскошь — ничегонеделание. Длинные черные волосы были стянуты в привычный высокий хвост, а алая лента, повязанная на мешающей пряди, ярким пятном горела на солнце. — Ори-сан! — раздался звонкий голос Хиери. — К нам гости. Братья Инуараси-гяру. Ори нехотя приоткрыла один глаз. По дорожке сада шли трое. Кику, ее брат… и он. Изо было сорок пять, и он выглядел на все свои годы воина. Даже в мирном кимоно в нем чувствовалась та смертоносная грация, которую невозможно подделать. Длинные рукава, изысканный макияж, безупречная осанка. Он был красивым той увядающей, но оттого еще более острой красотой, которую время оттачивает, как лезвие. — А, это та самая дочь Кинимон-доно, — сказал Изо, останавливаясь напротив. Его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по ней сверху вниз. — Та, что заслонила меня от пули. Ты выглядишь… несерьезно. Это была их первая личная встреча после битвы. Тогда, в огне и дыму, она просто оказалась рядом, ее тело сработало быстрее мысли, отталкивая его в сторону. Он упал, а она, развернувшись с веревкой-кусари-фундо, перерезала горло стрелку. Все произошло за секунду. Ори лениво моргнула, глядя на него снизу вверх. — А вы выглядите ровно так, как я и ожидала, Изо-сан. Очень… нарядно. В ее голосе не было насмешки, только констатация факта, которая прозвучала дерзче любого оскорбления. Кику за спиной Изо поперхнулся воздухом. Хиери прикрыла рот веером. Изо на мгновение сощурился. Он привык к уважению, к страху, к обожанию. Но к такой спокойной, сонной дерзости — нет. Эта девчонка, дочь его верного соратника, смотрела на него не как на легендарного командира дивизии Белоуса, а как на… неудобную помеху, мешающую ей дремать на солнце. Отношения начались с этого. С тихого раздражения с его стороны и снисходительного любопытства — с ее. Прошел месяц. Кинимон, воссоединившийся с дочерью через двадцать лет разлуки, был счастлив и растерян. Он души не чаял в Ори, но чувствовал себя виноватым, словно пропустил всю ее жизнь. Увидев, как Изо, оставшийся в Вано, скучает без дела, он попросил старого друга: «Присмотри за ней. Она выросла без отца, слишком самостоятельна. Мне страшно, что она однажды сломает себе шею». Изо взял это за поручение. Формально. Однако «присматривать» за Ори оказалось все равно что пытаться удержать воду в руках. Он приходил в дом Хиери, чтобы дать ей «мудрый совет» по владению оружием, и заставал ее спящей в гамаке, с куском мочки в зубах. — Разве так тренируется ниндзя? — ледяным тоном спрашивал он. — Я уже все умею, Изо-сан, — не открывая глаз, отвечала она. — Сейчас время отдыхать. — Расслабленность убивает. — А перенапряжение убивает быстрее. Садитесь, чай вкусный. Она ни разу не назвала его на «ты», не проявила панибратства, но в ее почтительном «сан» звучало столько снисходительности, что у Изо сводило скулы. Но однажды он застал ее не спящей. Ночью в саду Ори тренировалась. Без лени. Без вялости. Ее тело двигалось с пугающей, звериной грацией, веревка с грузилом свистела в воздухе, разрубая капли дождя. Она была смертоносна. Изо, наблюдавший из тени, вдруг понял: она не ленива. Она просто устала. Двадцать лет войны выжгли из нее детство и юность. Ее «лень» была единственной броней, позволявшей не сойти с ума. Когда она закончила и, тяжело дыша, убрала волосы с лица, он вышел из тени. — Неплохо. Но твоя стойка в третьем блоке открывает корпус. Она резко обернулась, впервые за долгое время в ее карих глазах мелькнула не сонная нега, а искреннее удивление. — Вы… вы давно здесь? — Достаточно, — он шагнул к ней и, без спроса поправил ее руку, развернув плечо. — Не