Пёс

                    Весь день после ужасов у ворот Близнецов она мотается в седле, перекинутая через него спиной к небу, как Мика когда-то, которого Пёс вёз так же с собой — только мертвого.       У неё кружится голова от удара — топор обрушился на неё и даровал жизнь, хотя должен был забрать, всегда забирал в руках Пса, — но вечером слабость отступает, туман сходит, словно с земли по весне, и тогда Арью ломает изнутри болью так, как черная немочь выворачивает тело прокаженного, она разбивает ладони о песок и землю, о грубую кору деревьев — но они ничего не чувствуют, и тогда она рвёт свои губы зубами в кровь, не ест, не пьёт, не спит — и ничего не чувствует тоже.       Её список становится всё длиннее, переполненный, тесный, имена наслаиваются друг на друга, смешиваются, — Фреев в нём особенно много, — и Арья отчаянно желает убить каждого прямо сейчас, но не может найти Иглу, поднять топор, дотянуться до камней у реки — и потому она только воет.       Пёс тогда подходит к ней вплотную и стоит, чуть расставив ноги, — тяжёлый, как утёс, тёмный и страшный, как обугленный остов дома после пожара, он возвышается над ней, заставляет вскочить испуганное, умное тело раньше, чем сама Арья может что-либо понять, — это не похоже ни на угрозу, ни на защиту, но потом она видит — Пёс не двигается, только плечи опускает ниже, будто нарочно подставляется, открывается для удара, он кривит живую часть лица и смотрит насмешливо — давай, можно, я ведь тоже в твоём проклятом списке, давай.       И тогда она бьёт, она наконец-то бьёт живое, что-то, что чувствует боль и отзывается на неё.       Кулаки у Арьи маленькие, острые и колючие, точно птичий клюв, — но ей самой они кажутся огромными, вмещающими в себе всё, что осталось от её матери, брата, имени, дома, безопасности, — она ударяет Пса в грудь, в живот, по рукам и ногам, туда, куда дотягивается снова и снова, сбивается, скользит, спотыкается о собственную ярость, — так не дерутся, а ломаются, — и в этой беспорядочности больше правды, чем в любом выверенном движении, это попытка выбить из себя то, что не помещается внутри.       Пёс морщится — кулак задевает шрам на ребре и Арья попадает прямо в место скопления застарелой боли, — но не отступает, только дыхание его становится тяжелее, глухое, как рычание, потому что таковы псы, потому что терпеть — это тоже форма верности; такие, как он не утешают словами, не говорят, что всё будет хорошо, потому что знают — не будет, — а лишь стоят и молчат, пока их бьют, если в этом есть нужда.       Она срывается быстрее, чем хотела бы: руки устают и дрожат, удары становятся пустыми, теряют вес, — и в какой-то момент Арья просто утыкается ему в грудь лбом, всё ещё пытаясь бить уже расслабленным ладонями, но не попадая, больше по инерции, чем по желанию, как будто тело не сразу понимает, что уже можно остановиться.       И тогда он, — Сандор-Сандор-Сандор, — кладёт ладонь ей на затылок, — тяжёлую, горячую, неловко-чуждую, — и держит.       Крепко.       Ровно настолько, чтобы она больше не падала.