жди, что враг будет атаковать спереди. Его пальцы сжали ее запястье. Оно было тонким, но твердым, как стальной канат. Она не отстранилась. Впервые они стояли так близко. Пахло от него сандалом, порохом и старой бумагой. От нее — дождем и вишневым блеском для губ, который она носила всегда, даже на тренировках. — Поняла, — тихо сказала она, поднимая глаза. — Спасибо за урок, Изо-сан. В этот момент что-то изменилось. Трещина в ее броне, искра в его ледяном спокойствии. Чувства пришли незаметно. Изо ловил себя на том, что ищет ее глазами в толпе на празднике. Ори обнаружила, что перестала использовать «сан» в мыслях, обращаясь к нему просто «Изо». Но когда они оставались наедине, пропасть в двадцать лет вставала между ними, как стена. Однажды, глядя, как Ори помогает местным детям учиться держать меч (она была терпелива и мягка, совсем не та ленивая девчонка), Изо сказал: — Ты могла бы быть моей дочерью. Ори замерла, не оборачиваясь. — Но ты мне не отец. — Кинимон мой друг. Я помню, каким он был молодым отцом, когда у него родилась ты. Мне не подобает смотреть на тебя… иначе. — А как ты на меня смотришь? — она повернулась, и в ее глазах не было обиды, только спокойная требовательность. Изу промолчал. Он злился. На себя, на нее, на то, как его пульс ускорялся, когда она поправляла алую ленту в волосах. Он был самураем, мужчиной чести. Влечение к дочери друга было низостью. Он начал избегать ее. Стал холоден, сух, свёл общение к минимуму. Ори не понимала. Ее спокойный нрав позволял ей ждать, но непонимание причин ранило. Она, пережившая предательства и войны, не знала, как вести себя с чувствами. Ее лень в этот раз сыграла злую шутку: она опустила руки, решив, что он просто презирает ее. Ситуация накалилась до предела, когда в столицу вернулся Кинимон. Кинимон, наконец воссоединившийся с дочерью, был гиперопекаем. Он таскал Ори по всем лавкам, покупал ей кимоно, заламывал руки, если она чихала. Но главное — он начал подыскивать ей жениха. — Посмотри на этого молодого самурая, Ори! Сын такого-то дайме! Хорош собой, молод, энергичен! — Кинимон тыкал пальцем в какого-то юношу. Ори морщилась, но спорить с отцом, которого не видела двадцать лет, не решалась. Изо, наблюдавший за этим со стороны, чувствовал, как в груди закипает чуждая ему ярость. Когда какой-то двадцатипятилетний юнец подсел к Ори за столом во время чаепития и она, вежливо улыбнувшись, что-то ему ответила, Изо сжал кубок так, что металл хрустнул. — Что с тобой, брат? — тихо спросила Кику, сидевшая рядом. — Ты смотришь на тот стол так, будто хочешь их убить. Изо не ответил. Вечером он застал Ори в коридоре дома. Она выглядела уставшей, но на губах все еще блестел розовый блеск. — Ты слишком милостива с теми щенками, — сказал он вместо приветствия, и в голосе его прозвучала сталь. Ори подняла бровь. Впервые в ее глазах появилась искра раздражения. — Мой отец хочет, чтобы я была вежлива с гостями. — Твой отец хочет выдать тебя замуж за первого встречного, лишь бы успокоить свою совесть. — Тебя это волнует? — ее голос стал тихим и опасным. — Месяц ты меня избегал, а теперь ревнуешь? Какое право ты имеешь, Изо? Он шагнул к ней, оказавшись слишком близко. — Я не ревную. — Лжешь, — выдохнула она, не отступая. — Ты смотришь на меня так же, как я смотрела на тебя все эти месяцы. Но тебе мешает возраст. Мешает мой отец. Мешает гордость. Она попала в самую точку. Изо схватил ее за плечи, его лицо исказилось от внутренней борьбы. — Замолчи. — Или что? — ее карие глаза горели. — Ты ударишь меня? Или поцелуешь, наконец? Это был вызов. Поцелуй вышел жестким, почти болезненным, полным подавленного желания и гнева. Он вжал ее в стену, одной рукой сжав ее затылок, другой — впиваясь пальцами в талию. Она ответила с той же яростью, кусая его за губу, чтобы доказать, что она не хрупкая игрушка. Когда они оторвались друг от друга, тяжело дыша, в дверях, ведущих в сад, раздался звук, похожий на то, как кто-то роняет деревянный башмак. Кинимон стоял с распахнутыми глазами, его лицо стремительно наливалось багровым цветом, а рука потянулась к мечу, которого не было на поясе. — И-Изо... что это значит?! Моя дочь... ты... старый пес...!!! Ори мгновенно встала между ними, подняв руку. — Отец. Не смей. — Ори, отойди! Этот человек... он мой друг, он годится тебе в отцы! — Он не мой отец, — ледяным тоном, копившимся двадцать лет одиночества, сказала она. — Мой отец отсутствовал двадцать лет. Я выросла сама. И я сама решаю, кого любить. Кинимон замер, и в его гневе промелькнула вина. Он посмотрел на Ори, затем на Изо, который стоял прямо, не отводя глаз, и готов был принять любой удар. — Если ты причинишь ей боль, — прохрипел Кинимон, — я убью тебя. Я забуду, что ты брат по оружию. — Я скорее отрублю себе руку, чем сделаю ей больно, — ровно ответил Изо. Кинимон развернулся и ушел, хлопнув дверью так, что осыпалась штукатурка. Напряжение лопнуло. Ори прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. — Вот и поговорили, — пробормотала она. — Прости, — тихо сказал Изо. — Я должен был... раньше. — Да, должен был, — она открыла глаза и устало улыбнулась, коснувшись пальцами разбитой губы. — Но я люблю упрямых стариков. Отношения изменили Изо больше, чем он ожидал. Тот, кто всю жизнь был верным командиром и преданным сыном Белоуса, вдруг превратился в собственника. Он не мог видеть, как кто-то другой смотрит на Ори. На рынке торговец-рыбак, лет тридцати, сделал ей комплимент, сказав, что ее волосы чернее ночи, а глаза глубже океана. Изо, стоявший рядом, улыбнулся той самой ледяной улыбкой, от которой у новичков в команде Белоуса подкашивались колени. — Еще одно слово, и я научу тебя держать язык там, где ему положено быть, — сказал он, положив руку на эфес пистолета. Ори закатила глаза, но промолчала. Однако дома она не выдержала. — Ты что, собираешься перестрелять всех мужчин в столице? — Только тех, кто смотрит на тебя как на еду. — Я не вещь, которую нужно прятать в ножнах. — Я знаю, — он подошел и обнял ее со спины, уткнувшись носом в ее черные волосы. — Но я слишком стар, чтобы делиться. Я ждал так долго. Теперь ты моя. Она вздрогнула от этого «моя», произнесенного с рычащей интонацией. В ее спокойной душе это вызвало не протест, а странный, пьянящий трепет. Она, выросшая в тени, никогда не была чьей-то. Только своей. *** Дождь лил как из ведра, запирая их в комнате Изо в бывшем квартале гейш, где он теперь жил. Ори пришла проведать его, промокнув до нитки. Вода стекала по ее лицу, алая лента намокла и потяжелела, выпав из волос, которые рассыпались по плечам черным шелком. Он стоял, глядя на нее, и в его взгляде не было ничего от вежливого командира. Только голод. — Ты вся мокрая, — хрипло сказал он. — Ты собираешься предложить мне чай или будешь просто пялиться? Он шагнул к ней, снимая с нее мокрое кимоно с такой сосредоточенностью, с какой снимают обертку с самого дорогого подарка. Ори смутилась, когда ее обнажили, инстинктивно скрестив руки на груди, но он отвел их. — Не прячься. Я хочу видеть. — Я... — начала она, но он прижал палец к ее губам, размазав вишневый блеск. — Я смотрел на тебя с того дня, как ты оттолкнула меня от пули. Ты была как молния. А теперь ты дрожишь от холода. Дай мне тебя согреть. Он поднял ее на руки — легко, словно она ничего не весила — и отнес на футон. Его руки были руками воина: жесткие, в шрамах, но до пугающего нежные. Он изучал ее тело, как карту, находил родинки, изгибы, заставлял ее забыть свою ленивую невозмутимость. — Изо... — выдохнула она, выгибаясь, когда его губы коснулись ключицы. — Я здесь, — прорычал он. — И никуда не уйду. Он вошел в нее медленно, давая привыкнуть, хотя мышцы его спины были напряжены до предела. Ори вцепилась в его плечи, кусая губу, чтобы не закричать. Дождь за окном заглушал их прерывистое дыхание, стоны, шепот. Потом, когда буря стихла, она лежала у него на груди, а он перебирал ее длинные черные волосы. — Я думал, это будет неправильно, — признался он. — Из-за возраста. Из-за Кинимон-доно. — А теперь? — Теперь я думаю, что был идиотом, — он поцеловал ее в макушку. — Я хочу, чтобы ты была рядом. Каждый день. Несмотря ни на что. — Ты невыносимый собственник, — пробормотала она сонно. — Твоя собственность, — усмехнулся он, и она впервые услышала в его голосе такое тепло. Год спустя. Цветочная столица утопала в цветущей сакуре. На главной улице шумел фестиваль в честь годовщины освобождения Вано. Ори шла по улице, ведя под руку Изо. На ней было красивое кимоно цвета сливы, а в волосах, как всегда, алела лента, но теперь к ней добавилась изящная заколка-кандзаси — подарок Изо. Ее карие глаза сияли, на губах играла та самая ленивая улыбка, которую он так любил. Сзади них, пыхтя и бросая испепеляющие взгляды в спину Изо, шел Кинимон. Цуру, его жена, крепко держала мужа за локоть, успокаивающе поглаживая. — Ну сколько можно, дорогой? — улыбалась она. — Ори счастлива. Изо хороший человек. — Он... он старше меня! — шипел Кинимон. — Я не готов быть дедом от такого брака! — Ты уже дедушка для Момоносукэ-сама, не придумывай. Впереди Ори и Изо остановились у лотка с вишневым блеском для губ. Ори взяла баночку, повертела в руках и, лукаво взглянув на Изо, нанесла новый слой. Он смотрел на нее с обожанием, которое не мог скрыть, хотя и пытался делать суровое лицо. — Что? — спросила она. — Ничего, — он наклонился и быстро, целомудренно поцеловал ее в уголок губ. — Иди сюда, ленивая ты моя. Она рассмеялась — тихо, звонко, счастливо. К ним подбежали Кику, Момоносукэ, Хиери и остальные. — Смотрите-смотрите! — закричала Хиери. — Изо-сан покраснел! — Мне просто жарко, — отрезал Изо, но руку Ори не выпустил. Они влились в толпу, и Ори, прижавшись к плечу Изо, смотрела на цветущую сакуру. — Ты жалеешь? — тихо спросил он. — Что связалась со старым воякой вместо молодого самурая? — Ни секунды, — ответила она, переплетая свои пальцы с его. — Ты дал мне то, чего у меня никогда не было. Покой. — Я думал, ты любишь только спать, — усмехнулся он. — Я люблю спать. Но с тобой просыпаться мне нравится больше. Кинимон, наблюдавший за ними издалека, тяжело вздохнул, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Цуру была права. Его девочка, выросшая без отца в тени войны, наконец-то нашла свой дом. Даже если этот дом — старый, гордый и ревнивый самурай с накрашенными губами и пистолетом за поясом. Ветер донес лепестки сакуры, и алая лента в волосах Ори взметнулась, коснувшись щеки Изо. Он поймал лепесток пальцами и, не скрывая улыбки, убрал ее непослушную прядь за ухо. — Пойдем, — сказал он. — А то твой отец прожжет во мне дыру взглядом. — Пусть смотрит, — лениво отозвалась Ори. — Ему нужно привыкать. Они ушли по дороге, усыпанной лепестками, — спокойная тень и вечное пламя, два воина, нашедших мир друг в друге, наперекор возрасту, чести и всему миру.